Проблемы обстоятельств

Арсений просыпается только под вечер. Резко, словно услышав какой-то только в его реальности существующий будильник. Вертит головой бестолково, со сна ошалевший, растрёпанный и забавный. Так считает Антон. А потому даёт ему спокойно прийти в себя. — Чёрт, — это первое, что произносит Арсений, отпуская чужую ногу. Антону так и не удалось уснуть вместе с ним, а под одеялом рядом с горячим телом очень быстро стало жарко, и он попытался выползти из кокона, но вышло только наполовину: в последний момент Арсений ухватился за бедро ускользающего и не дал тому сбежать. Так что Антону ничего не оставалось, кроме как смириться с ролью не то подушки, не то плюшевой игрушки. Он и не возражал. Гладил по голове тихонько и ждал, когда либо тот проснётся, либо его самого вырубит. — Чёрт, — повторяет Арсений и трёт глаза. — Я уснул? — Ага… — Сколько времени? Антон тянется за телефоном: — Всего половина шестого… Не так уж долго ты и проспал. — Какого дня? — не то серьёзно, не то в шутку спрашивает Арсений. — Да всё того же, — пожимает плечами Антон. — Я же говорю: не так долго ты и проспал, часов пять. А обернувшись, обнаруживает напряжённо глядящего на него Арсения. Тот смотрит внимательно, чуть хмурясь. Кажется, вспомнил, что натворил до того, как отрубился. И теперь тянет руку к лицу: — Антон… — Нет, — перехватывают его за запястье. — Я же сказал: два-три дня. И… И ты можешь остаться, а можешь… В общем, я не хочу об этом говорить. Серьёзно, Арс, если ты начнёшь, я буквально заткну себе уши… Арсений смотрит на него по-прежнему хмуро. Антон же сглатывает нервно и ведёт как-то неопределённо плечами. Мол, тебе выбирать. А затем… Затем взгляд у Арсения меняется, словно по щелчку камеры, он выдыхает и, усмехнувшись, роняет ему голову на грудь. — Я уснул. — Ага… — кладёт Антон ему руку на затылок. — Как так-то… — Ну, вечный двигатель оказался не таким уж вечным…. — Эй! — Арсений поднимает голову. — Я уязвлён! — Уязвлён он, — смеётся Антон в голос, — а недоебали меня… С ворчанием на тему «ща как доебу» Арсений вылезает из-под одеяла, наваливается сверху и подло кусает за ухо продолжающего хохотать Антона. Тот отбивается, конечно, но не особо активно. Успокоившись, вновь укладываются рядом. — Нет, я правда не думал, что смогу уснуть, — не может отпустить ситуацию этот неугомонный. — Раньше только хуже становилось… — А ты раньше ебался с омегами в гоне? — Антону не очень хочется говорить про какое-то там «раньше». Особенно когда его по щеке аккуратно большим пальцем гладят и губы чужие так близко. Арс резко на нём взгляд фокусирует и ухмыляется, скотина такая. Поганенько так ухмыляется. Неприятно. — Что? Какие-то проблемы с тем, что ебался с кем-то, кроме тебя? Жалеешь, что тебе девственник не достался? — Ой, иди ты, — пинает его Антон и пытается отвернуться. Ему этого, конечно, сделать не дают, только прижимают к себе сильнее. — Недоебал, уснул, теперь издевается… Толку от тебя… никакого. Пока он возмущается, его целуют в шею, руками под футболку лезут, отчего дыхание сбивается и говорить не выходит. Невозможный. Невозможный кусок говна временами, но невозможный же. — Должен предупредить, — говорит Антон, когда невозможный кусок чего бы то ни было каким-то образом оказывается на нём, — что я без понятия, чем мы будем заниматься эти пару дней… Хозяин из меня так себе. — Как жаль, — говорит Арсений, вновь забираясь одной рукой под футболку, — а я ждал полноценную культурно-развлекательную программу с танцами, песнями и конкурсами… — Говнюк. — Не, ну серьёзно, — поднимают на него взгляд. — Кто-то только что жаловался, что его недоебали, и я