Проблемы обстоятельств

— А ну, иди сюда и сними всю эту хрень с себя, — говорит Макар вместо приветствия и тут же сжимает в объятиях прямо через порог. — Господи, это же человек… Настоящий. Антон смеётся тихонько и тоже обнимает в ответ, слыша краем уха, как Илья шумно принюхивается. Он сжимает его с такой силой, что Антону становится страшно за свои рёбра. Но это не беда, переживёт пару трещин в костях как-нибудь. Он и сам принюхивается. От Макара пахнет… Макаром. Привычно и по-родному. Старым деревенским домом, который весь год ждал, когда же ты опять вернёшься на летние каникулы. И как же Антон давно никого не нюхал… Само по себе это уже кайф. Говорят, от этой мути теряют обоняние. Жуть. Самая натуральная жуть. Они называют бет слепыми, но даже они способны, просто нужно больше времени и быть ближе, а вот переболевшие действительно слепнут. И вот это уже… жуть. Запах Макара, конечно же, самый родной и почти нейтральный. Но всё же почти. Почуяв альфу, древнее-неразумное вмиг успокаивается. Поэтому тело, мучаемое течкой, отзывается, заставляя не просто прижаться, а ещё и уткнуться носом в плечо. А Макар, видно, замечает то, что за радостью встречи не учуял сразу же. — Так вот чё ты приехал, — говорит он с улыбкой на лице, отстраняясь, но в голосе ни капли обиды или претензии, просто констатация факта. Отстранившись, треплет его по голове: — Что? На фоне всего этого пиздеца совсем худо ощущается? Антон согласно кивает: — Хоть на стену лезь. И его наконец-то впускают в дом. Там он первым делом избавляется от перчаток. Маску ещё у двери сорвал к чертям. Вдыхает полной грудью и улыбается, пока за ним дверь запирают. — Я думал, соскучился, — цокает Макар языком, становясь рядом, чтобы чуть сжать плечо. — Но если что, я, это, готов прийти на помощь. Будет сложно, но ради друга… И ржёт, как мразь последняя. Антон только в плечо кулаком бьёт и деланно-обиженно тянет: — Сложно ему будет… Охуевший. Я вполне себе ебабельный. — Вполне себе да. Они перекидываются взаимными подъёбами. Антон, например, отмечает, что на безрыбье и Макар раком поставить может, но так-то есть варианты и получше. Последний ржёт и говорит, что мог бы тогда к вариантам и пиздовать. Антон только плечами пожимает и стягивает наконец-таки куртку, напоследок выудив из внутреннего кармана бутылку вискаря. — Ого, — отмечает удивлённо Илья. — Есть повод? — Мне всё отстоебенило. — Резонно. Но ты же вроде это… не пьёшь во время этих своих дел? — Эти мои дела? — Ну… — Течка. — Как пошло. — Мы только что обсуждали, как ты меня ебать будешь. — Это другое! — утверждает засмущавшийся вдруг Макар и забирает бутылку из рук. А Антон только тихо посмеивается под нос. — Просто интересуюсь, ты уверен? Я-то только за всегда, ты знаешь. — Я не пью, потому что похмелье потом пиздец, и это вредно. Но в текущих обстоятельствах на похмелье насрать, потому что мне завтра, не поверишь, никуда не надо, а вредно… Жить вообще вредно, — поясняет Антон. А взглядом договаривает то, что в озвучивании не нуждается. С Макаром в течке он может пить, потому что точно знает, что это ничем не обернётся. — Ну, хорошо… Пошли тогда на диван, что ли. Бля, у меня из закуси только лимон, наверное. Ну, ща чё-нибудь закажем… Макар разворачивается с бутылкой в руках и топает на кухню. А Антон улыбается и идёт следом, разглядывая квартиру. Он тут был лишь однажды, когда Макар только начал жить один. Устраиваются они в гостиной на диване. Илья хлопочет по-хозяйски, притаскивает стаканы. И вопреки его заверениям на столе оказывается какая-то колбаска, лимончик и банка оливок. — Пиццу? — М… — тянет Антон, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Суши? — М… — Мак? — Ну… — Давай уже, говори. Вряд ли ты меня чем-то удивишь… Антон бросает чуть обиженный взгляд, а потом отворачивается, выпятив