От старых привычек не избавиться

<Семинар закончился, ты хотел бы сюда заглянуть?> Моб ушёл пару часов назад, что дало Теру возможность поспать ещё немного в отеле и прогуляться по берегу. Температура сегодня повыше, но ему всё равно пришлось надеть пальто на свой джинсовый наряд возрождения 70-х, что раздражает его донельзя. <Конечно! А мне можно? О-О> <Думаю, да.>

***

Автоматические двери впускают Теру в здание, где он почти сразу видит Моба — дожидающегося у ближайшего столба, держа телефон в руке. Они заходят в конференц-зал — размеры не поражают, но и маленьким его не назвать. По разным углам снуют кучки людей, которые обмениваются визитными карточками и пишут на обратных сторонах свою контактную информацию. Первыми они наталкиваются на человека, который их же и зовёт. Его речь, без сомнения, уже пересказывалась по тысячу раз, и его вид выдаёт утомление, словно последнюю неделю он только и делал, что без конца налаживал связи. Они с Мобом обмениваются визитными карточками, и Теру приходится объяснять, что он пришёл лишь за компанию. Тот всё равно отдаёт ему визитную карточку. — Кагеяма! — Их зовёт следующий человек, и Моб приветствует её, махая рукой. Они обмениваются любезностями, после чего она поворачивается к Теру: — Прошу прощения, — она протягивает руку, — мы ещё не знакомились. Теру берёт её за руку, но качает головой, добродушно улыбаясь: — О, я здесь не для конференции, я просто друг Шигео. — Ну, всё равно приятно, что вы пришли на такое нудное мероприятие, — говорит она профессионально сухим тоном. — Раз вы здесь не ради конференции, то, предполагаю, вы в другой сфере. Чем же вы занимаетесь? Связанная с экстрасенсорикой работа в правительстве? Консультант по борьбе с духами и эсперами-террористами? Раб зарплаты, который на хорошей неделе раз в день проверяет почту? — Просто госслужащий. — Просто госслужащий. Я бы убила за такой стабильный заработок. Вот, держите, — она вытаскивает визитную карточку, — на чёрный день. Теру берёт её и извиняется, что не может отдать ничего взамен, после чего та уходит поговорить с другими посетителями конференции. Оставшаяся часть вечера проходит в таком же духе, разнообразные люди обращаются к Теру, отдают по карточке и уходят, пусть он каждый раз и сообщает, что не работает в их сфере, а в 90% случаев даже не живёт в доступном расстоянии от их города. — Ого, — Моб рассматривает стопку карточек, которую тот собрал, когда они в наконец решают уйти, — у тебя даже больше, чем у меня. У тебя очень хорошо получается. — Не хочешь? — Теру протягивает стопочку. — Вряд ли они будут мне полезны. — Нет, спасибо, — отказывается Моб. Он бросает взгляд на Теру, потом опускает его. — Ты всё так же харизматичен. — Всё так же? — Теру шутит: — Ты таким меня и помнишь? — Да, — честно отвечает Моб. — Ты всегда меня впечатлял. Теру краснеет от неожиданного комплимента. — Да моя харизма твоей и в подмётки не годится. — Он чешет затылок: — Честно, ты всё делаешь в разы лучше меня. — Это в тебе тоже не изменилось. — Моб хмурится, когда произносит это, с раздражённым видом, и Теру ударяет как током. Краснеет он теперь не от комплимента, а от стыда. Моб почти никогда не раздражается. Этого хватает, чтобы сердце Теру тотчас защемило, а пальцы онемели от беспокойства. Это правда, Теру никогда не умел принимать комплименты, не от Моба. Он вечно только и сравнивал их обоих. Если подумать, то слышать такое всё время должно быть не очень приятно, разве нет? Теру вдруг чувствует себя как маленький ребёнок. — Извини. Мне не стоило… — Он мгновенно предпринимает минимизацию ущерба. — Но я говорю правду. — И оправдание. Теру не гордится многим, но ему хорошо известно о своём умении управлять кораблём социальных навыков на бурных волнах общения. Он не совершает ошибок. Любая бестактность делается намеренно, за последствия он отвечает. Эта оплошность сильно ударяет по его эго. От того факта, что он досадил именно Шигео, ему хочется зарыть голову в песок и умереть от нехватки кислорода. Моб смотрит на него, ничего не выказывая. — Не извиняйся, — наконец говорит он, и облегчение Теру не передать словами, — ты всегда говоришь мне комплименты. Мне просто хочется хоть иногда вернуть долг. Теру смеётся громко и с дрожью в голосе благодаря убывающему адреналину: — Ну конечно! Виноват. Ты