Проблемы обстоятельств

Арсений не знает, почему он это сделал. На протяжении всего разговора с Антоном он чувствовал себя донельзя тупым и беспомощным. Возможно, это была жалкая попытка вернуть контроль над ситуацией. Возможно, единственным, что он мог сделать. Но что можно сказать совершенно точно — это не было обдуманным решением. Он не думал ни мгновения, это уж точно. Просто сократил расстояние, приподнялся на носочки и поцеловал окончательно потерявшегося в этой жизни Антона. Хотя больше врезался губами в чужие, чем поцеловал. Но сделал это сам. Рациональность, отдавшая Богу душу ещё в номере, явно не могла его остановить. Но ни четырнадцатилетка, ни какое-то там подсознание в процессе участия не принимали. Так что всё сам, да. За это своё опрометчивое решение он платится сразу же, потому что его от себя отталкивают. Ещё и сильно так, что спиной в стену врезается. Этот щелчок по носу от судьбы сразу же в себя приводит, но вот способность выражать свои мысли с помощью устной речи возвращается не сразу. Поэтому Арсений просто замирает. Антон же тоже застывает, даже рук не опускает, словно всё ещё готов обороняться от посягательств обезумевшего альфы. Дышит загнанно и смотрит исподлобья: — Ты чего?.. А Арсений не знает, чего он. — Прости, я просто… Я должен был спросить. — А, то есть ты теперь решил активным согласием озаботиться?! Так поздно уже. — Ша… Антон… — Стой, где стоишь. Выдыхает Антон, руки и взгляд опуская: — Просто не надо меня жалеть. — Что?! — уже в который раз за последние пять минут Арсений чувствует себя полным кретином. Надо как-то сбавить обороты, конечно. — Ну, то есть ты не должен это делать, потому что… — Потому что что? — Ты сам сказал, что не хочешь, — жалостливо тянет Антон, глаза поднимая. — И не должен. — Когда я это говорил? — Вчера! — Господи, — выдыхает Арсений, потом едва ли не смеётся вслух. А это уже истерика подкатывает. Антон же это подмечает, хмурится обиженно и как-то совсем по-детски губу выпячивает. Но в этот раз уже Арсений не даёт ему заговорить: — А что я должен был тебе вчера сказать? Вернее, не так, что бы ещё ты вчера от меня услышал? Антон на него глядит с нескрываемым подозрением. Он ему отчего-то верить не собирается. Так что Арсений продолжает: — Нет, ну серьёзно. Что я должен был вчера сказать? Что, да, погнали, я тоже хочу, ведь это так разумно: заниматься сексом, когда оба не соображаем. Я сказал то, что должен был сказать, — под конец почти срывается на крик. — Арс… — Не перебивай. Жалею я его, тоже мне. Я похож на человека, который будет кого-то целовать из жалости, серьёзно? Я, может быть, себя жалею. Ты стоишь тут весь такой… Шастун. А я всё ещё без понятия, что мне делать. Так что, да, надо было спросить. Но я тоже, знаешь ли, не железный. Закончив, он и без скоропостижно скончавшейся рациональности понимает, что ведёт себя как последнее мудло. Пришёл посреди ночи, с толку сбил, а теперь ещё и наорал. Ну просто десять из десяти. И собирается было начать за это вновь извиняться, но Антон ухмыляется как-то кривовато: — Ну, так спроси. — Что?.. — Я говорю: спроси. — Ты имеешь в виду… — Бля, Арс, тебе наверняка не раз говорили, что умный. Так вот врали безбожно. Ты тугой… — Я… — Поцелуй меня уже, говна кусок. Вот так выглядит акти… Да, Арсений тоже считает, что именно так и выглядит активное согласие, а потому, да, целует. И это оказывается намного проще, чем говорить. *** Первый поцелуй у них выходит каким-то странно скромным и почти неловким. А Антон будет до конца жизни считать именно его первым, потому что тот клевок в расчёт брать — себя не уважать. Арсений срывается с места так резко, что Антон даже не сомневается: