Проблемы обстоятельств

Древнее-неразумное, покидая место боевых действий, так громко хлопает на прощание дверью, что Антон подрывается, словно из комнаты действительно кто-то вышел. Усевшись, сбрасывает с себя одеяло и уже собирается было встать, потому что ему срочно пора бежать, у них же самолёт, а он ещё даже вещи не собрал, Стас его убьёт, это точно, нужно торопиться, иначе он опоздает, но в последний момент замирает. Застоявшийся запах забивается в ноздри. Он будто бы всё это время облаком банного пара ждал его пробуждения в засаде и теперь обволакивает, просачивается и заполняет собою лёгкие. Антону кажется, что он тонет. Едва не захлебнувшись очередной порцией воспоминаний, он оборачивается. Хорошо, что они не погасили гирлянду. Даже удушливому аромату, пропитавшему весь воздух насквозь их запахами, Антон мог бы не поверить, списать на галлюцинацию. Ведь один из органов чувств вполне может врать, но не несколько сразу. Арсений лежит на боку с вытянутой вперёд рукой, которую Антон, видимо, сбросил с себя пару секунд назад. Спящий Арс морщится, затем бормочет что-то во сне и утыкается носом в подушку. А Антон не может отвести взгляд. Смотрит, широко распахнув глаза, и старается не так громко дышать, лишь бы не разбудить, потому что собственное сердцебиение оглушает и кажется, что и дышит он столь же громко. Кое-как, не отрывая взгляда, отыскивает одной рукой телефон и проверяет, который сейчас час-то. Времени оказывается половина пятого. Так называемый самый тёмный час перед рассветом. Зимой, конечно, не перед рассветом, а летом и не самый тёмный… Но всё равно. Время, когда жизнь действительно замедляет свой ход. Совы отходят ко сну, жаворонки досматривают последние сны, а врачи регистрируют наибольшее количество смертей. Такое себе. Издав странный звук, больше всего похожий на всхлип, Антон прикрывает глаза. Ему нужно подумать, нужно сообразить, что делать дальше. Ничего ведь страшного не случилось, да? Всё это вещи достаточно обыденные, до пошлого избитые и примитивные. Пытаясь себя успокоить, он встаёт, сжимая в руках телефон, и еле слышно выходит прочь. Оказавшись за дверью, выдыхает облегчённо и уж делает было пару шагов в сторону балкона, ведь там сигареты, зажигалка и морозный воздух, но останавливается. Ведь чтобы пройти на балкон, нужно пересечь кухню, где на столе коробка от недоеденной пиццы и брошенные по всем поверхностям кружки с недопитым кофе. Потому что Арсений, может, не спал и не ел, зато кофе литрами глушил. Туда идти совсем не хочется. Таким образом Антон оказывается в ванной. Прикрывает тихонько дверь и проворачивает замок. И зачем только? Затем упирается в неё раскрытой ладонью и наклоняется, свесив голову. Пытаясь отдышаться, трясёт башкой своей непутёвой и всё повторяет, что ничего страшного не случилось, всё нормально, это не трагедия, не стоит истерик на ровном месте устраивать. Но разум терзают воспоминания последних нескольких дней, не давая сосредоточиться. Вспоминает, как недавно уезжал из дома. Тогда он проснулся просто в отвратительном настроении. Течка началась на пару дней раньше. И с одной стороны, это было хорошо: лучше, чем во время концерта понять, что тебе срочно надо бежать в туалет, а затем в гримёрку за таблетками. Были в его жизни и такие случаи. Но с другой стороны, первый день всегда самый сложный. Тело ломит, настроения никакого, древнее-неразумное капризничает, а всë, чего хочется, — это залезть в тёмный угол и затаиться в ожидании, когда тебя найдут, чтобы потом надеяться до холодка по спине, что больше не потеряют. Ничего нового… Он проходил через это не раз и не два. Только вот… Забавно, вчера он больше