прав, старые привычки тяжело усмирить. Почти сразу же он выбывает из реальности, переигрывая произошедшую сцену в голове и разбирая её по кусочкам, пока они уходят. Поэтому, когда Моб говорит: «Извини, если я тебя напугал», Теру отвечает не задумываясь. — Ты ничего не сделал, я просто не привык так лажать. Его глаза округляются, едва слова срываются с кончика языка. Никакого смягчения, никакого фильтра. Теру как будто говорил сам с собой, а не с единственным человеком, чьего признания так отчаянно жаждет. Это правда, но уж слишком искренняя. Моб не выглядит расстроенным или задетым. На самом деле, на его лице написано облегчение, прямо как на лице Теру несколько секунд назад, он только что забылся в собственных мыслях совершенно тем же образом. Всё-таки он никогда не был строг с остальными. И учитывая, как быстро он извинился за свою полностью оправданную реакцию… Возможно, у него с подростковых лет тоже осталось много чего недосказанного. Они обедают и после этого готовятся насладиться целым днём свободного времени и абсолютного отсутствия каких-либо планов. В итоге они оказываются в переулке со старыми зданиями, на одном из которых висят декорации прямиком из поздних 90-х. Лазертаг-центр с бирюзовыми столбами, блестящими табличками с векторным шрифтом и фальшивыми кустами спереди. Теру без ума. — Неплохое местечко, — невозмутимо говорит он. Моб тщательно рассматривает здание, после чего поворачивает голову к нему и кивает. Теру только это и нужно, чтобы решительно направиться вперёд через автоматические стеклянные двери. Как ни странно, в заведении есть несколько человек — молодая пара, которая закупается билетами на кассе, и отец с сыном, играющие в кран-машину недалеко от входа. Теру подходит ближе к кассе и бросает взгляд на доску сверху. На ней написано бесчисленное множество различных цен, зависящих от даты и времени, но учитывая, в какое время зашли они, сейчас единственная игра получается дешевле некуда. — Хочешь сыграть? Я заплачу, — предлагает Теру, когда подходит Моб. Пара впереди них, должно быть, слышит это, ибо они с энтузиазмом оборачиваются: — А присоединяйтесь к нам! С большим количеством народа будет веселее. Видя, как вокруг мало людей, Моб, похоже, соглашается из нежелания огорчать кого-либо, и Теру бросает наличные сотруднику с большей радостью, чем хочет показать. — Итак, — говорит работник, — у вас тридцать минут и сто жизненных очков. Если у вас заканчивается жизнь, вы выбываете из игры. Если не выбываете, то выигрывает тот, у кого осталось наибольшее количество очков к концу раунда. Всё поняли? Несколько игроков стоят у входа в арену, наряженные в жилеты с яркими мишенями на груди. Моб с любопытством рассматривает свою разноцветную лазерную пушку. Отец с сыном стоят напротив, и мальчик, который выглядит не старше восьми лет, с нервным предвкушением ёрзает на месте. — Извини, что твои мама с братом заболели в твой день рождения, но мы скоро с ними поиграем, хорошо? — говорит отец, пока мальчик притворно стреляет из своего оружия. — Ага! Я в следующий раз в них постреляю. Когда заканчивают рассказывать инструкции, работник пересчитывает игроков, и каждая пара входит в разные входы в тёмную арену с препятствиями. Теру подбегает к стене для прикрытия, прячась за ней, как герой экшн-фильма. Моб делает так же с гораздо меньшей эффектностью. — Мы ведь дадим мальчику выиграть, так? — спрашивает Теру. — У него же день рождения. У Моба сверкают глаза, и он кивает. — Отлично, — ухмылка Теру становится зловещей, — значит, мы должны уничтожить другую команду. Они встают и осторожно перебегают по арене от точки до точки. Вокруг темно, но каждый шаг и предмет обмотан ультрафиолетовой лентой, а стены раскрашены в отражающиеся от светодиодных ламп неоновые цвета. Игровая площадка большая, но они довольно быстро натыкаются на отца с сыном после того, как начинают передвижение. — Ой! — ахает ребёнок и нацеливается на Моба. Он тут же стреляет, и здоровье Моба быстро снижается. Всё было бы хорошо, разумеется, если бы не две вещи. Во-первых, на табличке со здоровьем мальчика светятся ослепляющие цифры: «30/100». Что значит, что другая пара взрослых пытается заставить его проиграть. В его день рождения. Во-вторых, у этих же людей теперь страшное преимущество, вследствие чего Теру с Мобом