его сейчас в стену впечатают. Волной чужого жара обжигает с головы до ног. Он ведь сам ему отмашку дал. Буквально. Чужой запах меняется, становится острее, жёстче. Разбавлявшие его сомнение и страх исчезают, и он становится чистым, настоящим. Да и сам Антон уверен, что сдерживаться не станет и не сможет, обовьёт руками, к себе прижмёт, всего себя подставит. Но происходит всё совсем не так. Арсений замирает, оказавшись почти впритык, руками, которые поднял, чтобы за лицо обхватить, так и не касается кожи. Они остаются на расстоянии сантиметра, но Антон и без того их чувствует. Горячие, охуенные, широкие. И чужие губы на своих чувствует. Его целуют томительно-нежно, неглубоко. И он, нахер, теряется. Ему кажется, что он и вовсе никогда раньше не целовался, а потому без понятия, как это делается. Но нет. Он просто никогда не целовался с Арсением. Охереть. Арсений. Он целуется с Арсением. Охереть. Это же… Охереть. И вот эта дурацкая мысль разрывает сознание изнутри. И больше ничего не остаётся. Вакуум, пустота. И он, пустоголовый, прижимает к себе за талию, охереть, Арсения Попова, жмётся и чувствует, как его наконец-то обнимают в ответ. А затем одну руку кладут на затылок, второй чуть сжимают шею и таким образом, кажется, привязывают к себе навсегда. И продолжают целовать, но всё ещё как будто в полноги. А Антон вроде бы отвечает, но чувствует себя при этом самым натуральным бревном или чучелом, набитым опилками. Как-то оно всё не так должно быть… Сколько это продолжается — непонятно. Но явно недолго и совсем точно недостаточно. Арсений отстраняется первым, прижимается лбом ко лбу, в глаза заглядывает, а потом улыбается как-то хитрюще-вызывающе и кусает за кончик носа. — Ай… — Всегда хотел это сделать… У тебя нос такой… Очень кусательный, — и улыбается широко-широко, как-то совершенно по-дурацки и по-родному. — И я, ну… А глаза в темноте вместо голубых кажутся тёмными, как ночное небо в мае, но блестят так солнечно, лучезарно, что у Антона дыхание перехватывает. Он тоже кладёт руку на чужую шею и чувствует, как под ней пульс пляшет. Волнуется или возбуждён? Скорее всего, и то, и то. — Арс… — Тс… Мне кажется, — дыхание лицо щекочет, ласкает, румянец разгоняя. — Нам надо это пережить. Первый, знаешь, он не повторяется. И Антон улыбается в ответ. Вот такую чудесную в своей сентиментальности штуку в момент, когда они оба балансируют на краю огромного чана с возбуждением, стараясь и желая в него уже наконец-то прыгнуть, мог ляпнуть только Арсений. И главное ведь, он абсолютно прав. Первое — всегда неповторимое по определению и очень часто, к сожалению, мимоходом проскакивающее. Так что Антон молчит и переживает, считая чужие выдохи на своём лице. А через некоторое, растянувшееся на столетие и уместившееся в пару секунд, время произносит, неловко ухмыльнувшись: — А твой уже надкусанный? Арсений смеётся беззвучно и прижимается щекой к щеке: — Может быть… Сделаю тебе такой же. И явно хочет что-то ещё сказать, но Антон его опережает: — Замолчи. Потому что говорить не хочется. Хочется много всего и разного, но вот говорить совсем нет. Разговоры — это как-нибудь потом, а ещё лучше — никогда. Антон выбирает остаться здесь и сейчас. Ведь если Арсений начнёт говорить, то того и гляди остановится, передумает, сдаст назад, а Антону этого совсем не надо. Арсений его волю исполняет. Но только вот зачем-то отстраняется, голову вбок наклоняет и губы поджимает, явно всем своим видом демонстрируя, что ему велели заткнуться — вот он и подчиняется. Никаких больше нахмуренных бровей, только полуухмылка на устах и прищур самый натуральный. Даже черты лица как будто острее становятся. Многоликий. Самый