вообще-то собирался восстанавливать репутацию своего двигателя, как бы отвратительно это ни звучало. Короче, я вообще не понимаю, на черта ты одевался… Антон улыбается в ответ. И его прямо в эту улыбку целуют. А руки чужие на коже всем телом ощущаются. Действительно, чего это он? Гон у Арса, очевидно, вопреки его подозрениям, не закончился. Это не только упирающийся в ногу член подтверждает, но и запах, вернувшийся после пробуждения, по-прежнему густой, цепкий, себе подчиняющий, да и его собственное тельце вновь на чужую ласку мгновенно реагирует. Им точно будет чем заняться… — Только тебе поесть надо, — останавливает он Арсения, отодвигая от себя за плечо. — Что? — Ты с утра не ел. И у тебя живот урчит. Я знаю, что вы не только не спите, но и не жрёте нихрена, но ты уже вырубился из-за недосыпа, не хочу, чтобы ты ещё и в голодный обморок грохнулся прямо на мне. Ты так-то тяжёлый. Арсений вздыхает, но согласно кивает: — У меня, кстати, так было однажды. Ну, не во время секса… Но было. — Ну вот. — Просто вся еда на вкус как картон, — куксится он капризно. — И есть скучно… И вновь лезет целоваться. — Поешь сначала, — Антон в своём намерении причинить кому-то заботу неумолим. Если придётся, он его насильно накормит. Но благо до такого не доходит. Арсений заваливается на спину и заявляет, что есть он намерен только тут, но, по крайней мере, больше не спорит. *** Антон сидит, прислонившись к стене, посреди подушково-одеялового королевства. Королевство небольшое, а он единственный правитель, а Арсений тут так, путник, мимо проходивший. Но на большее он и не претендует. Просто замирает у входа в спальню, вернувшись из ванны, и любуется. Антону по-прежнему очень идёт полумрак, а ещё футболка эта растянутая и распушившиеся одуванчиком волосы. По правде говоря, наверное, ему идёт всё. Или, наоборот, Антон очень идёт этому миру. Он его делает как-то лучше. В общем, Арсений ещё не разобрался до конца. Задумавшись об этом, он не сразу замечает, что на него так-то внимание обратили, глаза подняли и окинули взглядом с головы до ног. — Ты так и будешь там стоять? Как статуя и… — сглатывает, — голый. Арсений только плечами передёргивает: — Как будто бы тебе не нравится… В ответ тот всего на мгновение смущённо глаза опускает, но тут же ухмыляется: — Нравится, но отсюда, знаешь, не слишком хорошо видно… Может, подойдёшь? Улыбаясь, Арсений не двигается с места. А Антон поднимает взгляд: — Ты опять это делаешь. — Делаю что? — Смотришь. Ты опять так смотришь. Перестань. — Не могу. — Тогда подойди уже… Сделав шаг, Арсений останавливается и наклоняет голову вбок, а потом задаёт вопрос, который не давал ему покоя со вчерашней ночи: — Почему на полу? — Что? — приходит пора удивляться Антону. — Ну, ты явно не хотел на кровати. И я, клянусь, почти поверил, что ты упал случайно. Было очень реалистично. — Спать на мокром… — Да, я в курсе. Но вчера такой проблемы не было, а ты всё равно пошёл спать на пол. Так почему? — Если хочешь, можем перебраться на кровать… Арсений только вздыхает, глядя на упрямо сморщенный лоб. Но он тут не один такой упрямый. — Я не подойду, пока ты не расскажешь. Буду стоять тут один, голый и мёрзнуть. — Какая трагедия… — уже в свою очередь вздыхает Антон, потом бросает недовольный взгляд из-под бровей, но начинает говорить: — Просто на полу мне комфортнее. Я не знаю почему… Нравится и всё. Если тебе так принципиально, то можем пойти на кровать, мне не впадлу. Приподняв бровь, Арсений остаётся на месте. — Бля, ладно, — Антон взгляд прячет, но говорит, пусть и тихо, себе под нос. — У меня это с первой течки. Когда это началось, я был на даче