всего, до ужаса, перехватывающего горло, боялся, что Арсений уйдёт. Неважно когда и как надолго, просто бросит его хотя бы на минуту одного. А сейчас Антон до какой-то парализующей ясности понимает, что тот, кажется, не собирается уходить. И это какого-то чёрта пугает даже больше. Потому что с ушедшим Арсением он бы ничего сделать не смог, ему бы не пришлось ничего решать, а только примириться с пусть и печальным, но неминуемым исходом. А вот что делать с Арсением оставшимся — он без понятия. Он, чёрт возьми, не знает, что ему делать… Какой же он дебил… Четыре дня. Что? Так сложно было подождать четыре долбанных дня, чтобы не стоять сейчас голым и задыхающимся в собственной ванной? Арсений же предлагал поступить правильно. Даже в гоне он оказался куда сообразительнее. Вот ведь блядство. Чертыхнувшись, Антон разгибается и поворачивается, чтобы окинуть бегающим взглядом комнату. Взгляд этот натыкается на арсеньевские шмотки, грустно валяющиеся мокрым комком в барабане стиралки. Они поставили их стираться, да так и не вытащили. Не задумавшись, Антон ставит на полоскание, чтобы хотя бы освежить, как раз высохнут к его пробуждению. А потом проводит рукой по волосам, решая, что делать дальше, и подносит ладонь к носу. Чёрт. Он так не сможет. Он не сможет думать, когда тот рядом, когда пусть и бестелесно, но будто бы смотрит запахом, затаившимся в растрепанных волосах и складках кожи. Ещё раз принюхавшись к собственной ладони, Антон тут же залезает в душ. Там намыливается остервенело, а потом ещё минут пятнадцать стоит под струями воды, глядя куда-то себе под ноги, пока мыльная вода не сменяется чистой. Выбирается обратно, а вытеревшись, понимает, что мыть стоило голову изнутри. Оно там, в самой глубине. Затем усаживается прямо перед стиральной машинкой. Барабан крутится будто бы неохотно, жалуясь всему миру на свою тяжкую долю. И это, как ни странно, успокаивает. Потому что Антон, конечно, дурак, который не давал себе и шанса задумываться о том, что ждёт их потом, но он же… Он же не один. Их таких здесь двое. А вдвоём они уж как-нибудь разберутся. Ведь два хороших человека всегда смогут договориться, да? Он, может, и не хороший, но вот Арсений — самый лучший. Так что на двоих им хорошести точно хватит. Да, он всё оставил на волю Антону будущему. Что ж, Антон будущий — это, кажется, теперь он. Ага, версия два ноль. Столь же тупая, столь же напуганная, но с сухой задницей. Барабан крутится почти бесшумно. А Антон замечает краем глаза синяк от укуса на руке. Тот, почти бордовый, притягивает взгляд. Проводит по нему большим пальцем. А какого, простите, чёрта, он сидит здесь? Ведь… Можно вернуться, улечься и уснуть, чтобы проблемой занимались уже утренние Арсений с Антоном. Или… Можно как-нибудь растормошить это измождённое гоном туловище, разбудить и вывалить это всё на него. Да, не самый добрый поступок. Но Арсений простит. Наверняка. Размышляя об этом, он слышит, как вибрирует телефон, лежащий рядом с ним на полу. Отвлёкшись, вздыхает устало. Кто вообще может писать ему в четыре утра?! Хотя ясно кто. Антон догадывается ещё до того, как берёт телефон в руки. Их великий и ужасный страдает от очень странной версии бессонницы. Будучи ебнутым на голову жаворонком, он иногда ложится в десять часов вечера, чтобы потом встать за несколько часов до будильника. Вот и сейчас именно он пишет что-то в общий чат. Антон вспоминает, что не отвечал на его сообщения с тех пор, как уехал из аэропорта, а стоило бы. Но как-то не до того было. Кому-нибудь вообще отвечал Шаст? Он живой? Два дня, господи, он не отвечал всего два дня. Стасу, разумеется, никто не отвечает. Потому что все нормальные