Тревожная молодость

            Июнь, 1992       Алик не придает особого значения девичьему облику у дверей универмага. Только проходится безучастным взглядом по шлейфу светло-голубого платья в мелкий цветок, — узор отдаленно напоминает ему гжель. У Надюхи когда-то такой расписной фарфор красовался в серванте, на радость всем гостям. Усмехается. Ему как будто хочется задержаться на мгновение, рассмотреть лицо юной особы, чтобы, из желания убедиться в правоте, разглядеть в ее чертах схожесть с сестрой. Главным совпадением из его списка будет пустой взгляд. Хотя, — Волков задумывается, — и рассерженного взгляда от детского вопля ему вполне хватает.       Маленькая девочка, что крутится вокруг незнакомки, ладошкой крепко впилась в ее запястье. Белокурые и немного курчавые пряди всякий раз подлетают вверх, стоит мелкой дернуться еще разок. «Молодая мама», — мелькает в его мыслях, прежде чем парень усаживается в автомобиль. В их краях подобное не ново, но для Алика ребенок рядом с приглянувшейся девушкой все еще сродни приказу отступать. Он устало откидывает голову, сталкиваясь с жестким креслом отечественного автопрома. Прикрывает веки от адски палящего солнца. — Лиза! — крик касается его ушей, заставляя отложить передышку. Серые глаза вновь возвращаются к дверям универмага.       Похоже, в этот раз мелкая дернула руку незнакомки слишком сильно, — небольшая сумка оказалась на асфальте, прямо меж ними. Уста девушки открываются, но Алик не в состоянии разобрать и слова. Он только еще шире ухмыляется. На Надю похожа, когда та Санчо принимается отчитывать.       Его разведку прерывает Витя: парень садится за руль автомобиля, ловко провернув ключ зажигания. Он собирался заглянуть к своей «Иришке» на пару минут, но Волков и не думал, что это буквально пара минут. Шутка про «скорострела» так и застряла в груди глухим смехом, привлекшим внимание друга. Витек что-то бормочет под нос, приправляя фразу привычным: «Иди на хуй», отчего сероглазый парень, все же, прыскает со смеху.       Автомобиль трогается с места — резкий рывок оставляет за собой громкий визг шин. Водитель ссанный автопром совсем не жалеет, находя в нем способ выместить всю злость после ссоры с Ирой. Девушка его слушать не хочет: все так же продолжает мужиков в общажную комнату водить, плату принимая только «зелеными». А он ей сказку обещает — свадьба, кольца, медовый месяц. Тошнит ее от пустых слов.       Через несколько минут агрессивной езды Витя вдруг акцентирует внимание друга на проехавшей мимо «бэхе». Мол, Тимура это тачка, — племянника Зураба. И хуй пойми, почему она по дорогам их района разъезжает. Пока друг разливается в тираде о том, как «…его заебали эти нелюди», Алик щурится, серыми глазами провожая задницу авто за первый поворот.