с дедушкой… И… ну, я испугался. Папа мне всё рассказал, но, знаешь, очень, блядь, витиевато и иносказательно, мягко говоря. А потом вздыхает: — Знаешь, в первый раз это… Твоё тело ещё не приспособлено к тому, чтобы хотеть то, чего ты должен хотеть. Это какой-то очень странный прикол природы, не находишь? Ты уже можешь родить, но ещё не… В общем, первые разы тебе больше страшно, одиноко, и ты не понимаешь, почему. Короче, я проснулся посреди ночи и… Было мокро, непривычно и стыдно. Поэтому вместо того, чтобы разбудить дедушку, я спрятался под столом на веранде. И… уснул. Он меня там и нашёл утром, объяснил всё как надо и успокоил. А потом мы… Потом мы завтракали под столом. Что с его радикулитом, конечно… Но он приготовил мне сырников. И мы завтракали под столом. Вот. Улыбается, но не Арсению, а туда, в прошлое, дедушке. А вот сам Арсений улыбается именно ему. — Короче, с тех пор я часто во время течки сплю на полу… И вообще, это для спины полезно, — поднимает Антон глаза, чтобы зыркнуть недовольно. — Вот тебе эта вся информация нахуй была нужна? — Я любопытный. У Антона в темноте глаза такие тёмные, а на солнце совсем другие, яркие. И как Арсений раньше не замечал? Хотя нет, замечал. Просто внимания не обращал. На сколько всего ещё он не обращал внимания… — Арс… — Хочу тебя раздеть. Оказавшись рядом, первое, что он делает, — стягивает домашние шорты, под которыми, как он и надеялся, не обнаруживает трусов. Обхватывает под коленкой и целует внутреннюю сторону бедра, чувствуя чужую ладонь на затылке. — Арс, — в этот раз выдыхает еле слышно. А Арсений всё ещё капельку ненавидит себя за то, что уснул. Не потому что кого-то там недоебал, потому что… ну, доебал вполне себе, нечего наговаривать. Но он оставил его одного, а вот это уже… Он не должен был. Арсений не знает, что они будут делать потом, как будут возвращаться в жизнь. Он без ёбаного понятия. Но голоса в башке молчат уже сутки. Есть только он. И всё, что он знает, — он не хочет оставлять Антона одного. Наверное, больше никогда. Когда он стягивает с него футболку, Антон тут же обхватывает за шею, чтобы спрятаться куда-то в плечо, но Арсению другого хочется: — Посмотри на меня. День первый. Антон не сразу понимает, что проснулся. Потому что реальность ото сна отличается столь незначительно, что это почти невероятно. Февраль за окном решил на пару часов обратиться морозным мартом. Тот, не разобравшись, зачем его вызвали так рано, ведь до лета ещё жить и жить, расщедрился если не на тепло, то на яркость. Пробиваясь сквозь щели в шторах, солнечный свет теряется где-то между подушек и одеял, то и дело норовя ослепить прямым попаданием в глаз. Всё вокруг оказывается белым, ярким, нечётко-смазанным и пахнущим Арсением, который затерялся где-то в одеяле, будто бы спрятавшись. Антон находит его частями, наощупь. Вот рука, а это, кажется, колено, бедро, живот и грудь, а вот и шея. Арсений ищет его в ответ, а отыскав, одаряет полусонной улыбкой и накрывает с головой одеялом, светом, запахом. Руки его ускользают, чтобы появиться вновь, но совсем не там, где в последний раз находились. Губы тоже постоянно пропадают, а потом обнаруживаются волшебном образом ровно там, где были так необходимы. Полусонные они встречают друг друга в новом дне. — Знаешь, по утрам ты пахнешь как-то по-особенному, — слова рассыпаются. А потому Антон не знает, сказал ли он это сам или ему прошептали это на ухо. Также он совершенно пропускает момент, когда в нём оказывается член. Но ничуть против данного обстоятельства не возражает. Ему вообще позорно сильно нравится чувствовать Арсения в себе. Причём неважно, распирает ли