теперь придётся взять на себя ответственность расправиться с ними в одиночку. Что значит, что они не могут умереть здесь. В порыве самопожертвования Теру прыгает перед Мобом, с мучительным криком принимая на себя удары. Моб ахает, а ребёнок смеётся как маньяк, не прерываясь ни на секунду, пока здоровье Теру резко падает. Теру разыгрывает боль до предела, просто потому что может, и потому что часть веселья чего-то подобного состоит в том, чтобы воспринимать игру одновременно слишком серьёзно и абсолютно нет. Он ожидает, что ему придётся нырнуть в укрытие и ухватить с собой Моба, но едва он решается на это, как чьи-то руки берут его за плечо и за колени и поднимают. Теру нелегко впечатлить. Но его поражает, как у Моба каждый раз получается это сделать. Тот тяжело дышит, но несёт Теру, словно делал так уже сотню раз. Боже, если уж спрашивать Теру, то он бы за это и поручился. Однако его приоритет — придерживаться шутки, так что он стонет в притворной агонии, приложив руку к мишени, пока Моб бежит с ним в укрытие; спектакль Теру настолько заразителен, что аж зарабатывают от того беспокойный взгляд. Они добираются до ближайшей ниши, и Моб аккуратно опускает его на землю. Теру широко улыбается: — Где ты научился такой импровизации? — Работа на Рейгена требует некоторых вольностей. Теру хихикает, прикрыв рот ладонью. Чёрт, а ему весело. — Твоё здоровье… — говорит Моб до того, как тот успевает ответить, глядя на светящиеся цифры на груди Теру. «62/100». На груди Моба показано: «83/100». — Издержки войны, — пожимает плечами Теру. — Вот что реально плохо, так это здоровье того мальчика. Поверить не могу, что та парочка так серьёзно играет. Ему, типа, восемь лет. Лицо Моба мрачнеет: — Это непростительно. Теру улыбается до ушей и протягивает Мобу руку. — Ага. Пойдём убьём их. Они крадутся из угла в угол, пока не попадают на глаза двум другим взрослым. На их жилетах светится ярким цветом: «94/100» и «76/100». Теру быстро придумывает план — использовать Моба в роли приманки и атаковать их сбоку. Моб выступает вперёд с поднятой пушкой и стреляет. Мужчина стреляет в ответ. Теру не ждёт, когда женщина присоединится к кровавой бойне, а нацеливается на неё лазер-пушкой, быстро отнимая её очки. Моб сразу бежит в укрытие, как только Теру даёт о себе знать. Он заканчивает перестрелку с сорока оставшимися очками здоровья. Едва его замечают, Теру нагибается, и ему удаётся прыгнуть в новое место для укрытия незамеченным, пока пара гонится за ним. С этого момента начинается настоящая партизанщина, каждая команда выгрызает у другой по кусочку здоровья. Каждые несколько перестрелок Теру с Мобом пробегают мимо друг друга, обмениваясь между собой улыбкой, смешком или махом рукой. Они встречаются в одной из ниш, когда у них обоих мало здоровья, и Теру спрашивает: — Ну, как тебе? — Хорошо. — Несмотря на первоначальное нежелание играть, похоже, Мобу так же весело, как Теру. Постепенно к бою присоединяются отец и сын, и с ними Теру и Моб стараются нарочно промахиваться. Теру делает вид, будто мальчик просто слишком умело уворачивается и легендарные выстрелы Теру иначе всегда попадают в цель. Первым умирает мужчина, слишком сосредоточенный на нападении, вместо того чтобы как следует уворачиваться и прятаться от прицелов. Он громко ругается, испортив в остальном безобидное веселье детским приступом гнева, от которого Теру самому становится стыдно. Моб выползает слишком рано и в следующий миг оказывается под огнём женщины. Его и так скудное количество очков тут же доходит до нуля. Теру с криком выбегает, и Моб словно по команде медленно падает на землю. Теру с необычайной меткостью стреляет из пушки и доводит число на жилете женщины до нуля. У него самого осталось лишь пять очков, но он ковыляет к Мобу и берёт на руки его безжизненное тело. Он восклицает: — Почему?! Почему хорошие люди умирают молодыми?! — Он наклоняется к Мобу и мягко произносит: — А ты недурной актёр. — Моб лишь улыбается. Отец с сыном тогда выскакивают из убежища, и мальчик целится в грудь Теру. — Без лучшего друга я потерял всю волю сражаться. Мне не нужно пощады. Но пообещай, что когда убьёшь меня, то покончишь с этой бессмысленной жестокостью. — Я вернусь, — говорит мальчик, затем стреляет. Теру разыгрывает драматичную сцену смерти и параллельно укатывается со