настоящий многоликий японский бог, имя которого ни в каких мифах не указано, ибо он, в отличие от Локи, своей анонимностью и приватностью озаботился. И рукой, той, что пару мгновений назад была на шее, воровато забирается под подол футболки и там бок сжимает. И вот это вот почти ничего не значащее движение отчего-то отзывается во всём тщедушном теле Антона разом. Возбуждение, которое всё это время сидело где-то на периферии, загнанное туда другими эмоциями и переживаниями, вдруг чувствует, что его время пришло, и, расталкивая всё и вся, несётся на первый план. Арс слегка большим пальцем по коже проводит, а у Антона член встаёт. Кажется, он только что поставил мировой рекорд по самой быстрой эрекции. А зад предательски мокреет. Хотя почему предательски? Сейчас самое время. — Не знаю, что именно вызвало такой эффект, — ухмыляется между тем Арсений, позабыв о том, как ещё секунду назад строил из себя страдальца, обречённого молчать. — Но мне нравится. Вот тут-то Антона в стену и впечатывают. Как по заказу. «Наконец-то», — думает он, соприкасаясь лопатками с твёрдой поверхностью, а дальше думать перестаёт. Потому что Арсений оказывается не только многолик, но ещё и многорук. Так, во всяком случае, кажется. Его руки везде, мир будто бы только из них и состоит. А под них так, оказывается, здорово подставляться, вжимаясь своим стояком в чужой. И запах возвращается, который, пока они стояли, обнявшись, чуть успокоился, а сейчас вернулся, стал ровно таким же, когда Арс к нему ломанулся. И ложится волнами на кожу, забирается в ноздри, путается в волосах, плещется, как океан в бутылке. Да, словно кто-то загнал огромный и безграничный, обманчиво тихий океан в бутылку, а тот в отместку решил в плену устроить настоящий шторм. Антон же трётся, подставляется и стонет тихо, не понимая, почему он ещё не голый и не на полу. Хочется целиком под Арсением оказаться, кожа к коже. Одежда сейчас почти бесит. И при всём при этом какая-то часть его всё ещё в ахуе с того, что он, блядь, делать удумал. Вернее, с того, с кем удумал. Эта самая часть, когда чужие ладони ныряют под футболку, вынуждая изогнуться, шепчет изумлённо в оцепенении: «Это же Арсений, ну, Арсений… Это же, ну…». И так по кругу, будто бы Антон не в курсе. А когда он подставляет шею, чтобы по ней влажно и широко языком провели, и вслед за этим почти скулит, она восклицает на стариковский манер: «Арс вылизывает нам шею, батюшки». И убегает прочь. Ну и скатертью дорога. Его дыхание как будто бы везде. Касается жарко. И Антон запускает руку в волосы, желая прижать ещё сильнее. *** Арсений не думает. И, наверное, не дышит. Ведь прекращая дышать, перестаёшь и думать. Да, именно так. Но сейчас ему плевать. Те мысли, что в голове остались, вновь стали короткими, хлёсткими, как тогда, в автобусе, но сейчас они не бьют по щекам. Нет, они терзают изнутри. Кажется, его натурально колотит. Целоваться с Антоном оказывается до чёртиков приятно и очень непривычно. Потому что это, блин, Антон, а ещё потому, что Арсению за всю свою жизнь ни разу не приходилось запрокидывать голову, чтобы дотянуться до чьих-то губ. Благо ростом обделён не был. А тут… Тут по-другому. Но он сразу же находит в этом плюс, потому что шея как раз вот тут, рядом, и не приходится к ней наклоняться, изворачиваясь. А там в ямке под мочкой запах самый чистый. Он вновь и вновь обращается именно туда, чтобы тыкнуться носом и вдохнуть поглубже. А пахнет умопомрачительно, между прочим. От плача ребенка там ничего не осталось. Только, может, выпяченная в капризе нижняя губа. Он теперь само требование. И утягивает, как водоворот, а Арсений в нём бултыхается, сопротивляется, боясь, что