***

      — Мама, я прошу тебя, успокойся! — унимая дрожь в руках, вторит юная особа. — Хватит мельтешить из стороны в сторону, ты этим не помогаешь.       Маленькую Лизу похитили — вот так просто. Без лишних сантиментов и лирических отступлений. Трофимовы с таким криком и ворвались в квартиру друзей семьи, — Маши и Гриши, — совершенно не понимая, что им делать дальше.       Лена, — старшая сестра, — стояла у дверей универмага, собирая с раскаленного асфальта все содержимое сумочки, пока маленькая девочка терпеливо дожидалась рядом. Белокурая Лизонька хотела вновь попросить сестру сводить ее на детскую площадку, которая, отражаясь в больших грязных окнах магазина, страшно ее манила. Ладошки чесались, ведь страсть как хочется обхватить ими поручни качелей с облупившейся краской. Ногами от земли оттолкнуться и, почувствовав спиной чугунную перекладину, закрыть глаза, ощущая, как ветер ударяет по щекам. В знойный июньский день это звучит, как блаженство. А в шестилетнем возрасте — вовсе благословение. Лена отвернулась только на секунду, чтобы подобрать выпавшую из сумочки помаду, как визг шин раздался совсем рядом.       Возгласы, крики и удивленные вдохи послышались отовсюду: они словно с утроенной силой ударили по голове старшей сестры, заставляя потерять равновесие. Светло-голубое платье испачкано дорожной пылью, но это последнее, что ее волнует. Под склизкий смех из двери автомобиля вываливается какой-то мужчина нерусской внешности. Фразы из его уст с прогнившими передними зубами звучат с жутчайшим акцентом, а взгляд затуманен. Он будто здесь и не здесь одновременно. Такое вообще может быть? Пожалуй, да, ведь именно такое чувство ощутила Лена, как только увидела руки незнакомца, сомкнувшиеся на талии шестилетней Лизы.       Девчонка завизжала что есть мочи. Никто из прохожих не изъявил желания помочь, как только кавказец засветил кобуру. А Лена, тут же поднявшись на ноги, что-то выкрикнула и… вновь приземлилась обратно, царапая ладони о раскаленный солнцем асфальт. В спертом воздухе мелькнул запах чего-то странного, далеко неестественного. Может, так пахнет животный страх? Говорят же, что, при сильном испуге, выделяются какие-то там гормоны, способные привлечь дикое животное… Господи, Лена, о чем ты думаешь? Девушка дергает головой, пытаясь подняться, но замирает, чувствуя, как каждую мышцу протыкают тысячи мелких иголок. Мама, вылетевшая из универмага, застыла на входе, становясь мишенью для неадекватного. — Тридцатка «зеленых» и малая ваша, — все еще держа женщину на мушке, кавказец с силой запихивает крохотную Лизу в черную «бэху». И только сейчас Лена ощущает сумасшедшее жжение в ладонях. — Шесть часов даю.       И больше ни слова. Маленькая Лиза руками бьет по стеклу, кричит и захлебывается слезами, как только слышится очередной визг шин. Только теперь он смешивается с обезумевшим криком матери и громким всхлипом Лены.       Женщина хватается за грудь, другой рукой поднося граненный стакан. Воду с замешенной валерьянкой выпивает почти залпом, стараясь выровнять дыхание. Она и вправду расхаживает из угла в угол маленькой незнакомой кухни. И она и вправду этим не помогает. Гриша, — афганец, муж Маши, — скрестив руки на груди, взглядом буравит белоснежный стол. Будто обдумывает план действий. А Маша старательно обрабатывает ладони маленькой Лены. — Гриша, я правда не представляю, что делать, — задыхаясь, вновь начинает мать, игнорируя возглас дочери. — Они тридцать тысяч требуют, ты понимаешь? Тридцать!       Ее голос ломается на последнем слове. Она еле держится, чтобы вновь не отдаться рыданиям, как с полчаса назад. — Свет, малая права, не суети, — Гриша хмурится. Грубой ладонью проводит по лицу, сжимая переносицу. Как же заебали эти… кавказцы. Зураб совсем не может долбаебов в узде держать.       