смеху от этих прощальных слов. В итоге он падает на спину, пока его рука ещё под спиной Моба, не переставая хохотать. Отец нагибается и протягивает руку Мобу, который вслед за ним протягивает свою Теру. Тот опирается Мобу на плечо и вытирает с глаз слёзы. Оба остаются чуть позади, когда уходят с арены. Моб спрашивает: — Что смешного? Теру до сих пор не взял себя в руки, и он не перестаёт хихикать: — Ой, я просто не ожидал… Ребёнок взял цитату из фильма и… Знаешь, вряд ли я смогу это объяснить. Просто поверь мне, это было очень смешно. Юный мальчик торжественно объявляется победителем после того, как беспощадно отнять у отца все очки здоровья, и когда с почестями становится покончено, отец благодарит Моба и Теру за сотрудничество. Они немного болтают, затем Теру с Мобом играют один безуспешный раунд за кран-машиной. Когда они уходят, солнце уже начинает спускаться за горизонт, и они проводят остаток вечера, гуляя по улицам и магазинам и ничего не покупая. Ужинают они в неизвестной никому дыре с пятью звёздами на предпочитаемом Теру приложении для отзывов, а на десерт любуются безоблачным ночным небом. Они проходят по переулку, который приводит их к краю города прямо перед морем. Широкая дорога вдоль берега и простор песка за нею окутаны тьмой, нетронутой городскими огнями, но их всё равно покрывает белый лунный свет. Вид прекрасен. Теру стоит чаще посещать океан. Они гуляют в приятной тишине с того момента, как покидают ресторан, но Моб внезапно прерывает её, когда они ступают между зданиями. — Ты тоже мой лучший друг. Сердце Теру замирает. Какое-то время они оба ничего не говорят, ожидая, пока другой не скажет что-нибудь, или раздумывая над словами. Наконец, Моб опускает взгляд на Теру, удивляясь, что тот так пристально на него смотрит. — Что ты сказал. Во время игры. Это была наигранная драма. Однако столкнувшись со словами без контекста, Теру обнаруживает, что в них есть истина. Честно ли это? Называть Моба, кого-то, кто знал его много лет в его подростковые годы, лучшим другом — с этим проблем нет. Но этот Моб, тот, с которым он вновь встретился, будучи взрослым, знаком с ним лишь малую часть его жизни. В душе Теру рад так его называть, но боится, что произнесённое вслух может оказаться слишком сильно. Может сломать некую неосязаемую часть его сущности. Моб смотрит на него в ожидании, и у Теру перехватывает дыхание. Моб знает его. Ему удаётся говорить с уверенностью что угодно. Для него это не игра и никогда не была. — Я говорил правду, — в итоге отвечает Теру. Ибо это так. Ибо ему всегда остаётся лишь поспевать. Моб улыбается сам себе. Если бы Теру мог поймать этот взгляд и оставить себе, то так бы и сделал. Они бегут по дороге вдоль моря и смеются, задыхаясь, едва достигают противоположной стороны. Они перешагивают через полосу морских растений и доходят до пляжа, и к Теру подкрадывается мысль, что ему не хочется ступать на песок и портить туфли. С другой стороны, он хочет, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, так что он бросает всю тревогу и прыгает на берег. Моб берёт протянутую ему руку и присоединяется к Теру. Их пальто колышутся под дуновением морского вечернего ветра. — Боже, тут так красиво, — говорит Теру, когда они оба стоят на пороге между мокрым и сухим песком. — Искупаемся? Теру моргает в ступоре, затем смеётся. Как необычно, чтобы Моб шутил. Каждый день Теру узнаёт что-то новое о нём взрослом. Он надеется, что никогда не прекратит узнавать. Они идут по краю воды. Их ноги шагают с влажными, мягкими шлепками по блестящему тёмному песку. Клеши Теру впитывают в себя холодную морскую воду. Он совсем не против. Они идут молча, лишь шум волн обогащает тишину. Идут они близко, так близко, что время от времени их плечи касаются друг друга. Через четыре километра им встречается причал. Он выделяется на фоне моря как деревянная тропинка к луне. Теру кладёт руку на один из деревянных столбов. — Пройдёмся по причалу? Моб кивает. В это мгновение резкий звон телефона прорывается сквозь тихую атмосферу. Моб округляет глаза и вытаскивает телефон из кармана. — Это от мамы, — говорит он. Теру делает жест, чтобы он взял трубку. — Привет… а. Нет, он ещё в Приправном… Наверное, на собрании задержался… Мм… Хорошо… Тут весело… Ага. … Так лучше… Да, он так и сделал… Я не