люди в такое время спят. К ненормальным, видимо, относятся креативные продюсеры и рехнувшиеся во время течки омеги, но это уже другой вопрос. Пропал он, а все беспокоятся только об Арсении… Нет, только не очередной скрин. Только этого сейчас ему не хватало. Но открывает. Он всегда попадается в это ловушку. Каждый чёртов раз, год за годом он открывает эти блядские скрины. Возможно, он необучаемый. На скрине ничего особенного. Просто чьи-то переживания по поводу того, что от Арсения после концерта не было ни фоточки, ни сторис, только мёртвая тишина. «Он был слишком занят. Ебал меня в хвост и гриву, — как-то злорадно думает Антон. — Вас бы это, конечно, только порадовало». — Сука, — шипит вслух, прикрывая глаза. Он не будет ему отвечать. Нет. Стас как-нибудь потерпит до утра. Не обломится. А сейчас Антон встанет с холодного пола и пойдёт будить второго участника происходящего пиздеца, чтобы в пять утра потребовать от него ответа, что им, блядь, со всем этим делать. Да, именно так он и поступит. Но перед этим он просто проверит. Да, просто проверит и всё. На той стороне всё как прежде, не считая того самого беспокойства за жизнь и здоровье Арсения. Некоторые, судя по реакции, его уже хоронить собираются. А так… Ничего особенного. Цепляет только очередная фотография. Явно с какого-то концерта, но Антон глядит на чёрно-белое изображение и никак не может вспомнить с какого. Фото сделано явно фотографом, а не на телефон. Там они стоят плечом к плечу и ржут с чего-то. Видно, в импровизации находились Позов с Матвиенко. Ничего такого. Даже не касаются друг друга. Только… Только обсуждение под ним заставляет встрять чуть дольше необходимого. Вот смотрю я на них иногда и думаю… А может, мы, правда, всё выдумали? И у них ничего никогда не было, а потом ну неееееет… Я тоже часто об это думаю, потому что, честно, не вижу никакого смысла скрывать. Ало ребят ну ебетесь и ебетесь уже ВСЕ поняли А я понимаю, и так на виду постоянно, ещё отношения напоказ? Нахер надо Вот-вот, потому что, если они вот так друг на друга смотрят и даже не попробовали, то они прям проебались Ну, может, долго доходит до людей. Чё вы сразу? Антон туговат. Счастью своему не верит. А мы из-за чьей-то тупости детишек так и не увидим… Так и будет тупить в одиночестве как лох. Без лопоухих голубоглазых детишек. Бля, ну папаша бы из него, конечно, специфический вышел бы… Дальше Антон не читает. Заходит в диалог со Стасом и с какой-то странной смесью злорадства и нездорового удовлетворения отвечает: Прошу прощения, два дня не мог слезть с арсеньевского члена. Но, могу заверить, со мной всё в порядке Отправив, пялится пару секунд на экран. А ведь почти не соврал. Всё так. Только ни хрена он не в порядке. Стас отвечает тут же. Очень смешно Да, уморительно. Антон бы рассмеялся, да боится спящего без задних ног Арсения разбудить. А так — да, умора просто. Резко поднявшись, Антон сжимает телефон в руке и возвращается в спальню. На Арсения даже не смотрит, сразу же топает к комоду, натягивает впопыхах трусы с домашними шортами и футболкой. А вновь покидая комнату, вырубает к чертям гирлянду. Оказавшись в одиночестве, первым делом достаёт мусорный пакет и принимается запихивать туда валяющиеся всюду контейнеры из-под еды и бутылки. По ощущениям, они пробыли тут не два дня, а как минимум неделю. Закончив с этим, собирает точно так же посуду, забивает ей посудомоечную машину и выходит покурить, а после перекура возвращается в ванную, ведомый звуком стиралки, что закончила бултыхать арсеньевские шмотки. Их достаёт и развешивает прямо на радиатор, чтобы точно высохнуть успели к его пробуждению. И выходит прочь. *** Арсений