его утащит на самую глубь. А может, и не стоит? Чего это он в самом деле? Ну, утащит и утащит. В конце концов тонуть-то будет не в одиночестве. С этими мыслями скользит по самой прекрасной шее в его жизни губами и вновь в беспамятстве почти прикусывает. Потому что ещё и вкусный до невозможности. Как и каким образом они оказываются на кровати, Арсений никому бы объяснить не смог. Это просто происходит и всё. Антон оказывается под ним. И этого в целом ему сейчас вполне достаточно. Его ещё и руками-ногами обвивают, прижимая крепче. А руки-ноги у Антона длиннющие, так что Арсению отсюда вовек не выбраться. Хочется целоваться, и зубы зудят от желания прикусить сначала нижнюю полную губу, а затем подбородок, кончик носа и выступающий кадык. А ещё уши. Уши в первую очередь, да. Что он зря ими столько лет восхищался? Все уши должны быть обкусаны непременно. И вылизать. С ног до головы, чтобы на чужой коже свой запах оставить. Потому что чувствовать себя поверх антоновского запаха — это… Это выжигает остатки чего-то разумного кислотой. Поэтому Арсений вновь обращается к шее, чувствуя, как его за затылок прижимают и держат крепко, не давая отстраниться, хотя он и не собирается вроде. Антон изгибается навстречу, запрокидывая голову. И в этот раз, видимо, отпустив себя полностью, скулит громко, пронзительно, всхлипнув, когда ему слегка прикусывают кожу у линии челюсти. И это… Да, настоящий омежий скулёж. В исполнении, блядь, Антона Шастуна. Он скулит под ним, а они ещё даже штаны не сняли. На мгновение это парализует. Арсению кажется, что в его теле напряглись все мышцы разом, а зрение пропало за ненадобностью. Слуха и обоняния вполне достаточно. Рот же наполняется слюной, словно он голодающий, мимо которого пронесли булку хлеба только что из печки. Перевернуть и порвать эти треники ебучие нахуй — единственное, что сейчас хочется сделать. И вот тут и просыпается он. Тот, кто всё это время вёл себя подозрительно тихо, а вернее, молчал в тряпочку. Что? Думаешь, он так скулит из-за тебя? Пф, не льсти себе. У несчастного течка, что ты хотел? Вот кого точно не звали и не ждали. Пытаясь выбросить лишние мысли из головы, Арсений почти зло рычит в ухо, которое только что сам же и облобызал. — Ты чего? — шепчет удивлённо Антон. — Я… — изворачивается, чтобы вновь лицом к лицу оказаться. — Всё нормально, просто никогда не думал, что услышу нечто подобное в твоём исполнении… — Я… м… — бормочет что-то Антон, глаза пряча. И уши краснеют. Арсению не надо видеть, он и так знает. Улыбнувшись, он кладёт руку на щеку: — И это… Вау. Ещё больше смутившись, Антон тянется, чтобы его поцеловать, но Арсений успевает куда-то прямо в губы произнести: — Что мы творим? — Не знаю, — отвечает Антон, прижимаясь щекой. — Но вряд ли сможем остановиться. «Храбрится, а потому пытается отшутиться», — думает про себя Арсений, а сам отстраняется, чтобы вновь заглянуть в глаза. — Я смогу. — Что? — Не захочу точно, но смогу. Если ты попросишь. Маньячина с недотрахом хроническим, но благородный. Что есть, то есть. Этого у нас не отнять. Арсений внутренние голоса не слушает, только в лицо напротив вглядывается внимательно. — Арс, — выдыхает Антон спустя какую-то по всем меркам театральную паузу. — Вот зачем ты такой, а? — Я просто хочу, чтобы ты знал. — Я знаю, — с этими словами его вновь за шею к себе притягивают. И Арсений сдаётся. Он не соврал. Останавливаться он не хочет, но точно сможет. Перекинуть ответственность на другого — это ты ловко придумал, конечно… Молодец. *** Антон за шею к себе притягивает, поцелуем сам в чужие губы впивается, второй рукой под футболку ныряет и сжимает за бок, ноги шире расставляя. Ему очень