против… Хорошо… Понятно… Ага… Давай… Увидимся… Пока… Я тоже… Пока. Теру облокачивается о деревянный столб и мягко улыбается: — Как миссис Кагеяма? Моб засовывает телефон обратно в карман: — Нормально. Извини. — Да пустяки. — Теру отталкивается от столба: — Чего звонила? — Я сказал, что мне было одиноко, до того как ты приехал. Так что она позвонила спросить, как дела. Они идут по причалу. — Как мило. Вы часто общаетесь? — Где-то раз в неделю. У Теру сжимается сердце. Сам он несколько лет не говорит с матерью. — Она хочет, чтобы ты поскорее приехал в гости, — добавляет Моб. — Я? С-серьёзно? Моб кивает: — Ты ей нравишься. Папе тоже. Они доходят до конца причала, но вместо того, чтобы повернуть обратно, Теру садится на край, болтая ногами над водой. Моб присоединяется к нему, положив подбородок на колени. — Мне нравилось вас навещать, — признаётся Теру в уязвимый момент, глядя вниз на воду. — Мои-то предки никогда не приезжали домой. Я, э… — Он смущённо улыбается, бросая взгляд на Моба: — Мне очень нравилось с вами есть. Особенно завтрак. Это было так… ну, приятно. Ему не хочется вдаваться в подробности, например, как из-за тёплой утренней вялости вместе с лучами солнца, которые пробивались сквозь занавески, Теру никогда не хотелось уходить. Как тихий шум телевизора, игнорируемый семьёй в пользу лёгкой беседы, никогда не казался настолько уютным в его одинокой квартире. Как пижама и всклокоченные волосы Моба казались неким секретом, на которое лишь они оба имели право. Секрет, который Теру так посчастливилось знать. В трудные, одинокие времена он вспоминал эти утренние мгновения как ориентир, чтобы доказать себе, что простая жизнь в близости с кем-то не была невозможной. Что нечто подобное могло существовать для него на постоянной основе, не в отдельные моменты. — Мне нравилось, когда ты приходил. — Ты ведь ещё от меня не устал? — Теру ухмыляется и легонько стукается о него плечом. Моб какое-то время смотрит на него с нежной улыбкой, словно изучает лицо Теру. Они сидят всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Боже, как он близко. — Ещё нет. Теру смеётся. Его смех подчёркивается долгой тишиной. Теру мысленно борется с собой — делиться или нет. Во взрослые годы он научился держать язык за зубами, но с Мобом Теру только и хочется, что изливать ему душу, чтобы тот так ласково брал её себе на руки. Теру говорит импульсивно. — Я не общался с матерью с института. С отцом тоже. Теру сглатывает, не зная, стоит ли ему продолжать. В любом случае Моб не заставляет его, просто сидит и слушает, о чём он выберет говорить. — На самом деле, это даже забавно, я тоже где-то раз в неделю писал им или звонил, даже когда был подростком. Но, гм… обычно мне никто не отвечал. Моб заметно напрягается. Может, Теру стоило помолчать. Он смеётся, пытаясь разрядить обстановку: — Ну, что теперь поделаешь. — Им нельзя было так тебя оставлять. У Теру падают плечи, и он слабо сжимает руки. — Да мне самому неприятно. Просто— всё это так сложно… Он вечно ходил по струнке. Вспышка гнева в ответ на их сообщения. Мы перевели деньги. Постриги волосы. Не вздумай, что нам не видны твои банковские переводы. Верни этот ковёр. Мы выбрали Кориандровую старшую. Приготовься собирать вещи на следующий месяц. И отчаянное желание чего-то большего следом. Чего угодно. Ночи, когда он ругал их на чём свет стоит, обещания никогда больше не заговаривать с ними. Утренние часы, проведённые за бесплодными попытками позвонить, каждый гудок после чего всё крепче и крепче стискивал его сердце. И он никогда не знал, почему. Сперва обычное «они заняты на работе» удовлетворяло его любопытство. Но спустя столь долгое время это оправдание стало терять полномочия. У кого нет времени звонить своему ребёнку раз в неделю? Раз в месяц? — Мои родители обеспечили мне всю жизнь, — Теру чувствует, как с каждым словом плотина эмоций в нём готова прорваться, — они разрешили мне самому выбрать карьеру… но всё равно, они отняли у меня самые основные свободы… а я их почти не видел. Они почти со мной не связывались. В моём-то возрасте… до самого института… Я ничего не понимал. Волны слабо толкаются о балки причала. Чёрные как смоль и сверкающие под лунным светом. Выглядят меланхолично и чуть ли не пугающе — эта чернильная темнота, которая словно готова утопить тебя. Столько