нижнюю губу: — Шашлык хочу… Свиной. И барабульку… — Барабульку? — Да, я в Анапе пробовал в две тысячи восьмом… — Ну… — И тортик. — Какой тортик? — С кремом. — То есть… Любой? — Вкусный. Антон оборачивается, чтобы поглядеть на почти ржущего вслух Макара. Тот стоит, лыбу давит, еле сдерживается. Скотина какая… — А ты чего ждал? У меня течка! Я хочу барабульку, чтобы меня выебали, а люди по всему миру перестали умирать от какого-то ёбаного вируса… Макар только головой качает. — Не, в целом чего-то подобного я и ждал… Будет тебе и шашлык, и тортик. Но без барабульки. Мы не в Анапе, а сейчас не две тысячи восьмой… А всё остальное… Ну… — Без барабульки? Отстой… Тогда к шашлыку возьми лука побольше маринованного… — Вот теперь я точно с тобой ебаться не буду, — садится Макар рядом, пока Антон с бутылкой воюет. — Ой, иди ты… За выбором лучшего шашлыка и тортика выпивают по одной. Вискарь горячим комочком плюхается в желудок, отдаваясь теплотой в груди, и Антон вспоминает, что вообще-то не завтракал, а потому как ребёнок с голодного края набрасывается на колбасу. Илья только усмехается, но не комментирует. В ожидании еды зарождается беседа. Поначалу она состоит в основном из жалоб, но очень скоро проклинать ебучий карантин становится неинтересно, и они просто треплются о всяком разном. Антон радуется чужому присутствию и настоящему, живому голосу не из динамиков. Древнее-неразумное радуется наличию альфы рядом. Их нашли, они под защитой, а значит, всё не так уж плохо. И это почти позволяет не думать об Арсении. Ключевое слово, конечно же, почти. Выпив ещё по одной, выходят на балкон покурить. У Ильи на балконе оказываются открыты все окна нараспашку, и их тут же обдаёт холодным воздухом. — Ничего себе. Ты тут закаляться решил? — Не, я тут гуляю, — улыбается в ответ Илья. — Закрыть? Холодно? — Нет. Антон подходит прямо к открытому окну, подставляет лицо солнцу и улыбается. Прямо ему, раскалённому огромному небесному телу в миллионах километров от них. Улыбается искренне, широко, благодарно и радостно. Наверное, впервые с того дня, когда закрыл за Арсением дверь своей квартиры. Потом оборачивается и ловит на себе внимательный взгляд. Макар стоит с сигаретой у рта и разглядывает его с какой-то полуухмылкой на губах, кутаясь в явно с чужого плеча кардиган. Тот ему безбожно мал, а потому кутаться выходит так себе. С одной стороны потянешь, с другого плеча соскользнёт. — Ты в порядке? — интересуется Макар. В этот раз серьёзно, а не дежурным вопросом. А потому Антон отвечает честно: — В относительном. Но тут же добавляет: — Но сейчас я в большем порядке, чем был утром, — и улыбается, чтобы успокоить. А потом, чтобы сменить тему разговора, указывает подбородком на кардиган: — У кого отжал? — Почему сразу «отжал»? Это мой, — бессовестно врёт Илья прямо в лицо. — Купил в надежде, что на карантине как займусь собой, как постройнею и влезу. Антон только глаза закатывает. Не хочет говорить — ну и ладно. Не велика потеря. Что, спросить нельзя? — Ничей он, — продолжает между тем Макар. — Шёл-шёл и нашёл. Вот ношу. — Ага… — Что? У меня тоже могут быть секреты. Антон даже не успевает удивлённо брови изогнуть, как тот добавляет: — Я же вижу, что что-то случилось, ну… — У меня просто течка. — Ага, — согласно кивает Илья, затягиваясь. — Просто течка. Очень хочется показать ему средний палец и сказать, что нет у Антона никаких секретов, а даже если есть, то не такой уж он и очевидный, а кто-то слишком много о себе думает. Но всё это сделать Антон не успевает, потому что из коридора доносится трель домофона. Макар поспешно тушит бычок в пепельнице и, улыбнувшись напоследок, покидает балкон. Антон остаётся в одиночестве. Закуривая, он смотрит на яркое солнце до слезящихся глаз и больше не чувствует радости. Вот надо было ему всё