хочется всё откатить на тридцать секунд назад, потому что до вопроса «что мы творим?» всё было идеально, превосходно просто. Ну вот зачем Арсений такой, а? Я просто хочу, чтобы ты знал. И Антон знает, да и всегда знал. А ещё он знает, о чём именно Арсений только что его попросил. Знает, потому что вчера делал то же самое, когда просил Арсения назвать хоть одну причину, почему им не стоит поебаться прямо здесь и сейчас. Он просил себя остановить, потому что сам бы не смог. И Арсению хватило сил, чтобы его невысказанную просьбу исполнить. Сейчас же Арс сделал ровно то же самое, но только вот Антону кажется, что он ответить ему тем же самым не в состоянии. Особенно когда Арсений на нём. Это просто нереально. Нет. Он ничего не слышал, этого не было. Или слышал, но не понял. Ну, туповат, бывает. Что ж теперь поделаешь? Пусть всё идёт, как и шло. Древнее-неразумное в перспективе думать не способно. И он сегодня собирается полностью ему подчиниться. Потому что Арсений прижимается губами к запястью, а затем ведёт языком вдоль руки. И это, кажется, самое возбуждающее, что когда-либо с Антоном происходило. А потом вновь так близко, что дышать нечем. Нет-нет, с последствиями будет жить какой-то другой Антон, а этот выбирает остаться слабовольным, глупым, но счастливым и выебанным дурачком. Потому что Арсений на нём футболку задирает и соскальзывает ниже, чтобы не только руками, но и губами изучить. А Антону нужно, чтобы он с него уже штаны снял ради всего святого. Необходимо даже. Да так, что выть хочется. Завтра не существует. Существует только Арсений, который его в грудь целует и в это же самое время ведёт рукой ниже, чтобы наконец-то дотронуться члена, а затем, дай Бог, сделать то, ради чего они тут, конечно, не собирались, но оба были бы не против уже этим заняться. — Стой, — тихо произносит Антон, сам себя ненавидя. Арсений его, кажется, не слышит. Ну, вот и славно. Вот и замечательно. Он попытался? Попытался. — Арс, — ловит за лицо, к себе обращая. Тот глаза поднимает и замирает. — Нам нужно остановиться. — Нужно, — повторяет Арсений, не то спрашивая, не то соглашаясь. — Ты сказал, что сможешь. — Смогу. Потом выворачивается, головой трясёт. И вновь пододвигается ближе. Но Антон на него в непосредственной близости смотреть не готов, поэтому толкает в плечи и шипит недовольно, отвернувшись: — Слезь с меня. Арсений слушается тут же. Ложится рядом, дышит тяжело, но потихоньку успокаивается. Антон это больше по запаху понимает. Сам тоже в себя приходит. Скулить больше не хочется. Ну, разве что от несправедливости мира, но не от желания на члене оказаться. Но всё равно сообщает: — Я тебя ненавижу. Что ты за человек-то такой, а? — Неправда, — подаёт голос Арсений. И улыбается. Точно улыбается, скотина такая. А потом берёт за руку, пальцы переплетает и сжимает крепко: — Это правильно. — Я знаю, — бурчит Антон. — Мы ебать какие правильные и взрослые. Только давай мы всё это не будем сегодня обсуждать? Потом… Ты вернёшься из Питера и… В общем, потом. Антон всё ещё не уверен, что это потом когда-нибудь наступит. Возможно, через неделю всё это не будет иметь никакого значения для Арсения. Гон уйдёт, мозги встанут на место, поймёт, что натворил, и… Всё. Всё закончится. Хотя и не началось-то толком. Так, считай, пьяные в толчке пообжимались, как малолетки на выпускном. — И… Можешь, ну, — почти всхлипывает, кажется. Вот только этого сейчас не хватало. — Не уходить сегодня? Пожалуйста. — Эй, — дёргает его Арсений за руку и тем самым вынуждает на бок повернуться. — Ты чего? Не собирался я никуда уходить. Иди сюда… Оказавшись лицом к лицу, Антон тут же переводит взгляд ему за спину: — И ещё