незнакомого под тонкой поверхностью воды. Моб молча наблюдает за ним. — После школы я около двух лет оставался в Америке. Что… Ну, ты знаешь, они там тоже жили. Но они ни разу со мной не виделись. Не в мой первый день в институте, не в выпускной… Я посмотрел в интернете, у них рядом проходила конференция для их компании. Они даже не сказали, что там будут. Так что я купил билет на самолёт. И я пришёл к ним домой. Он помнит это так, как будто это было вчера. Их лица, когда они впервые увидели его на пороге своего особняка. Он никогда не сотрёт эти выражения из своей памяти. — Теруки?.. — Э… Привет, мам, пап. — Теру поднимает руку: — Я могу войти? Его родители настороженно смотрят друг на друга, после чего отходят в сторону, с трудом смирившись. Они сидят за обеденным столом. Он огромный. Теру здесь не вырос. Сейчас у него едва ли остались воспоминания о доме, в котором он провёл детство. — Я видел, что у вас была конференция рядом с моим институтом. Вы не хотели со мной встретиться? — Мы не пошли… — Мы подумали, что ты и так занят с парами… Они говорят одновременно и обмениваются неловкими взглядами, когда вставляют каждый противоречивую историю. После их ответа Теру наполняет глубокая безысходность. — Когда я пришёл, они были совершенно не рады меня видеть. Я спросил, почему они не пришли со мной встретиться, но их ответ был таким явным оправданием… Я просто стал спрашивать всё подряд, надеясь, что они будут честными. Я не знал, что ещё делать. Мне просто нужно было знать хоть что-нибудь. — Почему вы никогда не отвечаете на мои звонки? — Вы никогда не навещали меня, ни в средней школе, ни в старшей, ни разу. — Я рад, что вы финансируете мою жизнь, правда. Но мне-то больше всего хотелось, чтобы вы просто в ней были. Мне до сих пор этого хочется. — Вы на меня злитесь? — Что я сделал не так? — В конце концов мама просто разрыдалась. Они ни на что не ответили, по крайней мере, не прямо. Моему отцу в итоге пришлось увести её в спальню. Теру пытается пойти следом, но ему очевидно, что его не ждут. В итоге он оказывается на несколько шагов вне столовой, в гостиной. В ней ярко, красиво, чисто и элегантно. — В гостиной… всё было так чисто и стерильно, но в одном месте прямо на полке было одно-единственное фото в рамке. — Теру держится за колено мёртвой хваткой, уставившись на зыбь воды. — На фото был я. Что мне об этом думать? Меня любят или презирают? — Наконец, мой отец вернулся. Я снова попросил его сказать правду. Мне просто хотелось знать. — Почему? Пожалуйста. Просто скажи мне. Хоть это ты мне обязан. Теру печально улыбается: — И он сказал… — Он проглатывает комок в горле: — «Потому что мы тебя боимся». — Он прижимает к себе колено. — Почему? Из-за моих сил? Бред какой-то. Мои силы… Да это ничто. — Но— что? — Это такой абсурд, что Теру готов засмеяться, но в его голосе звучит отчаяние. — Мои силы… Я не опасен. Я могу их контролировать. Я— Я не— — Теруки. Я вынужден попросить тебя уйти. — Они что, так сильно контролировали меня в детстве, чтобы убедить себя, что у них была власть надо мной? Чтобы убедить меня в этом? Я мог только догадываться. Я до сих пор не знаю. — Простите, — говорит Теру. Даже если слова не подходящие. Он не знает, что ещё сказать. — Я перестал принимать их деньги. Может, я так бунтовал, пытался убедить их, что я человек. Ответственный взрослый, который может ручаться за свою жизнь. Кто-то, кто… кто-то, понимаешь? Не что-то. Но я так и не добился никаких ответов. Они до сих пор не отвечают на мои звонки. И… — Комок в горле, который он пытался подавить, пробивается наружу, но его отвлекает картина слева. Моб сидит, прижав колени к груди, и с его щёк тихо падают слёзы. Теру столбенеет. А затем его словно поражает громом. Силы Шигео. Он понимает. Из всех людей в мире, возможно, никто на Земле не способен понять его больше. Даже если его родители никогда не боялись — боялся его брат. Учитывая, как прошла жизнь Теру, возможно, Моб точно знает его чувства. Возможно, ему никогда не узнать, каково это. Это неважно. В любом случае он понимает. При этом виде слёзы Теру невольно проливаются наружу, и он обнимает Моба. Моб прячет лицо в плече Теру и обнимает его крепко-накрепко. Они продолжают сидеть, вцепившись друг в друга, под нежным лунным светом и над тёмными, тёмными волнами океана.