На мгновение кухня вновь оказывается в плену тишины. Слышны только тяжелые вдохи Светланы и редкие всхлипы боли Лены, когда спирт попадает на открытые раны. Мужчина размышляет здраво, с холодной головой, пока Маша трясущимися руками выбрасывает использованную вату. Она сама — мать двоих детей, и большим ее преимуществом является только ее муж. Интересно, не выйди она за Гришку, могла бы оказаться в подобной ситуации? Вполне. Тула нынче неспокойна, ее поработили понятия и группировки.       Даже те же афганцы, которые, казалось бы, должны быть в почете, теперь заслуживали его избирательно. Уже не помнит никто, как там было: то ли с какой-то группировкой зацепились и решили свою основывать, то ли с кем-то кусок земли не поделили — одно другого краше. Единственное ясно как день: герои войны нынче в такую же преступную группировку сбились. Крышевали рынок, пару магазинчиков на Лесной улице, обитали на заброшенном заводе. Гриша был один из приближенных к командиру их бывшей бригады, которого до сих пор так кличут. Зная об этом, Светлана первым делом понеслась к дверям закадычной подруги. Они с Машкой в отделе кадров вместе работали до первого ее декрета, а ныне старались связь поддерживать короткими встречами и редкими звонками. Что ж, видимо, пригодилось. — Так, говоришь, кавказец это был? — Гриша встает из-за стола, медленным шагом подкрадываясь к дисковому телефону. Его светлые глаза готовы прожечь новую дыру на теле Лены. Та, нервно сглатывая, кивает. Страшно вспоминать эту рожу вновь. — Разберемся.       Длинные, но толстые пальцы ловко крутят по одной цифре, заставляя женщин замереть в мучительном молчании. Света, кажется, вовсе перестала дышать, глазами вцепившись в помрачневшее лицо дочери. — Алло, Витек, — Гриша ладонью вновь потирает лицо. — Да погоди ты, блять, с докладом своим! — Лена хмурится. О каком докладе может идти речь? И нужно ли ей вообще вникать в эти дела? Маша едва заметно кривит губы от вылетевшего мата из уст мужа. — Алик с тобой? — от просочившегося имени атмосфера будто переменилась. Машка резко оборачивается на мужа, пытая того непонятным для Трофимовых взглядом. Но Гриша хорошо держится. — Отлично. Значит, сейчас вы оба возвращаетесь на базу… Ты меня хуево услышал? Возвращаетесь на базу, там я все расскажу. Да, Витя, полный пиздец! Да, беспросветный! Выполнять.       Гриша с остервенением бросает трубку, что с громким ударом падает на свое законное место. Светлана вздрагивает, замечая, как остатки воды с разведенной валерьянкой плескаются в стакане. Мужчина несколько секунд смотрит на плохо постеленный линолеум, прежде чем глубоко вздохнуть. — Сидите здесь, — его голос мрачен. — Никуда не уходите. Через час Лиза будет тут.

***

      Алик, развалившись на неудобном стуле в ресторане «Кавказ», скучающе осматривает улицу через панорамное окно. Перед его носом, на столе, накрыта целая поляна: тут тебе и выпить, и закусить, и по еблу от громилы получить, если скажешь чего лишнего. Официанты-грузины, что, по совместительству, шестерками Зураба работают, внимательно изучают облик афганца из-за барной стойки. Его расслабленная поза не вызывает подозрений, в отличие от Гриши — мужчина, насупившись, сжимает кулаки и злым взглядом буравит стул, на котором должен сидеть великовозрастный Зураб-джан. — Слушай, а ты всегда вот так над душой стоишь, да? — Волков щурит взгляд в презрении, оглядывая приставленного к их столу громилу. Из-под его черного кустарника, принятого считать за бороду, едва виднеются тонкие губы. Они плотно сомкнуты, ни один мускул не дергается на его лице. — Пиздец, скажи? — шепотом спрашивает сероглазый парень, невесомо ударяя Гришу по плечу. Уголок его губ тянется вверх. — Прикинь, у тебя задача: стоять над душой, одним своим видом гостей кошмарить. Я не удивляюсь, что у вас и посетителей-то нет, — Алик обнажает свои зубы в усмешке, вновь сталкиваясь с равнодушным взглядом кавказца. Гриша же, закатив глаза, предпочитает мельком оглядеть улицу.       