просыпается только ближе к полудню. К тому времени Антон успевает немного успокоиться, выкурить полпачки сигарет, несколько раз поесть и вновь накрутить себя. Но, по крайней мере, он точно знает, что он ему скажет. Они поговорят… И решат всё, ну, как взрослые. И всё будет хорошо. Не может не быть. Да. Он уверял себя в этом последние полчаса, сидя за столом и тряся ногой, в которую словно моторчик поставили. И не мог оторвать взгляда от столешницы, разглядывая узоры под дерево, он вновь и вновь повторял про себя, что именно ему скажет. Но когда тот выходит из спальни лохматый, заспанный, а ещё в его, Антона, шортах и футболке, которые явно схватил, не посмотрев, потому что у Антона есть потрясающая возможность лицезреть петербуржца в футболке Спартака, последний забывает всё, что хотел ему сказать. Почти улыбается, глядя на это хмурое нечто в лучах холодного зимнего солнца, но внутри всё обрывается, стоит им лишь встретиться глазами. Взгляд у Арсения стальной, злой, но при этом грустный и обиженный, как у побитой собаки. Антон хмурится непонимающе, а потом замечает у того в руке телефон. Ну, конечно… Конечно же. — Арс… — Ну, тебе хоть понравилось? — не даёт он ему договорить, останавливаясь у дивана. — Что?.. — Тебе понравилось? — повторяет Арсений, глядя прямо на него. — Два дня на моём члене я имею в виду. Тебе хоть понравилось? Просто интересуюсь. Антон выдыхает устало. Арсений… Самый непреклонный в плане собственных задетых чувств человек, известный Антону. И да, он знал, с кем связывался. Только раньше Арсений на его глазах вёл себя так с другими. Поливал желчью, обороняясь за щитом пассивной агрессии. Антону это даже нравилось. Нравилось наблюдать, ведь где-то на подсознательном уровне он знал, что тот никогда так не поведёт себя с ним. Эта уверенность была несформулированной, представляя из себя знание, которое не требовало ни формулировки, ни подтверждения. Антон знал. А сейчас не знает, что ответить. Потому что сидел здесь несколько часов, раз за разом репетируя то, что скажет Арсению, стараясь предугадать его реакцию и подготовить ответы, но всё это не имеет никакого смысла, потому что он напрочь забыл про одно чёртово сообщение. И теперь всё это не имеет никакого нахер значения. И он просто молчит, глядя на Арсения, который ведёт челюстью, а потом пожимает плечами равнодушно: — Действительно смешно, — кивает Арсений. — С добрым утром, кстати. — Арс… — Вчера был я, — соглашается он, а потом кивает в сторону двери: — Мне нужно в туалет. И уходит прочь, не оставляя за собой даже запаха. То, что у него гон закончился и его древнее-неразумное покинуло сей театр абсурда вслед антоновскому, последний и так догадался. Арсений продрых без малого часов двенадцать. Но за эти дни Антон умудрился отвыкнуть от того, что нужно принюхиваться. Отвык от того, что запах не сшибает с ног сразу, стоит лишь его обладателю на горизонте объявиться. А сейчас… — Чёрт, — уже в который раз с момента пробуждения шипит Антон. И ставит локти на стол, чтобы спрятать лицо в ладонях. *** Зайдя в ванную, Арсений останавливается, но тут же оборачивается, чтобы щёлкнуть замком, будто бы опасаясь, что Антон начнёт к нему ломиться. Было бы очень мелодраматично. Возможно, где-то в глубине души он даже на это надеялся. Заперевшись, прижимается спиной к двери и глубоко вздыхает, закрыв глаза. Он проснулся один. Уткнулся носом в подушку, потому что от неё пахло Антоном, и только затем прислушался к себе. Всё тело ломило, как и всегда бывает после гона. Голова гудела медным тазом, по которому как следует треснули, а живот крутило от голода. Убедившись, что подушка — это всё же не Антон, попытался