одно… Я не пойду в душ. Заебался за эти дни, если честно. Оно выветрится… Арсений в ответ только смеётся тихо: — Ну, это не мне в мокрых штанах лежать. И, положив одну руку на щеку, пододвигается ближе, чтобы в лоб поцеловать. — Только у меня тоже есть одна просьба. Можем свет включить? Не люблю темноту. — Какая изящная формулировка, чтобы не признаваться, что боишься темноты, — смеётся Антон, разворачиваясь, дабы до прикроватного светильника дотянуться, а когда поворачивается обратно, обнаруживает забавно щурившегося от яркого света Арса. И какой-то частью удивляется его присутствию, как в самом начале, когда думал, что с ним ночные галлюцинации приключились. Но нет. Это вновь не галлюцинация. Арсений щурится, но к себе притягивает и в плечо утыкается. *** Они вновь лежат друг напротив друга. А Арсений водит тихонько пальцами по оголённой коже руки от края рукава футболки до запястья и обратно. Почти не касается, легко и всего тремя пальцами, но получает от этого вполне искреннее удовольствие. От того, что может его вот так трогать. Это ново, необычно, но хорошо. А ещё разглядывает. Впервые, наверное, не стесняясь и не таясь, потому что теперь может. Это тоже хорошо. А ещё спокойно. И вот это, наверное, самое странное в происходящем. Потому что вот Антон, красивый до жути, всё ещё мокрый, потому что, несмотря на заверения, не выветрилось нихрена, близко-близко так, что Арсений его дыхание чувствует, а ему спокойно. Признаться, он бы и сам сейчас не поверил, что у него гон. Зуд где-то там, очень-очень глубоко. Не спит, но и не сводит с ума, так, воет недовольно, как известная собака на болотах, но это не мешает даже. — Перестань, — шепчет Антон еле слышно. И Арсений отдёргивает руку. — Нет, я не про это… Это можешь продолжать делать. Перестань так на меня смотреть. А то… Перестань, в общем. Арсений только улыбается, но руку назад возвращает: — Как так? — Не знаю, раньше ты так на меня не смотрел. «Ты просто не замечал», — думает Арсений. Хотя, может, Антон и прав, он ещё сам не понял, как он на него теперь смотрит. — Ну, тут уж тебе проще отвернуться. Можешь перевернуться на другой бок, я возражать не буду. Сзади на тебя тоже вполне приятно смотреть. — Извращенец, — смеётся Антон, но не поворачивается. Наоборот, пододвигается ближе и в плечо толкает. — Ты что?.. — Ляг. Арсений слушается, а потом не без удовольствия наблюдает, как на нём вновь укладываются прямо, как вчера. Только в этот раз Антон ложится выше и чуть боком. Сегодня его макушка прямо в подбородок упирается. — Удобно? — Вполне. А тебе? Не тяжело? — Прекрасно, но смотреть на тебя действительно теперь не выйдет. — То-то же. Ну и ладно. Пальцами одной руки Арсений теперь тыльной стороны ладони касается, время от времени обводя по кругу выступающую косточку на запястье, а второй путается в волосах. — Знаешь, — говорит Антон какое-то время спустя. — А мы ведь смогли… — М? — Ну, нам надо было продержаться три дня. До самолёта осталось… — находит рукой телефон и проверяет время. — Восемь часов. Мы смогли. — Да, — как-то рассеянно соглашается Арсений, потому что в самом начале он и не воспринимал это как «продержаться». Пережить, переждать, может быть, но не продержаться. — Кстати, насчёт этого, нам же вставать, как ты выражаешься, в срань утра. Не хочешь попробовать поспать? — Не знаю… А ты? — Я тоже не знаю, может, и вырублюсь. Но у меня-то с этим проблемы. А тебе, наверное, стоит попытаться. — Не хочу спать, — тянет Антон капризно, прижимаясь сильнее. — А чего хочешь? Молчит. Задумался. — Пить хочу. И курить. Арсений оглядывается. Кажется, эта богадельня водой в номерах не озаботилась, но вроде в коридоре он видел… — С