Когда Гришаня примчался на базу, — да и таким командным тоном потребовал туда явиться Алика с Витей, — парни подумали, что он снова поругался с женой. Обычно, когда Маня выставляла вещи мужа за порог и выкрикивала что-нибудь вслед, Гриша проставлялся. Сидя на старом заброшенном заводе, на диванах, спизженных из местных комиссионок, он начинал балладу о том, как счастливо они жили в первый год после свадьбы. А потом, мол, все: приплыли. Маня забеременела, теребила нервы мужа своими неординарными просьбами, по типу: «Хочу бананов зимой»; перепады настроения мужчину тоже не веселили, а про шалящие гормоны он предпочитает не упоминать. И вот, как раз со времен их первого ребенка, — девочки Софы, — появилась традиция крыть поляну после каждой их ссоры. Как и традиция за глаза пренебрежительно называть Машу «Жирной», не используя имени.       Однако, когда Гриша поведал суть дела, стало совсем не смешно. «Они че, черти, блять, совсем ахуели?» — все, что смог выпалить Витя, прежде чем отправиться на поиски своей биты. Алик же слушал молча, внимал каждому слову, понимая: они были рядом. Если бы Иришка задержалась на долю секунды, решив выебать мозги Витьку по полной программе, они бы могли как-то помочь. Хотя, кто его знает: у Волкова с головой не все хорошо. Того гляди, хуйнул бы Зурабовского племянника по голове чем-нибудь тяжелым, а завтра бы червей кормили на пару. Но думать о том, что только могло произойти — хуевая идея. Сейчас имело смысл обдумать план действий.       Зураб из всех них мог только с Аликом разговаривать. Наверное, потому, что он ему несколько раз машину ремонтировал. А, может, и потому, что слава о нем ходила широкая: одни уважали, другие боялись. Третьи, так вообще, не желали о Волкове бесед вести. И, по опыту криминального авторитета, такое бывает неспроста. Уважал ли он Алика на самом деле? Хуй его знает. Но, по крайней мере, напускное почтение присутствовало на каждой их встрече.       Гришу Волков притащил сам. Он, все-таки, общался с семьей маленькой Лизы и в деталях знает обо всем произошедшем.       Но Зураб-джан заставляет себя ждать непростительно долго. Если верить часам Гришани, прошло уже сверх обещанного времени. И только лысый паренек в своей саркастичной манере желает спросить, не потерялся ли старый дед за углом, как в помещение входит Кипшидзе. Офики по стойке «смирно» становятся, вынуждая двух афганцев обернуться.       А дедок все такой же, как и при первой их встрече: дорогой малиновый костюм, отглаженный донельзя, черная рубашка с накрахмаленным воротничком, блатные котлы на левой руке. Неизменные очки с тонированными линзами, по логике, должны нагонять страху, но у Командира они вызывают лишь забаву. — Здравствуй, дорогой, — превозмогая акцент, басистым голосом выдает Зураб. Он протягивает Алику руку, вынуждая того привстать. Гриша демонстративно отворачивается, показывая, что жать руку мужику он не будет. И зоркий взгляд деда ловит это. — Что привело вас сюда, афганцы?       Его будничный тон действует Грише на нервы. Как, блять, вообще можно сохранять мертвецкое спокойствие, пока в руках его долбаеба-племянника находится шестилетняя девочка? Мужчина еле сдерживается, чтобы не дернуть Алика за ворот ветровки, — больно заебала его тупая усмешка. — Да вот, Зураб-джан, — локти Командира устраиваются на столе с бордовой скатертью. — Разговор назрел интересный. — Если разговор интересный, то, я полагаю, он будет долгий, — Кипшидзе рукой проводит вдоль стола, привлекая внимание к поляне. — Угощайтесь. — Да нет, разговор-то, как раз, короткий, — но от угощений Волков не отказывается: первым же делом отправляет в рот тонкий срез сервелата. — А знаешь, что еще короткое? — Ты пришел сюда загадками разговаривать, афганец? — Зураб принимается говорить тише, легко усмехаясь. — Ум у твоего племянника. Короткий. Понял? Типа, как: «Язык длинный, а ум короткий».       