найти его вслепую, но рядом его не обнаружилось. И пришлось открыть глаза, чтобы выяснить, что он один. Стоило уже тогда догадаться, чем всё это закончится, но он зачем-то потянулся за телефоном. В душе теплилась надежда, что Антон просто смотался по каким-то сверхважным делам, не захотел будить, но точно написал. А потом Арсений зачем-то зашёл в общий чат. И да, Стас прав. По правде говоря, это уморительно смешно. Открыв глаза, Арсений выдыхает и оглядывается, чтобы тут же наткнуться на собственные шмотки, сложенные аккуратной стопкой на стиральной машине. Что ж, это даже не намёк, ему практически орут в лицо, чтобы он сваливал поскорее, орут его же джинсами и футболкой. Ну, тогда стоит поторопиться. Зачем хорошего человека своим присутствием обременять? Верно же? Верно? Непонятно, кому он данный вопрос адресует, но внутренний голос отвечает молчанием. Очень красноречивым, но молчанием. А Арсений умывается холодной водой, приглаживает мокрой ладонью волосы и напоминает себе, что надежда, в общем-то, — глупое чувство. И возвращается к Антону. Тот сидит на прежнем месте, уронив голову в ладони, но вздрагивает, стоит Арсению лишь переступить порог комнаты, и оборачивается, чтобы бросить взволнованный, полный вины взгляд. — Нам нужно поговорить. Арсений едва ли не морщится при этих словах. Было бы что обсуждать… Ну, поебались и поебались. То, что он там на что-то начал рассчитывать в процессе, — сугубо его проблемы. И что-то обсуждать ему хочется в последнюю очередь. — Да? А я, судя по моим шмоткам, сложенным на стиралке, уж было решил, что мне сваливать надо поскорее. Весьма заботливо, кстати. — Арс, — выдыхает Антон будто бы устало. Под глазами синяки. Интересно, как давно он проснулся? Сколько удалось поспать и что именно вынудило подорваться? Да плевать, в общем-то… — Кстати, ты так и не ответил на вопрос, — Арсений знает, что ведёт себя как скотина и что Антон подобного отношения не заслуживает. Но не может остановиться, наказывая то ли его, то ли себя. — Перестань, — вскакивает Антон с места, чтобы в нерешительности сделать шаг навстречу, но тут же замереть и даже отшатнуться. — Я не подумал, ладно? Я не должен был этого писать. Прости. Но… — Да ладно, — пожимает плечами Арсений, — не соврал же… И действительно забавно. Просто охуительно смешно. Серёга, если бы узнал, скончался от смеха, приговаривая, что Арсений — лох педальный, которого отшили сообщением. Байка, заслуживающая остаться в веках. — Сейчас не это важно, — отводит Антон взгляд и обхватывает ладонями себя за запястья. Арсению же хочется сказать, что только это и важно, просто Антон ещё не понял. Но сдерживается. — Я… Мы… Всё, что произошло… Мы не должны были. Это всё… — говорит Антон, обращаясь не то к стулу, не то к столу. Ну вот, начинается. Арсений подносит руку к виску. Ему бы сейчас поесть да кофе выпить, а не… Он не хочет это слушать. Вообще. Хочется взять пульт и поставить на перемотку, чтобы пропустить самый неинтересный и плохо срежиссированный момент, который и так ясно, к чему ведёт. — Мы работаем вместе, — пытается закончить мысль Антон. — Я в курсе. Оборачивается, чтобы глянуть упрямо, но вопросительно. А Арсению нечего ему ответить. Он и правда в курсе. — Я в курсе, — повторяет зачем-то. — И был в курсе, когда сюда ехал. Как и ты. Или что? Так сильно хотел на члене очу… — Не смей! — перебивает его Антон, выставляя пред собой руку. И, видимо, сам пугается своего же выкрика. — Не надо… Не надо со мной так. Я не… Такого я не заслужил. Арсений знает. На секунду ему хочется плюнуть на всё и просто подойти, но вряд ли это что-то изменит, а привязывать к себе излишней эмоциональностью он не