его узел изнутри или член находится в состоянии нестояния. Просто нравится и всё тут. Он бы так засыпал, если честно, но о таком попросить ещё не способен. Возбуждение будит, бодрит холодным сквозняком, но окончательно проснуться заставляет только оргазм. И вместе с ним он выдыхает Арсению в лицо: — С добрым утром. — И тебе привет, — смеётся тот. *** — Можно я не буду бриться? — спрашивает Арсений, рассматривая щетину в зеркале. Антон в душе шепелявит что-то неразборчиво. Он там зубы чистит. И так было бы сложно понять, а за шумом воды так вообще нереально. — Знаешь, как заёбывает? Она с какой-то нереальной скоростью отрастает… В ответ ему вновь что-то мычат неразборчиво. — Ты же в курсе, что я тебя не слышу? — Как хочешь, говорю, — дверка душа приоткрывается, и оттуда показывается мокрая башка со следами пасты в правом уголке губ. — Но ты будешь колючим… Антон проводит рукой по лицу и трясёт башкой, отчего капли разлетаются по всей ванне. — Что? Не хочешь садиться на моё колючее небритое лицо? — ловит Арсений полный непонимания взгляд, но лишь брови приподнимает. — Бля, Арс… Ну тебя, — доходит до Антона почти сразу же. — Знаешь, с таким выражением лица заманивают детишек в фургоны… И захлопывает дверку обратно, пропадая. — Но да, побрейся. Арсений смеётся. Наверное, даже слишком заливисто, ведь шутка была не так уж хороша. Потом успокаивается и лезет внутрь, чтобы потереться небритой щекой. С щетиной он разберётся потом. *** — Блинчиков хочу, — тянет Антон откуда-то сзади. Арсений лежит на животе лицом в подушку, позволяя себе спину наглаживать. — Могу приготовить, если хочешь… У тебя есть мука? — Я похож на человека, который печёт? Но можно и без муки… — Блины без муки — это омлет, — бурчит Арсений под нос. — Оладьи без ёбаной, мать её, муки — это сраный омлет, угашенный ты об дерево, — смеётся Антон. — Что? Обзываться-то зачем? — Серьёзно? — Что? — Серьёзно, Арс? Пожалуйста, скажи, что ты шутишь… Антон смеётся столь заливисто и громко, объясняя какой-то старый и странный мем, что Арсений его почти не слушает. Но в конце заключает: — Закажем? — Закажем, — кивают ему радостно в ответ. — Но я к курьеру не пойду, у меня одежда в стиралке… — Удобно ты устроился. — И не говори, — Арсений вновь утыкается в подушку. — Лучше всех… — Хорошо, — внезапно легко соглашается Антон, — пойду сам. Вдруг нам блинчики привезёт кто-то, кто не будет пиздеть про вечные двигатели… Арсений вжимается в подушку сильнее, надеясь, что его не услышат. Но не тут-то было. — Ты на меня только что рыкнул? Я слышал! Приходится развернуться и сжать в объятиях ржущего как не в себя Антона. Он явно собою доволен. — В моём же доме рычать он на меня будет. Говна кусок. Сжать и повалить, подмяв под себя. — Можешь ещё раз? — спрашивает он же, когда их лица напротив друг друга оказываются. Арсений только улыбается: — Ты озабоченное чудовище. — А ты пошляк небритый. *** Антон лежит на боку, пока сзади к нему прижимаются всем телом. С Арсением даже одеяла не надо, и так тепло. Он вновь ему плечи вылизывает. И, проведя по какому-то особо чувствительному месту, пускает волну мурашек по телу, отчего Антон ёжится. — Что? Щекотно? Или неприятно? Я знаю, что иногда борщу с этим… Я могу перестать. — Что? — оборачивается Антон, чтобы наткнуться на крайне серьёзный взгляд. — Если тебе неприятно, скажи, я перестану. Меня иногда заносит… — Арс, я тебе лицо вылизывал! Буквально, — перебивает его Антон. — Ну, это в порыве страсти, а так я знаю, что некоторых раздражать может… Антон приглядывается повнимательнее. Кажется, тот не шутит, действительно переживает. Интересно, что это за «некоторые»… — Мне нравится, — кладёт руку на щеку. — Если бы не нравилось, я бы сказал. Мне вообще всё нравится. Даже то, что ты от моих ушей отстать не можешь… Арсений улыбается еле заметно и в глаза заглядывает: — Это было первое, что я заметил. Уши… — Комплимент так себе… — Нет, — вновь чуть хмурится. — Ты знаешь, что почти не краснеешь? Краснеют только кончики ушей. Это забавно и… Мне нравится. Антон сглатывает нервно. Он уверен: сейчас у него оба уха красные, как два варёных рака. А потом чуть слышно выпаливает: — Глаза… — Что? И смущается ещё больше. — Первыми были глаза. А потом прячет лицо, потому что Арсению это наверняка говорили тысячу раз. Но что поделать, если это правда? Первыми после запаха были глаза. И его запах до сих пор у Антона ассоциируется с голубым. И, наверное, всегда будет. *** — А почему у тебя до сих пор ёлка стоит? Я вчера даже внимания не обратил. Февраль на дворе, — задаётся очередным вопросом Арсений. За окном потемнело, и им пришлось озаботиться хоть каким-то освещением, чтобы не потеряться в темноте. Под руку как раз подвернулась гирлянда на ёлке. И её желтоватое мерцание стало единственным источником света. — Ты действительно любопытный, — Антон лежит у него на животе. Лица почти не видно, но почему-то Арсению кажется, что тот улыбается. — Никогда этого не скрывал, — говорит он вслух. Но, по правде, теперь ему интересно всё. Всё, что он не замечал или упустил за эти годы. Он хочет знать всё. — Это был первый новый год, который я встречал один, — Антон переворачивается на бок. — И первый после того, как… После того, как я переехал. Оказалось, что наряжать ёлку в одиночестве вполне себе прикольно, а вот разбирать почему-то нет. И я бросил на полпути, оставил одну гирлянду. И правда, игрушек на ёлке не видно. Арсению хочется ещё кое-что спросить, но он себя останавливает, потому что точно помнит, как Антон рассказывал, что поедет на новый год к родным. И, несмотря на все свои желания, сюда, кажется, он лезть ещё не вправе. — Мне даже нравится, — замечает он лишь бы хоть что-то сказать. — А ты как новый год встречал? С семьёй? — Антон устраивается рядом, прижимаясь боком. — Ага, ездил к двоюродному брату. У него свой дом. Большой, так что мы там все уместились… — У тебя большая семья, — не спрашивает, утверждает. — Ага, у меня целая орава племянников, если считать двоюродных. Целая футбольная команда. А я их любимый одинокий и бездетный дядя. — Что? Родители уже отчаялись, что ты им когда-нибудь внуков притащишь? — спрашивает Антон явно в шутку, не желая обидеть. Арсений знает, но это всё равно проезжается по больному наждачкой. — Ну, папа иногда вздыхает скорбно в мою сторону… А отец… Он, — отворачивается Арсений к ёлке, — ну, был крайне огорчен тем фактом, что мой муж не может от меня родить. А когда узнал, что мы с Лёней подумываем о том, чтобы завести ребёнка каким-нибудь из тех способов, что нам доступны, он… В общем, моему разводу он даже порадовался. А я с тех пор не очень стремлюсь делиться своей личной жизнью, да и никогда не стремился… Умолкает, продолжая глядеть на ёлку. — Это как-то… — доносится шёпот Антона сбоку. Тот уселся рядом, плечом к плечу. — Ага, — кивает Арсений, обернувшись. Но больше ничего говорит. Не хочет. — Если тебя это утешит, — вдруг поджимает губы Антон, чтобы спрятать взгляд, — то я к папе не поехал примерно по той же причине. — Что? Тебя уже начали одолевать с вопросами, когда детишки? — Мне тридцать лет, Арс… — Эй, ещё нет, если мне не изменяет память. Вроде бы в последний раз, когда я проверял, тебе было двадцать восемь. — Ну, почти тридцать… Не суть. И не то чтобы с вопросами. У