испортить? Когда он возвращается в гостиную, Макар уже почти заканчивает расставлять коробки на журнальном столике. — Тортик будет позже, я заказал во «Вкусвилле»… — Ничего я не скрываю. — Ага… — Ты козлина, я… Козлина игнорирует наезд в свой адрес и открывает одну из коробочек прямо у него перед носом. Антон чуть слюной не давится…. Можно ли это считать за попытку убийства? — Я ничего не скрываю, — повторяет он, усаживаясь с набитым ртом. — Просто надо ещё выпить… И… О Боже, как же это вкусно. — Да, а чтобы было ещё вкуснее, нужно прожевать. Антон жуёт, но смотрит на Макара… Недобро. — И давай ты сначала поешь нормально? Судя по той скорости, с которой ты уничтожал колбасу, кое-кто приехал, не пожравши. А учитывая твоё состояние, бухать и так не самая светлая мысль, а на голодный желудок так совсем идиотическая. Не хочу, чтобы ты через две рюмки тут и свалился или мне ванну отправился заблёвывать. Иногда он бывает невыносим. И почему Антон вообще с ним дружит? — Ой, было-то один раз… И не твою же, к слову, — отмахивает он от чужой заботы, а потом тянет по слогам: — Обстоятельства. Кажется, к концу года он возненавидит это слово. Макар же молчит и только вновь смотрит внимательно, а когда ловит его взгляд, кивает в сторону еды. Ешь, мол. Антон не против, Антон очень за. Просто хрен ли он раскомандывался, в самом деле? Иногда в Макаре просыпается натуральный батя. И он принимается заботиться обо всех окружающих и не только. Это может раздражать временами. Но сколько бы Антон ни выёбывался, именно за это, а ещё за сотню других вещей, он его и любит. Поэтому ест. Только поэтому, да. Из уважения к чужим чувствам. А не потому, что Макар прав. — Всё, я не могу больше, — заявляет он минут десять спустя. — А как же тортик и анапская барабулька? — смеётся Макар. — Иди ты, — отмахивает было Антон, а потом внезапно решает доебаться. — Так чей кардиган-то? — Нашёл, говорю же, — протягивают ему полную рюмку. Антон ту благодарно принимает, но желание доебаться не отпускает. Ведомый желанием отвлечься от собственной жизни чужой, он продолжает: — Если честно, я это спросил просто так. Ты это сам начал. Мог бы просто ответить, что забыл из гостей кто-нибудь, а ты и сам не знаешь кто. Хозяин не объявился, вот и таскаешь. Или… Не знаю. Случайно после съёмок спиздил кардиган какого-нибудь Эмира, спохватился уже дома, а тут карантин… Он хочет накидать ещё пару вариантов вранья, которое мог бы услышать от Макара, если бы последний не решил устроить интригу на ровном месте, но тот его внезапно перебивает: — Откуда ты знаешь… Вернее, почему именно Эмир? — Откуда я знаю что? Что вы работаете вместе, и он достаточно мелкий? Так это все подписчики лейбл… Антон не договаривает, потому что выражение лица у его собеседника то ещё. И ладно выражение лица. Он к нему всем корпусом обернулся и замер в позе, больше подходящей для портрета какого-нибудь императора века восемнадцатого. То есть не самой естественной. — Чё? Реально Эмира? — тянет он удивлённо. — Реально, — кивает Макар. И вслед за кивком у него опускаются плечи. — А… О… — тянет всё ещё приходящий в себя от удивления Антон. — Ты же говорил, что он тебя раздражает… Или я что-то путаю? — Говорил. Но только, когда разговаривает, а мы и не разговариваем, — пожимает плечами внезапно преобразившийся Макар и взгляд отводит. — Так вы не… — Нет. — Выпьем? — Да пора бы уже. Выпивают, морщатся синхронно и оба решают отказаться в этот раз от закуски. — А вискарь-то так себе… — Ага, подарил кто-то. Илюх, я… — Нормально всё. Но всё, очевидно, не нормально. Потому и сидят в тишине. Антону неловко. Он, конечно, хотел отвлечься, но не думал, что вот так. И теперь сидит, не знает, как подступиться. А Илья на него даже не смотрит, только сидит, пальцами перебирает. Антон вздыхает. Да что он за человек-то