Дед хмурится. Только что щенок задел честь его семьи. Даже невзирая на то, что мать Тимура — осетинка, он воспитывал мальчика, как собственного сына. Старался прививать ему правильные взгляды. И, уж тем более, в их непростом деле. Кипшидзе прочищает горло. Наверняка, намеревается толкнуть длинную речь о том, что Волков краев не видит, но он снова дерзит. — Договаривались же, Зураб-джан, — Алик закатывает глаза, все еще прожевывая колбасу. — Детишек не обижать. Так че за херня происходит? Я, значит, проснулся, дай, думаю, к девчонке своей съезжу. Вечером с пацанами, может, пивка выпью. А мне звонят и говорят, что меньше часа назад твой племянник девчонку шестилетнюю похитил. Прямо от дверей универмага на Советской, ты представь. Еще и бабки за нее с родителей трясет. Не по-людски как-то. — Много на себя берешь, афганец, — зло сообщает Кипшидзе. Его громила с особым недовольством смотрит на двух гостей. Выпиздить их за дверь ему ничего не стоит, нужно лишь ждать команды. — А ты че, думаешь, я прикалываюсь, что ли? Зураб, я твое слово уважаю, — моментально поправляется Командир. Он выпрямляется в спине, придавая лицу максимум серьезности. — Время твое тоже. Как считаешь, стал бы я тебя по хуйне дергать средь бела дня?       Дед с недоверием косится на Гришу. А у того едва капилляры от гнева не лопаются. Кулаки крепко сжаты, что не остается без внимания Кипшидзе. Он на своем языке с подчиненным принимается разговаривать, и все, что может понять Волков: имя «Тимур». Громила моментально срывается с места, видимо, почувствовав, что пахнет жаренным. И это далеко не от их стола, заставленного блюдами кавказской кухни. — Знаешь, что еще рассказали? — тут же Алик успевает опомниться. — Он девушку на асфальт толкнул, когда та сестренку защитить пыталась. Ладони — в мясо. Да и, говорят, не в адеквате он был. Так что, ты имей в виду, без девочки мы отсюда не уйдем.       Мертвецки спокойный голос Командира в совокупности с глупой усмешкой и обезумевшим взглядом вызывают у Гриши много эмоций: от опаски до восхищения. Но он предпочитает смерить деда презрением, скрещивая руки на груди. — Оставайтесь, конечно, — пытаясь совладать с собой, проговаривает Кипшидзе с чрезмерным акцентом. — Вы же, все-таки, гости.       И чего только стоит ему не уебать по деревянному столу со всей силы? Да так, чтоб он разломился на две части, а блюда перемешались в одну безвкусную кашу. Гриша не ебет. Да и Алик, честно говоря, тоже.

***

      Юная особа совсем обессилила: успокаивать мать не имеет никакого смысла, ведь женщина впадает в истерику с интервалом в пять-десять минут; Маша, что кружится над ней, как пчела над цветком, тоже едва заметно выказывает свою заебанность. Надеть лживую маску заставляют проснувшиеся дети, — Лева и Софа, — которые ранее отсыпались после бессонной ночи, проведенной за чтением книг. Соня никогда не отличалась умом и сообразительностью, пожалуй, ровно до этого дня. Девочка принесла Лене Трофимовой свою детскую игрушку, прошептав: «Ты, главное, не бойся. Все обойдется». И тогда Ленку совсем поломало.       Неужели они привыкли видеть подобную картину в стенах родного дома? Трофимовой не понять: ее мать батрачит на заводе в отделе кадров, пока отец в разъездах — то в Москве, то в области. В ее стенах этакой диковинкой был добротный мат, никогда не заходило речи о криминальных авторитетах, а все, что так или иначе затрагивало бандитизм, жестко порицалось. Маленькая Лиза могла смотреть только те каналы, которые «прошли проверку» взрослых, а Лене было дозволено читать лишь отобранные книги. Но Лева и Софа с малых лет впитывают подобный образ жизни, наверняка, часто слыша истории отца о том или ином. От жены он, все-таки, не скрывал, чем занялся после войны. Да и та, кажется, повлиять на него никак не могла.       Интересно, Машка хоть раз боялась? Так, чтобы желудок свело, а комок рвоты подкрался к самому горлу. Так, чтобы до дрожи в коленках, чтоб рот зажать ладонями от желания громко-громко кричать о помощи. Так, чтобы воздух больше не поступал в легкие, а глаза будто заливались кровью. Лене это неизвестно, как и Светлане. При них она старается выражать спокойствие, лишь иногда не в силах спрятать трясущиеся руки. Сильно ли Маня возненавидит семейство Трофимовых, если Гришка не вернется после этих разборок? Пожалуй.       