***

Следующим утром они просыпаются на противоположных краях кровати, и в груди Теру щемит от совестливого желания снова взять Моба за руку. Прижать его к себе. Он не хочет об этом задумываться. После того как сходить в душ и переодеться, он видит на балконе Моба, который стоит в футболке, пижамных штанах и с накинутой на плечи курткой, и наблюдает за морем. Теру глядит на него из комнаты, осязаемая, но невидимая стеклянная дверь как барьер между мирами. Он знает, что смотреть так в упор странно, и что если его поймают, то ему долго придётся объясняться. Но он не может ничего с собой поделать, особенно когда Моба окружает такой восхитительный пейзаж. Он пересекает стену между ними и ступает наружу. Сегодня тепло. — Доброе утро, — приветствует Моб. — Утречка. Теру опирается о парапет и бросает взгляд на воду — их неизменного компаньона в течение всей поездки. — Я пообещал обед человеку с семинара, но я буду с тобой на завтрак и ужин. Надеюсь, ты не против. Теру монополизировал бы всё его время, если бы была возможность. — Конечно нет. Раз ты будешь со мной на завтрак, пойдём куда-нибудь? Моб кивает.

***

Выбор падает на ресторан в американском стиле в нескольких кварталах от гостиницы. Деревянные столы украшают вазочки с лилиями и тканевые салфетки в жёлтую клетку гингем. Сквозь окна просачивается солнечный свет. Теру заказывает вафли с горами свежих фруктов. Моб просит обычный омлет. Несмотря на то, что они третий день вдвоём отдыхают на берегу, это первый завтрак, который они едят вместе с тех пор, как воссоединились. Теру перебирает воспоминания с прошлой ночи и вновь чувствует тот расслабленный уют, который ему всегда давал завтрак с его семьёй. — Можно попробовать? — спрашивает Теру, указывая вилкой на тарелку Моба. Моб кивает, и Теру ожидает, что он отклонится назад, чтобы у того был свободный доступ к еде. Вместо этого он отрезает крупный кусок, который протягивает Теру на вилке. Лицо Теру заливается краской. Стоит ли… ай, не надо забивать себе голову. Он наклоняется вперёд и откусывает кусок. Моб аккуратно вытаскивает вилку из его губ, и Теру так ошеломлён, что почти не чувствует вкуса омлета. — Вкусно? — спрашивает Моб. Теру заглатывает и еду, и нервы: — Очень. Хочешь попробовать мой? Моб кивает, и Теру отрезает ему наилучший кусок, который способен соорудить. На долю секунды его охватывает адреналин — стоит Теру ли просто кинуть его на чужую тарелку, как последнему трусу? Нет. Он берёт себя в руки и поднимает вилку к губам Моба, который съедает кусок точно таким же образом. Теру отнимает прибор и ждёт, затаив дыхание. — Ням. Неважно, какие эмоции пробуждаются в нём после этой сцены. Теру с трудом удаётся захоронить их, запереть под замком своего сознания и выбросить ключ куда подальше. В последнее время он часто так делает. Если у него ещё есть голова на плечах, то он продолжит так делать. Нет причин открывать ящик Пандоры. — Ты точно не будешь жалеть, что пропустил сегодняшний семинар? — спрашивает он, возвращаясь к еде. Моб кивает: — Обеда достаточно. Налаживать связи более важно. — Не знаю, налаживал ли я их когда-нибудь, — признаётся Теру. — В институте? — Ну, я просто завёл парочку друзей. — Мне кажется, друзья — лучшие связи. С этим и не поспоришь. — Они тоже все дизайнеры? — спрашивает Моб. Теру кладёт подбородок на руку: — Ага. У большинства получилось найти какую-то работу в индустрии. Похоже, у них дела идут хорошо, хотя не то чтобы соцсетям можно сильно доверять. Но они все уехали из Нью-Йорка. Там просто ужасно дорого. — Кто-то переехал сюда? Теру съедает одинокую клубнику: — Нет, они все ещё в штатах. Но мы всегда говорили о том, чтобы они приехали. — Я буду рад с ними познакомиться, если они соберутся.

