Лисья нора

Баскетбольная площадка — это множество звуков. Удары мяча — неравномерные: дриблинг, передача, бросок. Доля секунды, когда уже знаешь, что промахнулся, но мяч ещё лениво замирает, не решаясь упасть на землю. Скрип кроссовок, чужое дыхание — близко, над самым ухом. Если закрыть глаза и просто слушать… — Сыграем? — Хайзаки перегораживает дверной проем, расставляя локти. Не позволяя отказать себе в этой просьбе. Он и так уже облажался, не уловив, когда Кисе заметил его присутствие. Теперь — только делать вид, что так оно и было задумано. — Я устал после тренировки, — проскользнуть мимо Хайзаки — без шансов, так что Кисе просто растерянно стоит, прижимая мяч к груди. Сам Хайзаки выкрутился бы. Швырнул этим самым мячом в лицо, добавил ногами и смог бы убежать за территорию школы, не считаясь с охраной. Но этому не хватит смелости. — Я буду нежным, — обещает он. Машинально трогает кончиком языка разбитую нижнюю губу. Кисе морщит нос и хмурится. А потом вдруг ударяет мячом об пол и кидает его в кольцо. Секундная тишина и шелест сетки. — Я начал, а ты собираешься ждать свистка? «Сука, — думает Хайзаки почти с удовольствием, — какая же ты мелкая сука». Дёргает галстук — спортивной формы у него с собой нет, но сойдёт и так. Как будто они собирались играть — о нет, это совсем другое. Один на один — это очень легко. Кисе боится быть рядом с ним. Боится повернуться спиной, поставить локоть, посмотреть в лицо. И Хайзаки чувствует себя гончей, которая прижимает к земле затравленную дичь. Отступление, отступление, бегство, шелест сетки, трехочковый. Сука Кисе Рёта. — Что я получу, если выиграю? — А ты уже стал достаточно смелым, чтобы что-то требовать? — Раз я трачу на тебя свое время, то должен что-то получить, разве нет? Шаг вперёд, обманное движение, никакой передачи не будет — отдавать мяч некому. Но Кисе машинально дёргается в сторону и теряет целую секунду времени. — Не боишься, что «что-нибудь получить» могу я? Он красивый. Тут Хайзаки себе не врёт: Кисе красивый. Даже со слипшимися от пота волосами. Даже в форменной не по размеру майке. Что-то в нем есть такое, что нельзя содрать вместе с дорогими шмотками. В том, как его пальцы касаются мяча, в линии ключиц, узких запястьях — синеватые венки тонко вычерчены под белой-белой кожей. Хайзаки пялится как идиот и теряет мяч. — Хватит? Или сделать тебя ещё раз? — Кисе все ещё закрывается от него мячом, не позволяя приблизиться, но теперь выглядит уже не таким испуганным. Самое правильное — ударить его. Что ещё можно сделать, когда тебя так нагло рассматривают? Но они вдвоем. Никакой благодарной публики, перед которой нужно держать лицо. И то странное теплое ощущение внутри, так похожее на злость, переплавляется во что-то иное. Азарт. Как далеко можно будет зайти. Зарыться в эту лисью нору в надежде выволочь из нее дичь и не задохнуться самому. — Ну, и чего ты хотел бы? Загадывай, чтобы я оставил тебя на неделю в покое, и если я буду в хорошем настроении, то, может быть, уйдешь отсюда целым и не пропустишь завтра зачёт. — С чего ты взял, что у меня зачёт на этой неделе? Это провал. Почва не просто уходит из-под ног, она осыпается со всех сторон яростной лавиной. — Десять минут, — вдруг добавляет Кисе, не выдерживая долгой паузы и больше не стараясь добиться ответа. — Что «десять минут»? — Ты мне должен десять минут. За то, что проиграл. — Ну? И что это значит? Хайзаки готов к чему угодно, но не к тому, что его вдруг возьмут за плечо и подтолкнут в сторону раздевалки. Кто вообще поверит, что он держит свои обещания? Кто будет так спокойно таскать его за рубашку? Ебучий Кисе Рёта. Чокнутая тварь. — Десять минут, — повторяет ему Кисе, демонстрируя запущенный на телефоне таймер. — Не шевелись. — Что за хуйня? — Хайзаки падает на скамейку и упирается ладонями в холодное крашеное дерево. — Не шевелись — это значит, совсем, — пальцы Кисе касаются его губ. Пахнущие пылью и резиной мяча. Хайзаки уворачивается от них, старательно изображая брезгливость. А потом замирает. Таков ведь был договор. — Ладно, — произносит Кисе с нечитаемым выражением лица. И уходит в душевую. Несколько десятков секунд Хайзаки мечется между желанием потащиться вслед за ним и обещанием сидеть неподвижно. Под ногти забивается краска — сидеть спокойно без мелких движений все равно никогда не получается. — Теперь лучше? — пахнущие теперь