хочет. Пусть всё побыстрее закончится. Так будет лучше. Им обоим. Когда они разводились, Лёня кричал Арсу, что с ним невозможно разговаривать. Серёжа же после первой ссоры понял, что лучше не отвечать. Арсений знал, что он часто бывает скотиной. Но сейчас у него нет сил на самоанализ. По правде говоря, ему просто хочется свалить отсюда, лишь бы его никто не заставлял слушать то, что он не хочет и не готов слышать. Возможно, когда-нибудь потом он сможет выслушать Антона. И они всё обсудят. Но не сейчас. Хотя он себя знает, скорее всего, это никогда не случится. Но возможность есть. Сейчас очень хочется отсюда уехать. Желательно, конечно, изобрести телепорт и сразу же очутиться дома. Но на это нет времени. Придётся по старинке на поезде добираться. — И ты прав: я не один сюда ехал, — распыляется от его молчания Антон. И он в этом тоже прав. Выходит, они здесь оба правые. — Хорошо, — выдыхает Арсений. — Давай тогда пропустим часть про то, что мы должны были или не должны, про то, что работаем вместе, или что там ещё? Просто скажи это. Лёня прав. С ним невозможно разговаривать. И в этот раз он даже не пытается. У него нет на это сил. Просто пусть уже скажет, и они разойдутся. — Что? — вытягивается лицо напротив. Господи, ну никогда же идиотом вроде не был. — Пф, — Арсений тоже отводит взгляд. — Я просто пытаюсь ускорить процесс… — Ускорить процесс? Арс, нам надо поговорить! — Я и разговариваю! — срывается Арсений. — Хотя, видит Бог, не очень-то, блядь, хочу. Потому что причины значения не имеют. И ты это знаешь. Так что просто, блядь, скажи. — Я не… — Да всё ты понимаешь! — кричит он в ответ, морщась от головной боли. — Прости, пожалуйста, но мне не очень хочется всё это выслушивать. Мы работаем вместе, мы не должны были... Это уж точно. Но... Всё это не имеет никакого блядского смысла. Для меня не имеет. Весь этот разговор. Поэтому, пожалуйста, избавь меня от обязанности стоять и это выслушивать. Спорить я всё равно не собираюсь. Потому что, как я и сказал, это не имеет никакого значения. Закончив, Арсений трёт виски большим и средним пальцем. Гул в башке его экспрессии явно не оценил. А желудок крутит. Арсению кажется, что его сейчас вырвет. Антон же смотрит ошарашенно и отходит на полшага назад. Чёрт… — Я… — Хорошо, давай я упрощу задачу, — вздыхает Арсений, стараясь говорить спокойнее. — Просто ответь на вопрос. Ты хочешь, чтобы я остался, или нет? Всё просто. А причины… Неважно, какой будет ответ. Меня они не интересуют. Антон открывает рот, моргает пару раз, а потом поджимает губу и отворачивается. Да что ж ты будешь делать-то… — Арс… Я… Дай мне ска... — Просто да или нет. Шастун! — Нет, — ответ вместо Арсения получает стол. Но это и неважно. Потому что из Арсения будто бы весь воздух выпустили. Проткнули где-то в районе солнечного сплетения, и лёгкие сдулись, повиснув внутри двумя грустными шариками с какого-то праздника полугодовой давности. — Что «нет»? — говорит явно не он. Какой-то другой Арсений, который не потерял к этому способность. — Нет, не хочу. Ну, вот и всё. Не так уж и больно, когда быстро, да? — Видишь? Это несложно, — пытается улыбнуться Арсений. Искренне вряд ли получится. Но это лучше, чем опять орать на перепуганного Антона. — Простого «нет» всегда достаточно. Мне уж точно. И знаешь, я ведь вполне искренне надеюсь, что тебе хотя бы понравилось. Потому что иначе это вообще никакого смысла не имеет. — Дай хотя бы объяснить… — предпринимает ещё одну попытку Антон. — Не надо, не хочу. «Нет» я понимаю с первого раза. И подходит, чтобы рядом оказаться. Зря он это, конечно, сделал. Потому что здесь… Запах у Антона всегда был ярким. И даже сейчас он