меня замечательный папа. — Да, я помню. — И он очень, ну… Он бы никогда не спросил напрямую. И не спрашивал. Он моей личной жизнью, если и интересуется, то очень деликатно. Знаешь, что он спросил, когда мы с Ринатом съехались? — М? — Хороший ли он мальчик. Именно мальчик, Арс, — улыбается он, глядя куда-то перед собой, а Арсений улыбается ему. — А мы тогда сколько уже встречались? Не суть… В общем, он не спрашивает. Но вот дядя Толя… — Они атакуют тебя с двух сторон? — Нет, он тоже не спрашивает. Но они смотрят… — Смотрят? — Ну, — вздыхает Антон, — да, смотрят так, будто бы всё, что я сделал и сделаю в своей жизни, вообще ничего не значит, будто бы я… Глубоко несчастен или душевно болен, а сам этого не понимаю. Короче, мне почти тридцать, а у меня ни детей, ни дома, ни мужа. Естественно, они смотрят. В этом году, когда ещё и Ринат отвалился, было бы совсем тяжко. И я… Сказал, что встречу новый год с друзьями. А сам нажрался и уснул под ёлкой. — Ну… — Да, я знаю, — отмахивается Антон. — И при этом, напрямую никто ничего не спрашивает. Из вежливости или… не знаю… — Ну, а что бы ты им ответил? — Что, когда найду от кого рожать, обязательно рожу и им первым о данном факте сообщу, — смеётся Антон. А Арсений не сомневается почему-то, что именно так он и поступит. *** — Ша… Антон, можно я кое-что спрошу? — заговаривает он чуть позже, потому что пришлось отвлечься на поцелуи, потом Антон курить захотел, потом ещё что-то наверняка невероятно важное случилось, но вот теперь они вновь у ёлки. Сидят, прислонившись спинами к стене, и смотрят, как два кота, на огонёчки. — Ты в предыдущие разы просто спрашивал. Справедливо. — Ну… В этот раз, если я полезу не в своё дело, сразу меня на хер шли, я не обижусь. — Да спрашивай, необидчивый ты наш, я тоже не обижусь, — кладёт Антон ему руку на бедро. — Поз… Он называет Рината «этот твой мудак». — Ага… — И… Почему? — Потому что Поз сам — тот ещё мудак временами, — пытается отшутиться Антон, — а ещё потому, что он всегда считал Рината истериком и долбоёбом. Именно в таком порядке. Просто теперь перестал это скрывать. — Ну… — Арсений пытается выразить свою мысль как-то поделикатнее. Потому что он помнит Рината. Помнит, как тот появился ещё не физически, а только по факту существования. Стас с Позом начали подкалывать Антона, что того вон на свиданки водят. Антон смущался и как-то отбрехивался. Кажется, Арс, поддавшись общему порыву, тоже что-то пошутил пару раз. А потом этот самый Ринат появился. И… Арсений удивился его обыкновенности. Ему отчего-то казалось, что тот, согласно имени, должен быть каким-то ярким, под стать Антону. А тот… Оказался смазливым, вылизанным и совсем неинтересным. А ещё очень старался всем понравиться. И Арсению в том числе, что совсем сбивало с толку. Приходилось быть с ним вежливым. Но, по правде говоря, Арсений его замечал только в те моменты, когда тот брал за руку Антона и куда-то уводил. И то только потому, что в те моменты он являлся причиной исчезновения Антона. Ну и запах. Все три года Арсению приходилось мириться с тем, как от Антона пахло временами. Но это его не касалось, поэтому он не лез. Но, несмотря на не самый приятный, по мнению Арсения, запах, Ринат как-то не тянул на того, кто заслуживает пожизненного звания «этот твой мудак». Но мнению Позова Арсений доверяет, поэтому сейчас ему кажется, что он что-то упустил, что было в этом непримечательном Ринате что-то ещё. И ему не хочется об этом думать, но думается. — Он, — вновь вздыхает Арсений, чувствуя, как Антон на него глядит в ожидании. — Ну… Он тебя обижал? И оборачивается, стыдясь собственной трусости спросить