первым могу помочь. Там в коридоре кулер, я принесу. А со вторым… Можешь покурить в окно. Если что, прикрою тебя от работников гостиницы. — Пахнуть будет, — поднимает голову Антон. — Я же сказал, прикрою, — улыбается ему Арсений и тут же понимает, что тот не местной администрации страшится. Это трогает. — В общем, как знаешь, но за водой я схожу?.. — Ага, — поднимается, но даже не смотрит. Перед выходом Арсений ловит его за руку у рюкзака, откуда Антон только что вытащил, сигареты. И прижимается к губам. — Я быстро. — Иди уже… И выходит прочь. Но замирает, едва прикрыв за собой дверь. Поднимает лицо к потолку и с удивлением обнаруживает, что потолок-то в полном порядке. Не покрылся трещинами и не рухнул на их бренные головы, да и вообще апокалипсис не начался, Земля не сошла со своей оси и молнией их никто вроде бы поражать не намерен. А ведь где-то в глубине души он верил, что всё это обязательно случится. Стоит ему лишь отпустить себя. Но оказалось, что миру-то, в общем, глубоко плевать. Этому факту он улыбается и устремляется по коридору. Сначала к себе, чтобы вещи забрать, а уже потом к кулеру. Наверное, многие бы описали его состояние сейчас как абсолютное счастье, граничащее с эйфорией. Но Арсений всю жизнь относился к понятию «счастье» настороженно. Оно стояло у него рядом со смертью. И не потому что начиналось с той же буквы, а потому что, как и смерть, предполагало прекращение движения. Ведь зачем куда-то двигаться, когда ты абсолютно счастлив? Поэтому сам Арсений оценивает своё состояние на девять и семь. Во-первых, тело ломит от недосыпа, во-вторых, всё ещё стоит вопрос, а что дальше с этим счастьем делать, ну, и в-третьих, Антон там один, без него, это снимало минимум две десятых балла счастья. Но почему-то именно в этот конкретный момент он не испытывает никаких сомнений касаемо их будущего. Они обязательно во всём разберутся и всё будет хорошо. Откуда в нём эта уверенность взялась он и сам не знает. Но разберутся, точно, по-другому и быть не может. Сегодня он всё сделал правильно. Неидеально, но правильно. И какая-то эгоистичная часть его беспокойной душонки очень хочет ещё раз услышать, как Антон скулит, и не сомневаться в том, что это именно из-за него. Возвращается с пожитками и бутылкой воды. В номере кисло пахнет холодом и сигаретами. Антон же обнаруживается почему-то на полу. Сидит, в покрывало закутавшийся, и поднимает на Арсения два недовольно блестящих глаза: — Ты чего так долго? — Да вот… За вещами сходил, — бросает Арсений сумку прямо на пол и в этот же миг понимает, что Антон не думал, что он вернётся. Это знание обрушивается на него своей очевидностью, хотя ни голос, ни запах в этот раз не выдали хозяина, даже блеск глаз был всего лишь недовольным, но никак не перепуганным или растерянным. Но Арсений знает: всё это время Антон находился в твёрдой убежденности, что он сюда не вернётся. Улыбается пошире и усаживается рядом: — Ты чего тут? Антон ему не отвечает, зато покрывалом делится и за собой утягивает. — Знаешь, насчёт поспать ты был прав… — На полу? — Есть возражения? — Эм… — Ну вот и молчи тогда. — … — … — Он грязный. — Молчи. *** Антон и вправду вырубается. И последнее, о чём он успевает подумать перед сном, так это о том, что, да, основная задача древнего-неразумного в течке — это продолжение рода человеческого. Уже потом поиск защиты и всё прочее. Но ощущается это всегда одинаково. Невыносимое желание, чтобы тебя нашли, и страх, что этого не произойдёт. Но ещё правда заключается в том, что древнее-неразумное ненасытно. А поэтому, когда тебя находят, это не приносит покоя, а оборачивается новым страхом. Страхом, что тебя вновь потеряют.