пусть и отдаёт сыростью ноября, но по-прежнему яркий, больше не кричащий, не требовательный, как все эти дни. — Мне нужно билеты посмотреть, а ещё я бы хотел в душ сходить и кофе выпить, если ты позволишь, — улыбается он, когда Антон оборачивается. — Конечно… *** Из душа Арсений выходит уже в своей одежде, причёсанный и выбритый. У Антона в аптечке он умыкнул без спроса обезбол, поэтому и голова больше почти не беспокоит. Только всё равно чувствует себя так, будто бы его катком переехали. Антон сидит всё там же, а перед ним… Да, чашка с кофе. Арсений губы поджимает и присаживается рядом. — М, спасибо. Но даже взяться за неё не успевает. Видимо, Антон не наговорился. — Арс? — М? Арсений на него не смотрит. Не хочет. Ему, вон, вид за окном интереснее. Там, говорят, синички. — Как мы теперь… Как? — Да как и раньше, — пожимает плечами Арсений. — Ну, может быть, как-то по-другому. Но нормально всё будет. А потом оборачивается, чтобы вновь фальшиво улыбнуться: — Ведь всё это… Как там? Вещи достаточно обыкновенные. — Прости, — пробует ему Антон в глаза заглянуть, но Арсений от прямого зрительного контакта уходит. Ни к чему это сейчас. — Я просто… — Эй, договорились же не извиняться. И… Арсений вздыхает, а потом обращает внимание на кружку. Кофе ещё горячий, пар идёт. Он всё равно сейчас не сможет объяснить. К чему стараться? И опять же… Зачем это всё? Поэтому молча отмеряет на глаз уровень жидкости в кружке большим и указательным пальцем. А потом показывает результат взволнованному Антону. — Вот столько. Дай мне вот столько, ладно? Это же, ну… не так много. И смотрит вопросительно, гадая, поймёт ли его Антон. Но он и правда сообразительный мальчик. Поэтому кивает молча. И больше, слава Богу, ничего не говорит. А когда Арсений кладёт свою руку поверх его ладони на столешнице, даже не дёргается. Арсений пьёт кофе. Они держатся за руки. А потом кофе заканчивается. *** Закрыв за Арсением дверь, Антон не сразу, но заходит в спальню. Сделать это оказалось, мягко говоря, непросто. Никогда бы он не подумал, что зайти в собственную спальню будет так сложно. Стоял как дурак перед ней минуты две, где-то в глубине души надеясь, что делать этого не придётся. И она просто исчезнет. Испарится вслед за уехавшим Арсением. Стоило ему только зайти, как запах тут же бьёт по уставшему сознанию, выталкивая оттуда всё лишнее, заполняя освободившееся место собой. Пахнет… Ими. За два дня всё постельное бельё, одеяло и подушки успели пропитаться насквозь. И на секунду Антон возвращается назад. — Мне нравятся твои волосы. — Они тонкие и ублюдско вьются. — Замечательно они вьются… Спи давай. — А сказку на ночь? — Как насчёт сказки на утро? Будет стимул побыстрее заснуть, чтобы побыстрее проснуться. Антон почти падает, когда нагибается за одеялом. Хватает первое попавшееся, пытается стянуть пододеяльник, но путается в нём, в руках и воспоминаниях. Поэтому становится на четвереньки. Хочется носом зарыться, но вместо этого почти вслепую находит подушку и срывает с неё наволочку, бросает куда-то в сторону, а потом поднимается, чтобы ломануться к окну. Распахивает его настежь, впуская в спальню зиму и запах улицы. Холодно становится тут же. Ну и плевать… Интересно, Арсений уже сел в такси? Да какая разница? Окна всё равно не на ту сторону выходят. Постояв пару минут у окна, он, продрогший, принимается снимать с ёлки гирлянду. Озябшие пальцы не хотят слушаться. Провод путается в зелёном пластике. В результате Антон её просто срывает, повалив напоследок несчастное дерево. Открывает дверь нараспашку. И сквозняк порывом ветра развеивает то, что окончательно убьёт стиральный порошок и ополаскиватель для белья.