А с маленькой Лизой точно все будет в порядке? Гришаня так уверенно заявил, что девочка окажется дома через час, но за окнами уже багровеет, — солнце мягко окутывает облака закатными лучами. Ей-Богу, если с Лизой что-то случится, Лена будет не в силах простить себе минуту бездействия. Она и сейчас терзает себя за то, что испугалась. Что замерла, просиживая на раскаленном асфальте, и тупо смотрела в гадкие глаза напротив. Что даже не попыталась вызволить сестренку из лап мерзкой обезьяны. И, вроде бы, какая-то часть ее рассудка взывает к рациональности: у мужчины было оружие. Одно неверное движение, и Светлана могла лишиться обеих дочерей разом. Но вина пожирает изнутри. Беспощадно, со звериным аппетитом обгладывая кости. Царапая внутреннюю сторону ребер, оставляя кровоточащие полосы.       Лена хотела было расплакаться, примкнув к плечу матери, но женщина мрачным голосом отправила ее приглядеть за ребятней. Мол, Софе и Леве сейчас не нужно всего этого видеть. Им нужно старательно отыгрывать фальшивую картинку. Блядский цирк. Сколько можно отрицать, что Тула погрязла в этом дерьме? Что по улицам ходить небезопасно, а надеяться на остатки морали у этих чертей больше не имеет смысла. Они тронули ребенка!       Пока Лева рассказывал Лене какую-то замысловатую историю одной прогулки во дворе, та глупо ему кивала. Смотрела на мальчишку, а будто бы и сквозь него — настолько взгляд был пустым. И только провернувшийся в замке входной двери ключ заставил ее прийти в себя. Ледяной пот окатил Трофимову с головы до ног, оцепенение не припоздало. Она даже не смогла встать с неуютного дивана, в отличие от матери, пулей вылетевшей в коридор. Громкие возгласы, граничащие с истерикой, и одно только имя младшей сестры заставило девушку прикрыть веки. Кончилось. Все это, наконец, блять, кончилось.       Ебучий кошмар, непростительно затянувшийся, ныне сменился сдержанной радостью и колоссальным облегчением.       Лена встает с дивана, забывая, что все еще ведет разговор с Левой, и намеревается выйти в коридор, как вдруг сталкивается с незнакомцем в дверном проеме. Он выше ее почти на полголовы, лысый, с трупного цвета глазами — слишком светлыми, чтобы быть естественными. Трофимова открывает рот в попытке что-то сказать, но тут же закрывает его обратно, неловким взглядом проходя по стенам за его спиной.       Волков видит окровавленные края светло-голубого платья. Гжель треснула, не успев поразить всех своей красотой. — Вернули мы сестричку, — голос его достаточно хриплый. Курит ли он? Лена не знает, но готова поспорить, что да. — Эта гнида больше никого не тронет, — девушка зачем-то ему кивает. То ли в попытке показать, что услышала его, то ли в попытке убедить себя в правдивости его слов.       Должно быть, это тот самый Алик, которого Гриша требовал взять с собой. Но знакомство явно не состоится, ведь парень, набирая воздуха в легкие, выдает: — Иди к ней. Она порадуется.       И она идет. Выходит в узкий коридор, именуемый прихожей, едва держа себя в руках. У самой входной двери, сидя на коленях, мать в слезах обнимает Лизу, качая ту из стороны в сторону. Будто ей снова три годика и ее нужно избавить от ночных кошмаров. Лена слышит, как в гостиной раздаются детские возгласы: «Дядя Алик приехал!», но они беспокоят ее в последнюю очередь.       Гриша, откуда-то оказавшийся рядом, по-отцовски сжимает плечо юной девушки. Пытается поддержать изо всех сил, видя, как в ее глазах застыли слезы. Кончики пальцев бесстыдно трясутся. Трофимова не выдерживает и, в конце концов, издает тихий всхлип, привлекая внимание мамы и сестры. И маленькая Лиза, будто позабыв обо всем, вырывается из объятий Светланы, летя к Лене. Маленькие ручки обвивают ее талию, слышно ее сбивчивое от испуга дыхание. Наверное, Лизонька и не думала, что вообще вернется домой.