такой? Только и умеет, что другим людям жизнь портить. — Давай ещё по одной и пойдём покурим, — первым заговаривает Макар. — Давай. На балконе у Антона больше не возникает желания подставить морду солнышку и блаженно улыбаться. Нет, он жмётся боком стене, прикуривает тихонечко и поглядывает на помрачневшего товарища. Жмётся больше инстинктивно. Древнее-неразумное считает, что он расстроил альфу, а потому нужно сныкаться и не отсвечивать. Едва заметив это, ведёт плечами и тут же делает шаг навстречу, посылая в жопу инстинкты. — Слушай… — Он меня действительно раздражает. И раздражал с первого дня знакомства, — Макар заговаривает сам и оборачивается с сигаретой у рта, чтобы улыбнуться Антону. — Я вообще очень долго считал, что он заносчивое маленькое говно. Мы ведь давно знакомы, и как-то я не думал… А дальше Макара начинает нести. Видимо, давно накапливалось. И теперь он и сам рад выговориться. А потому рассказывает всё, эмоционально размахивая руками, отчего пепел с сигареты падает, но пола достигает не сразу, его подхватывает весенний ветер. Антон только слушает, а где надо кивает, выкуривая сразу же после первой вторую. — И всё так незаметно произошло. И вот он больше не заносчивое говно, а самое милое создание, которое я только встречал. Я даже не заметил, когда мы первый раз за руки взялись, потому что всё было так естественно, так легко. А ведь обычно ты к этому готовишься, там… — Илюх, тебе что, двенадцать? — усмехается Антон, но по-доброму, потому что улыбка и так не покидает лицо. Ведь невозможно не улыбаться этому такому уже, можно сказать, взрослому, растерянному, но до одурения влюблённому дядечке. — Готовится он, чтобы за руку взять… — Ну, вообще-то, — тянет внезапно засмущавшийся Макар, — когда по-настоящему… Сам знаешь, это важно. Почти как первый поцелуй. А тут оно всё как-то само. И мы держимся за руки, как, тут ты прав, малолетки какие-то, он ко мне жмётся. А я… Я… Илья в очередной раз взмахивает руками, но так и не находит слов. Поэтому обращает внимание на Антона, вернее, на то, что его в футболке-то уже ощутимо потряхивает. — Бля, пошли внутрь. Ты сейчас окоченеешь. И они вновь оказываются за столом. А после следующей рюмки Илья возвращается к своему рассказу. Говорит уже не так взволнованно, но всё ещё горячо. — И я… Я просто не понимаю, как… Как после всего этого можно всё просто закончить. И, блядь, аргумент ещё такой ебланский — «мы работаем вместе». Ну, охуеть теперь. Особенно учитывая то, что мы работаем вместе с Нуриком и Лёхой. Да их отношения — это вообще наше шоуобразующее предприятие. На этом умолкает и поворачивается к Антону явно в поисках поддержки. А тот… Тот будто бы в кривое зеркало подглядел. Вроде бы всё то же, да по-другому. А потому… Потому выдыхает тяжело и тянется за рюмками, чтобы разлить уже самому. — Не, ну, блядь, а мне-то теперь что со всем этим делать? Он мне даже на сообщения не отвечает! — Илюх, ты знаешь, что я за тебя. Всегда… — Только не говори, что ты на его стороне! Тут солидарность по половому признаку не проканает. — Я ни на чьей стороне, — оборачивается Антон, чтобы протянуть рюмку и взглянуть в глаза. — Просто не дави на него. — Но… — Пей. Выпивают в тишине. Илья после этого нахохрился весь и руки на груди скрестил. Так и сидит, ждёт, что Антон первый заговорит. А тот слова пытается подобрать. Пытаться он-то пытается, но выходит только: — Вы не Лёха с Нуриком. — Да, я в курсе. Лёха… — Лёха ёбнутый. И я говорю это, потому что это действительно так, а ещё потому, что ему завидую… — Что? Антон вновь вздыхает тяжко. — Ну да. Я бы, может, тоже хотел со сцены заявить, что у меня течка, и я вообще в рот ебал сейчас концерт давать, потому что мой мужик в сотнях километров, а увидимся мы чёрт знает когда, так что смейтесь, сука, над всеми моими шутками, я