уже мылом пальцы вновь ложатся на губы Хайзаки. Он издает в ответ тихий звук, похожий на собачье рычание. Нижняя губа затянута сухой кровящей корочкой после недавней драки. Зато синяк на скуле прошел совсем быстро. Но Кисе все равно находит его. Смахивает с лица Хайзаки густую челку, обводит кончиком пальца невидимые линии на коже. Возвращается вниз, давит на губы, требуя пропустить дальше. Хайзаки оскаливается, демонстрируя резцы. Их тут же пробуют подушечкой пальца. У Кисе красивые пальцы. Какие-то до омерзения красивые. Узкие фаланги, сухие суставы, розовые ногти, тонкая кожа. Словно фарфоровая кукла, вызывающая непреодолимое желание сломать ее — горячее до сухости во рту. Хайзаки зажимает эти пальцы зубами, но не до боли. Только предупреждение. Кисе все равно испуганно ойкает. Как девчонка, решившая погладить бездомную собаку. Пальцы пропадают. — Это типа... Какое-то извращение? Ты извращенец, Рёта? — Хайзаки облизывает губы, как будто всё ещё ощущая прикосновение. — Какое тебе дело? Ты тут только на десять минут, — оставив в покое его лицо, чужие руки берутся за галстук. Затягивают его под самое горло. Как у хороших мальчиков. Ещё чуть-чуть и натуральная удавка. Но Кисе останавливается, не переступив грань ни на четверть дюйма. Хайзаки есть дело. Что у Кисе на этой неделе контрольная по математике. Что Кисе ходит из школы с новой девчонкой. В каком тупом журнале снова напечатали фотографии Кисе. Да, нужно будет купить этот журнал и... И сделать с ним что-нибудь, явно говорящее, что Кисе Рёта всех буквально заебал. Задрочил до невозможности, тупая глянцевая тварь с идеальными тонкими пальцами. — Не двигайся, — напоминает Кисе. — Ты же в курсе, что твои десять минут однажды закончатся и я смогу тебе въебать? — галстук всё-таки ощущается как удавка и горло пересыхает. — Ты же здесь не за этим, — возражает Кисе. Возражает мимоходом, даже не глядя в лицо. Копошится в волосах Хайзаки, заправляя их за ухо. Трогает сережки в ухе. Щелкает одним из стальных колечек, осторожно вытягивая. Хайзаки вздрагивает — от звука, не от боли. — Прости, — поспешно пугается Кисе. — Это что-нибудь означает? На его ладони лежит одна из серёжек. — По-твоему, я девка, чтобы это что-то для меня значило? Просто мусор. Как и ты, — мстительно добавляет он. — Ага, — Кисе кивает, совершенно не впечатленный этим выпадом. Вытаскивает серебряный гвоздик из собственного уха и застегивает на его месте колечко. Нужно сказать что-то унизительное, но ебучий галстук так стягивает горло, что не выдавить и слова. — Не шевелись, пожалуйста, — Кисе вновь склоняется над ним, почти заехав локтем в лицо, косточка запястья касается скулы. Прохладные пальцы трогают кончик уха. И не происходит ничего. Он просто отстраняется, вызывая острое желание, словно на приеме у врача, спросить — и это всё? А как же ощущение боли? Неосторожные неприятные касания чужих рук? И почему так быстро? От звука таймера вздрагивают оба. Десять минут истекли. Хайзаки резко встаёт, всё ещё ощущая под ногтями содранную со скамейки краску. Кисе шарахается назад. Словно есть, куда бежать. — У тебя была возможность купить себе целую неделю без меня. Ты ею не воспользовался, — шепотом произносит Хайзаки. Позволяет себе почти коснуться губами светлых влажных волос. Кисе пахнет мягким парфюмом. Не грязью спортзала, а чем-то нежным, обволакивающим и ядовито проникающим в лёгкие. Идеальная безупречная тварь. Хайзаки отстраняется от него рывком, судорожно вдыхает, словно с усилием выдернув себя из-под воды. И выходит из раздевалки. Медленно. Нельзя показывать слабость и бежать. Ухо не болит. Старый прокол, украшенный теперь серебряным гвоздиком. Это — вещь Кисе. Все обязательно заметят и поймут. Будут знать, как они двое оставались наедине и трогали друг друга руками. Нет, не так. Кисе трогал, а Хайзаки нихуя из этого не досталось. Все равно нужно снять, уничтожить улики, перестать нервно дергать себя за ухо пальцами, словно блохастая псина. Но проще сделать это дома. Перед зеркалом. В душевой. Где-нибудь, где легко будет убедить себя, что все это до сих пор нормально. Нормально знать, что у Кисе математика. Знать, как ощущаются его пальцы на губах. Как он пахнет. Как можно до слабой боли сжимать в ладони крошечную серёжку, опуская вторую руку все ниже и ниже. Ведь всё равно никто об этом никогда не узнает. Никто, кроме них двоих.