прямо. Там на него смотрят удивлённо. — Что? Арсений не успевает ответить, потому что лицо напротив ещё больше вытягивается. Антон моргает пару раз, потом, видимо, смысл вопроса окончательно до него доходит, и он отрицательно машет головой: — Нет, Арс, нет… Конечно, нет. Это же Ринат… То есть Ринат, — вздыхает, спохватившись, что для Арсения утверждение «это Ринат» вряд ли что-то значит. — Нет. Никто меня не обижал, я сам кого хочешь обижу… Во мне вообще-то два метра роста! — Да? — улыбается Арсений. — А я как-то не замечал. Прямо два? — Иди ты. И, если честно, это Ринату повезло наконец-то от меня избавиться. А Поз… Как я уже и говорил, он ему никогда не нравился, но не из-за того, о чём ты подумал. Просто он с самого начала считал, что у нас ничего не выйдет. И говнился, как мразь последняя. А в результате оказался прав, поэтому злорадствует теперь. Арсений выдыхает облегчённо и хочет было что-то сказать, но не успевает. — А так — да… Если друзья Рината называют мудаком меня, то тоже вполне заслужено. — Серьёзно? Не верю. — А зря, — прячет Антон глаза. — И последнее, чего заслуживает Ринат, — это того, чтобы о нём думали, будто бы он абьюзер и газголдер. И прижимается носом к щеке. — То есть ты мудак у нас, оказывается, вот бы никогда не подумал, — говорит Арсений, чтобы сменить тему разговора. — Ещё какой… Я, — выдыхает рвано, — я так старался его полюбить, что винил его в том, что у меня не получается. А он это чувствовал. Так нельзя с людьми поступать. Арсений аж дар речи теряет. На такую откровенность он не рассчитывал. И был, скорее, готов выслушать жалобы на бывшего-долбоёба, чем на… это. И, вновь растерявшись, целует в висок в какой-то попытке не то утешить, не то разубедить в собственных загонах. — И вообще, — бурчит Антон, — пошёл Поз в жопу. Потому что больше всего его раздражало совсем другое… — М? Пока Антон рассказывает, Арсений начинает подхихикивать, давясь смехом. А когда тот заканчивает, не выдерживает и ржёт в голос. Из-за чего Антону приходится на него усесться и обхватить за щёки, в себя приводя. — Эй, прекрати… Говна кусок, — говорит он, но и сам улыбается широко. — Ты просил не приписывать тебе бытовой сексизм! Это современно. — Очень, — вдыхает Арсений поглубже, пытаясь сделать моську посерьёзнее. Но ничего не выходит. И он вновь начинает ржать. — Я, ну, я всё понимаю… Ты много зарабатываешь. Скорее всего, больше меня и… Ну, это… — Арс! — Я ж говорю, я всё понимаю. И… Ты… это современно. Но прям содержать?! — Арс… — Ладно-ладно, работу найти бывает непросто. Но три года?.. — Ты прекратишь? — Ну ты прям его содержал? Слушай, а… ну, если тебе бабки девать некуда, купишь мне черевички? Хочу золотом расшитые… — Какой же ты… Арсений не слышит. Он смеётся, а его целуют, пытаясь угомонить. *** — Вообще, смех смехом, а иногда я правда не знаю, куда деньги девать. Плохо звучит? — Спроси у Серёги, он тебя научит. — Ну, вот ты… — Я дом купил. — Да, я помню, все уши нам прожужжал. — Да, у меня теперь есть дом среди сосенок… — Тебе там не одиноко? — Там есть кот. Не мой. Он, наверное, вообще ничей. Но ко мне приходит иногда. Отличный кот. Я бы вас познакомил. Хочешь, фото покажу? Он потешный. Дальше происходит показывание кота во всех возможных ракурсах. Антону нравится. Арсений в восторге оттого, что ему нравится. С другой стороны, как этот кот может не понравиться? *** — Не хочу засыпать… — Ты уже спишь. — Неправда. Антон знает, что он не спит. Потому что во сне он не боится, что Арсений его потеряет. Там он уверен, что тот никогда никуда не уйдёт. А здесь, пусть и в дрёме, сжимает ладонь сильнее, пытаясь за собой в сон утащить.