сегодня заслужил. — Тоже смотрел это видео? — улыбается Илья. — Конечно смотрел, — кивает Антон. — Кемерово, кажется, да? Не суть. Ты в комментарии заходил? Там у некоторых реакция такая, будто он заявил, что хочет ебать собак и детей. Поочередно. А он ведь ничего такого и не сказал… Каждый омега… В общем, неважно. Лёха — это Лёха. Я не к этому сейчас. Вы не они. — Я в курсе. — Я в курсе, что ты в курсе, — оборачивается на него Антон, чтобы объяснить вещи, которые, как он думал, ему никогда не придётся объяснять Илье. А приходится. Даже, блядь, Илье. — Но ты не понимаешь. Лёха и Нурик, насколько мне известно, начали свои отношения ещё в начале карьеры на ТНТ… И это другое. Понимаешь? Илья не успевает ответить, потому что Антон тут же продолжает: — Эмир к вам только пришёл. И последнее, что ему нужно, — это чтобы всех больше волновали ваши переглядки, чем он сам… Потому что, повторюсь, он ещё не Лёха Щербаков. И возможно, им никогда не станет. — Ну, я, знаешь ли, тоже не Нурлан Сабуров. И не Антон Шастун. — А вот не надо тут, — Антон чувствует, что начинает терять терпение. — Вы не в одном положении. И ты это знаешь. А потом отворачивается, чтобы уставиться в выключенный телевизор напротив. — Прости, но это не одно и то же. Нам же не стоит с вами работать, потому что мы вас ебать как сильно отвлекаем, да? И я знаю, что так считают только конченые долбоёбы, — вновь поворачивается, чтобы не дать Макару и слова вставить. — Мне-то можешь не объяснять. Но ведь работа с альфами — это же просто способ найти себе мужа, да? Эй, не смотри на меня так… Я в курсе, что не надо слушать всяких там… Всяких. Но они от этого никуда не денутся. Мы не в одинаковом положении, ок? И не будем. Потому что если вы с Эмиром начнёте публично демонстрировать свои отношения… То… То ты просто склеил симпатичного омегу-соведущего. Он же, едва попав к вам в коллектив, присел на первый же свободный альфачий хуй. Потому что мы живём в мире, где Матвиенко может на каждом ёбаном эфире рассказывать про свои похождения. Как ты думаешь, будь у меня такая личная жизнь, я стал бы об этом на каждом шагу трындеть? А если бы стал, то… Вздохнув, Антон вновь отводит взгляд: — Так что это нормально, что Эмир сомневается. Может… Может быть, ему просто страшно… Страшно, потому что он не знает, сложится ли из этого что-нибудь. И ты не знаешь. И стоит ли тогда, а если стоит, то… Или… Не у всех из нас такие стальные яйца, как у Лёхи. И… И даже при этом вы в последнем выпуске минут десять разгоняли, что предыдущий выпуск так сильно задержался, потому что у него течка была, и Нурик из-за этого и двух слов связать не мог. Короче… А потом чувствует чужую ладонь у себя на плече: — Всё-всё, понял я. Понял. — Нихрена ты не понял. И бесит, что я должен объяснять это тебе, — не желает успокаиваться Антон. — Ты вроде мозгом не обделённый. И адекватный… — Ну, спасибо, — улыбаются ему мягко. — Я польщён столь высокой оценкой… — Вот и веди себя соответствующе, — произносит Антон, уже почти шутя. — И не дави на него. — Пойдём курить? А потом ещё по одной. — Пошли, долбоёбина. Но где-то на середине сигареты Илья не выдерживает: — Нет, знаешь, я всё понимаю. Но… Я же не прошу начинать держаться за ручки прямо в кадре. Просто хочу быть рядом, вот и всё… Антон в ответ лишь хмыкает, но тут же берёт себя в руки. Он и так почём зря наорал на лучшего друга. Поэтому говорит спокойно, без лишних наездов. — А это, по-твоему, лучше? Прятаться, боясь на тебя лишний раз взглянуть при звуках твоего смеха? Ты бы сам так смог? И сколько бы ты продержался? — Ну… — И даже, если, может, и сможешь, сможет ли он? Это сложно, знаешь ли. — Ладно-ладно, понял я, — тушит Илья сигарету. И уже тянется было к балконной двери, но в последний момент не сдерживается и бурчит себе под нос: — Но тогда это будут