***

После завтрака они возвращаются в гостиницу и отдыхают, пока не наступает час, когда Мобу пора уходить. Он покидает номер с обещаниями не опоздать на ужин. От нечего делать Теру берёт свой скетчбук на балкон, заодно притаскивая с собой стул. Он делает наброски разнообразных идей для костюма Моба на свадьбу. Пара винтажных моделей, пара более современных; — зарисовки с идеями для материалов. Постепенно он теряет счёт времени, соединяя все части друг с другом с великой заботой, дополняя детали и даже вырисовывая в пустых лицах черты Моба. На полях, а потом на целых страницах он делает перерывы между набросками для костюмов и оставляет простые рисунки с ним. Не думая о деталях, он следует инстинкту и повадкам дизайна, чтобы рисовать Моба с наибольшей эффективностью — всего несколько форм и линий. За этим занятием он тратит не один час, изображая между двумя или тремя черновиками для костюма Моба его же портреты. Возвращаясь в реальность, Теру поражается изящности собственных рисунков. Они кажутся подходящими — простота со скрытыми в ней деталями и годы тренировок под каждой линией. Всё для изображения человека, который выглядит так просто, но заключает в глубине невысказанную многогранность. Теру не задирает нос по поводу своих работ, но эти рисунки он рассматривает с благоговением. Когда он поднимает взгляд, то небо уже оказывается окрашено закатом в оранжевые и розовые оттенки. Моб ступает через балконную дверь. Теру не слышал, чтобы он входил. Чёрные волосы Моба окаймляются светящимся гало под лучами заходящего солнца. Глядя на его подобие, Теру чувствовал благоговение. Видя перед собой подлинник, он чувствует трепет. Неземной. Вот как он выглядит с этим гало вокруг головы. Как разрушающий миры ангел. Как катастрофа. — Ты рисуешь? Теру, можно сказать, находится в ином измерении, охваченный дурманом вдохновения и ослепительным сиянием восхищения. Он поднимает скетчбук. — Наброски для костюма. На свадьбу. Моб притаскивает стул и аккуратно берёт у него книжку. Он пролистывает страницы, пока Теру указывает на детали и идеи в каждом наброске. Теру не стыдно показывать Мобу свои работы. Он сомневается, что чувствовал бы себя так с кем-либо ещё в мире. — Обычно меня тянет к винтажу, — Теру указывает пальцем на скетч, — мне кажется, у меня есть склонность работать больше над силуэтами из семидесятых, просто потому что они более уникальны, да и у меня ноги в них смотрятся длиннее. Но… тебе, я думаю, подойдёт что-то более современное. Плюс, так ты сможешь носить его почаще. Моб просто переворачивает страницы, глядя на каждую с тем же благоговением, которое до этого чувствовал Теру. Он не комментирует рисунки, которые явно похожи на него, но не жалеет времени на то, чтобы рассмотреть каждый, проводя пальцами по краю бумаги. — Так как это будет в январе, думаю, тебе больше всего подойдёт более плотная ткань из шерсти. А может, я загоняю вперёд. Ты хочешь смокинг? Хотя нет, не отвечай; ты разобьёшь мне сердце, если скажешь да. Ээ… Я не стал выбирать пикообразные лацканы, и вряд ли тебе подойдёт двубортный костюм, но если хочешь, я могу нарисовать что-нибудь. Теру чувствует, что начинает болтать, но Господи, он просто обожает говорить о моде. Он обожает сложные детали, разнообразие, язык линий, скрытый в каждом шве и выемке. Для него одежда — это не что-то, что ты носишь, а вторая кожа — безмолвное самовыражение, олицетворяющее креативность хозяина и его комфорт. Одежда — это послание и связь с миром и людьми вокруг. Она является способом обозначить собственное я. Способом связи. Возможностью проявить уверенность, свободу и индивидуальность. Теру всегда желал, чтобы его заметили. Напомнить себе, что он чего-то стоит. Он не получал этого дома, поэтому выискивал в мире, у кого угодно. Когда он был в четвёртом классе, девочка вышила во время перемены цветочек на рукаве его школьной формы. В помещении, полном однообразных учеников начальной школы в серо-коричневых свитерах и синих штанах, он почувствовал огонёк во тьме и способ сказать: Смотрите. Я здесь. Глубоко внутри Теру всегда знал, что без сверхсил он ничто. Но в отличие от сил, одежда — не способ выпендриться, по крайней мере, не для него (или, по крайней мере, не в той же степени). Они — продолжение себя. Отображение внутреннего в оболочке. Способ обнажить сердце на рукаве свитера. Это то, почему он пошёл на дизайн. Почему мастерит и шьёт. Ради достижения результата. Ради эйфории от хорошего труда. Ради удовольствия при завершении работы. Чтобы сделать шаг в мир и заявить, уверенно, безоговорочно, вот он я. Вот всё, что я люблю. Вот моя свобода, и вот моё наслаждение. — У тебя есть предпочтения насчёт покроя? Костюм для Моба — не просто задание, требующее своевременного завершения. Может, это началось и с порыва, но сейчас это нечто большее. Оно всегда было предназначено для большего. Даже если он попытается, Теру не может создать костюм для кого-то настолько близкого, не вшив в него кусочек своей души. Сделать его правильно — это способ Теру сказать: Спасибо, что меня видишь. Я тоже вижу тебя. — Я целиком тебе доверяю, — говорит Моб, после чего отдаёт скетчбук. Он сделает всё как надо.