только слухи. А они и так будут, сам знаешь. Кому какая разница? Вот вас с Арсением уже сколько лет обсуждают? А вы даже не ебётесь… И плевать. И вот тут-то Антона реально прорывает. Наверное, всё дело в гормонах, в течке, в напряжении последних недель, в Арсении, и только самую капельку во внезапно отупевшем Илье. — Серьёзно? — Что? — замирает Макар с вытянутой рукой. — Серьёзно, блядь? Серьёзно? — Ну… Макар окончательно теряется, замерев с чуть приоткрытым ртом. А Антон… Антону кажется, что он сейчас задохнётся к чертям. Хочется одновременно расхохотаться, заорать и разбить что-нибудь, а ещё руки дрожат. — Ты думаешь, что мне плевать? — он почти, или нет, орёт. Сам с трудом понимает. — Ты хоть представляешь, каково это: несколько блядских лет читать о том, как сильно ты хочешь присесть на хуй к коллеге? На постоянной основе. Будто бы это вершина твоих стремлений? Ты вообще в курсе, сколько раз я от него залетал? Столько за всю жизнь не рожают. А сколько у нас было тайных свадеб, отпусков, сколько раз нас видели вместе, выходящими из отеля, такси и ресторана. М… Просто потрясающе… — Но ты никогда… — перебивает его взволнованный Илья. — Конечно, я никогда об этом не говорил. Потому что что мне на это ответят? Не стоит обращать внимания… Но… Блядь! Это не значит, что это не бесит. Просто не обращай внимания… И плевать, что всех ебать как интересует то, во что я одет и какая у меня фигура. Слишком тощий, занялся бы собой… Просто не обращай внимания. Носит слишком вызывающую бижутерию? Хочет выглядеть агрессивнее. Но стоит просто не обращать внимания. Не обращай внимания на очередной вопрос, каково это — быть таким высоким омегой, и не переживают ли мои коллеги, что в их коллективе самый высокий — это я. Кстати, единственный омега в коллективе? Ну, ясно, как он туда попал… Правда, кто бы на эту тощую задницу повёлся. Но не стоит обращать внимания, Макар. Не стоит обращать внимания, что все до сих пор уверены, что ты меня трахал. Потому что как? В дуэте и ничего не было? Что, даже по синьке меня не выебал? Но не стоит обращать внимания… Нас этому учат. Тому, что не стоит обращать внимания. Рыкнув с досады, Антон едва не пинает стенку, но в последний момент останавливается, вдыхает, прикрыв глаза, а когда открывает, видит, как ему сигарету протягивают. И, кивнув, принимает, а потом долго не может прикурить трясущимися руками. — А я и не обращаю, но это… — продолжает он, затягиваясь. — Это не значит, что это меня не бесит. С самого начала я больше персонаж великой, блядь, истории любви… Которому бы, блядь, от счастья писаться, да? Ведь Арсений — ёбаный идеал. Ебать, бог, царь и ёбаное совершенство в придачу. И тоже, к слову, не человек. Эмир хотя бы не единственный омега у вас… Но он и не Лёха. А я… Просто я… И Арсений действительно замечательный. Даже больше. Он намного лучше, чем о нём думают… — Да, но он точно не царь и бог, — перебивает Макар аккуратно. — Да и про себя ты загнул… Ты потрясающий, Шаст. Антон только отмахивается. У него нет сил, чтобы спорить, а поверить в чужие слова он просто не в состоянии. — Просто, — выдыхает он, туша недокуренную сигарету. — Для многих… Меня либо ебут, либо я страдаю от неразделённых чувств. И это бесит! — Антон… — Я для них та самая омежка, из какого-то дешёвого любовного романа. Знаешь, из тех, где ничем не примечательный омега вздыхает по тому самому, а потом… Потом в нём что-то находят, и живут они… Как-то. Про это, кстати, никто не пишет. И да, меня это бесит. Просто… И каким-то хуем эти дегенераты ещё и оказались правы. Потому что меня действительно выебали, и теперь я… И внезапно затыкается, резко обернувшись. Осознание того, что он только что сказал вслух, приходит вместе с округлившимися в ахуе глазами Ильи. Спустя жутко затянувшуюся и невыносимо долгую паузу тот выдаёт тихое: — Охуеть… — Я… — Так… Мне нужно выпить. И тебе тоже. Пошли. А затем чуть ли не под локоть утаскивает с балкона. — Так вот, чё ты такой загадочный, — бурчит он сам себе под нос, разливая по рюмкам. А затем пихает в руки не произнёсшему за это время ни слова Антону одну из них. — Я аж протрезвел. — Ага, я тоже. — Ну, давай нагонять обратно. Выпивают молча. — Ну? — оборачивается Илья, занюхнув перед этим помидорчиком. Антон же крутит в руках пустую рюмку. По правде говоря, ничего он не протрезвел, пьян вполне себе прилично. Пили они в быстром темпе, да и не скупились. Однако слова всё равно не идут. А он ведь как раз на это и рассчитывал, что напьётся и перед лучшим другом душу наизнанку вывернет, а пока только мораль ему о сложной судьбинушке омег прочитал. — Мы переспали в мою прошлую течку, — выдавливает он себе под нос, как провинившийся школьник. — Так, — тянет в ответ Илья. — То есть… Получается, в феврале где-то? — Почему ты в курсе, когда у меня течка? — резко поднимает голову Антон. — Может, потому что ты в каждую из них пишешь мне, как тебя всё заебало и вообще почему ты не родился бетой? И улыбается. Тепло так, по-дружески, хотя на него тут недавно практически орали. Антон думает, что никакие Эмиры Макара не заслуживают. Его вообще никто не заслуживает. И он благословение не даст, хотя кто его спрашивать будет? — У него гон был… Мы были в туре. — М… — Ну да, не самое разумное решение, — отводит взгляд Антон. Потому что стыдно. Только что в укор ставил недостаточно эффективное использование собственного интеллекта, которым природа наградила, а сам… — И? — И ничего. — Только не говори, что он тебя трахнул в течке и отшил, — внезапно зло произносит Илья. — Потому что… — Нет, — резко прерывает его Антон и вновь смотрит прямо в лицо, в котором и гнев, и возмущение, и волнение отражаются. — Господи, нет. Это же Арс… — А мне это что должно дать? — всё ещё сердито спрашивает Макар. — Бля, это Арс. Он бы точно такого не сделал, — отрезает Антон. И почти хочет добавить, что Арс — нет, а вот он, по сути, примерно так и поступил, но не успевает. — Ну, хорошо, — улыбаются ему. — Ты вернул мне веру и в человечество, и в Арсения. Не хотелось бы в нём разочаровываться и ехать ебало бить… — Серьёзно? — Да, правда, вот там-то имеются шансы самому опиздюлиться, что было бы достаточно неприятно. Приехал чужую честь защищать, а тебе пизды дали. — Серьёзно? — во второй раз спрашивает Антон с откровенным недоверием. Нет, Арсений не производит впечатление кого-то, кто будет смиренно лежать и опиздюливаться, но прям так. — Да, — кивает Макар уверенно. — Мы ж это часто на интуитивном уровне чувствуем… Вес не всегда решает, но именно шанс у него был бы. Короче, неважно. Сейчас не об этом. Так что случилось? — Да бля, — запрокидывает голову назад Антон, чтобы уставиться в потолок. И почему ему внезапно сложно что-то рассказывать Макару? Это с каких пор такая опция возникла? Ему не нравится. Выключите, пожалуйста. Ещё и потолок шатает… Ну и похуй, будет рассказывать ему, потолку то есть. Пусть его и шатает, и крутит безжалостно. — Мы же даже не вы с Эмиром. То есть… Если вы посрётесь, без обид, но ЧБД это переживёт, а других проектов у вас нет. Чёрт, даже проблемы в отношениях Нурлана и Лёши ЧБД переживёт. Не факт, но шансы есть. А у нас… Есть только мы четверо. И я даже не говорю про что-то глобальное. Любая склока, и мы на сцену выйти не сможем… Ты знаешь, как это… — Что? Хочешь сказать, вы за столько лет ни разу не ссорились? — Да нет, конечно. Срались между собой. Я на Матвиенко орал. Позов пару раз чуть Арсу не зарядил, да и так, по мелочи. Но мы очень быстро поняли, что проблемы нужно решать здесь и сейчас, а ещё когда до выхода на площадку или сцену несколько часов, а лучше дней. Иначе всё, пиздец. Это со стороны чувствуется. Но в дружбе это работает, а в отношениях? Сомневаюсь. Но даже не в этом суть. Я просто… Не могу. Не хочу, чтобы это отвлекало от того, что мы создали. Пацаны заслуживают больше, чем быть фоном для нашего романчика, который вряд ли чем-то хорошим обернётся. И мы тоже. Я знаю. Потолок всё ещё не хочет стоять ровно. И, чувствуя в горле тошноту, Антон опускает голову, чтобы тут же уронить её в ладони. — А он этого даже не хотел… — Что? — Ну, — поднимает лицо Антон, чтобы усмехнуться невесело, но в лицо Макару так посмотреть и не может. — Мы вот все шутим, что он граф. А он… В нём же реально это ебучее благородство есть. Нихуя это не шутки, получается. Он просил меня подождать и перетерпеть. И он бы смог, я знаю. А я… Я повёл себя как типичная течная сука. — Шаст… Если бы он действительно не хотел… — Да знаю я. Но на тебя в гоне когда-нибудь вешалась омега в течке? Вот и не… Не договорив, Антон сглатывает нервно. Вместо тошноты в горле образовался тугой комок, который ни говорить, ни дышать нормально не даёт. — А потом я же его и кинул, — произносит он сипло, глядя перед собой, но ни черта не видя. Мир стал не только шатающимся, но ещё и размытым. — Он на меня даже смотреть не может. И ты бы слышал, каким голосом он со мной разговаривает. Я знаю, что я его обидел, и он злится. Но при этом… Я ж говорю, благородных кровей. Он всё равно старается, понимаешь? А мне, может, было бы проще, если бы он на меня наорал, мудаком и шлюхой назвал там, я не знаю… Но он даже не… А я там стоял и… А я… Просто не… Говорить он больше не может, но, отвернувшись, слезы смахивает, носом шмыгает, а затем быстро глаза воротом футболки вытирает, чтобы обернуться и, наконец, в лицо посмотреть. — Я дико извиняюсь, у меня гормоны, и я в говно. Илья только улыбается в ответ. — Да всё нормально. И не гормоны это ни хера. А затем руку поднимает, чтобы на спинку дивана уложить и кивнуть на плечо. — Иди сюда. — Я не… — Да, я знаю, что хочется, потому что вот это уже гормоны. Иди сюда. Антон не спорит. Кое-как на плече устраивается. Коленки к животу поджимает, наверняка больно упираясь ими в бок, и чувствует, как ему на спину горячая ладонь укладывается. Чужой запах забивается в ноздри, успокаивает нервы, только вот где-то под рёбрами выкручивает по-прежнему. Видимо, Макар прав: нихуя это не гормоны. — Я не из-за течки приехал. Просто я скучаю. Так сильно. И мне страшно, что он больше никогда на меня не посмотрит так, как раньше. И это всё я сделал. И… И… Он хороший, правда. Самый лучший. И я таких точно никогда не встречал, а этого… А этого так обидел, что он вряд ли меня когда-нибудь простит. И это я всё испортил… И мне кажется, что мы не сможем… Не сможем даже, когда всё это закончится, просто не сможем больше вместе работать… А ещё иногда мне кажется, что его… Он меня точно никогда не простит. — Ну, тоже не передёргивай. Только ситхи мыслят абсолютами. Внезапная отсылка к «Звёздным войнам» вызывает вполне искреннюю улыбку. Но Антон всё равно утыкается лицом в плечо и больше ничего не говорит, пока его аккуратно по спине гладят. И это, право, вполне достаточно. — Ну вот, я тебе кардиган Эмира намочил. А ещё он теперь наверняка мной провонял. — Ничего страшного. Он и так им уже давно не пах. Так, приятно знать, что он его касался. — А ты романтик. — Я долбоёб. Да и ты… Не лучше. — Разливай давай. — А тебе не хватит? — Да ладно тебе, как в старые добрые, сидим бухаем, на мужиков своих жалуемся. *** — Я останусь? — Ясен хер, я тебя не отпущу в таком состоянии. Но и, в отличие от Арсения, благородства проявлять не стану. Будешь спать на диване. На диване засыпают, конечно же, вдвоём. А на утро Антон встречает самое отвратительное в своей жизни похмелье. Тортик, к слову, так и не приехал, что сделало ситуацию лишь отвратительнее.