Извращённый ум

«Присаживайтесь…», — покуривая трубку, сказал Сигизмо, в сие же время садясь за большой стол из тёмного дуба. Вошедший за ним сел на стул, находящийся напротив стола. «Зовут меня, — заикался вошедший, — Матьиё». Кабинет был просторен. На стенах висели картины полководцев разных стран. На столе было несколько стопок бумаг, лампа, чёрная перьевая ручка и очки. «Рассказывайте, — громко, но спокойно произнёс Сигизмо, надевая очки, — в изъяснениях не страшитесь вдаваться в мельчайшие подробности». Матьиё начал повествование. Этот случай произошёл совсем недавно. Наверное, вчера или позавчера. Я позволил своим порокам овладеть мной и ничуть об этом не желаю. Полагаю, Вы поняли, что мне лишь шестнадцать лет. Не позволит ли мне сие обстоятельство потакать собственной похоти? Впрочем… Какое-то время я находился в романтических отношениях с девушкой. Не было в её внешней красоте ни единого изъяна: невысокий рост, густые волнистые волосы, зелёного цвета глаза, большие бёдра и округлые ягодицы, пышный бюст. При этом она не имела лишний вес. Эта совокупность наилучшего в девушке часто пробуждала во мне неумолимое желание овладеть ею. И я, вне всяких сомнений, получал желаемое. Моё самолюбие удовлетворялось знанием её возраста. Сигизмо вопросительно посмотрел на Матьиё, медленно открывая отсек тумбы, в котором лежал интересной формы физический объект. Матьиё никаких движений не заметил. Нет-нет, послушайте. Ей шестнадцать лет тоже. Насколько помню, я всегда её ревновал. Мне не нравилось её поведение относительно иных обольстителей. Доходило до ругани, однако наш союз продолжал существовать. Я сберегу себе сполчаса, исключив большую часть подробностей. Скажу лишь, что моя ревность и вспыльчивость и её распутность и легкомыслие привели к краху наших отношений. Сигизмо встал из-за стола и начал ходить по комнате. «Вы сказали, что ввиду некоторых причин отношения завершились, не указав, какие именно отношения. Вы имеете ввиду любое долгосрочное взаимодействие во всех формах и стадиях? Или какую-то определённую форму? Объясните…» Даже не знаю, как вам и ответить. Её легкомыслие привело к предательству, за это я в течение часа бранил её, не стыдясь употреблять все, как мне казалось, соответствующие эпитеты. Ей хватило смелости только пятиться назад да смотреть в пол. В мыслях я возжелал, чтобы она умерла очень болезненно и жестоко. Когда мой гнев утих, я подошёл к ней, порвал тряпки, прикрывающие её грудь и, подобно голодному младенцу, начал сосать один из её прелестных бугорков. Я сделал это из зла, ибо знал, насколько противен ей, так как за месяц до конца наших отношений она избегала всяких прикосновений и ласк с моей стороны. Мерзкая сука. Сигизмо вновь сел на своё место. Матьиё не обратил внимание на револьвер, имеющий интересную форму, лежащий в открытом отсеке тумбы. К счастью, она не знала о смерти моего дядьки, который завещал мне тридцать миллионов долларов, ибо, как и любая корыстная мразь, была падка на деньги. Сигизмо покачал головой. Он рассматривал небольшую красную точку, находившуюся на носу у Матьиё. «Герпес?» — подумал психиатр. Спустя пару недель она сама пришла ко мне. Приятно лицезреть унижение неправой девушки, жаждущей искупить свои грехи. Я вам не сказал, что после того разговора ни разу не искал встречи с ней. А вот она постаралась! Ха-ха-ха! Сигизмо медленно встал из-за стола, затем снял с себя пиджак и галстук, после чего аккуратно повесил их на вешалку. Он подошёл к раковине и начал мыть руки. И сейчас Матьиё продолжал свой рассказ. Увидев эту мерзость в человечьем обличии, я начал возмущаться и кричать, что сея выходка преступна. Наши с нею прения продолжались приблизительно два часа, пока она не ушла. Несколько дней позднее мне стало невыносимо больно, ведь это мой человечек… Как я мог его отпустить. Как не простить мне его! Однако я не мог простить человека, способного на такое вероломство! Я пришёл к ней домой, изобразив на лице печаль и раскаяние. После диалога она впустила меня в дом. Сигизмо знал, что будет дальше. Он тщательно вытер руки, достал зубную щётку и пасту, выдавил необходимое количество, затем почистил зубы, взял ёмкость с глубоким дном и налил туда немного воды, добавил мыла и кисточкой принялся перемешивать содержимое. Мы разговорились. Конечно, неловкость парила в воздухе, но немного погодя она прошла. Постепенно мы стали сближаться. В прямом смысле сего слова. И вот уже наши колени соприкасаются. Говорю ей: «Изволишь ли ты… согласиться на интересную для меня разновидность сексуального совокупления, если я заплачу тебе большую сумму…» Улыбка сменилась маской испуга. Но я успокоил её, сказав, что никому ничего никогда не будет известно. «Соитие в. попу?» — спросила она. «Верно!» — ответил я, припрыгнув от радости. Сигизмо приступил к бритью. Сначала усы, затем борода. Она никогда не позволяла мне даже пальца туда засунуть. Оттого сначала и отказалась от этого предложения. Но всему есть своя цена. Я готов был потратить всё своё состояние лишь для того, чтобы дыра её кровоточила, а она бы умоляла остановиться. После долгих уговоров она согласилась. За 10 миллионов. Безумно… Конечно, платить ей я не собирался, но, показав купюры, внушил уверенность, что обещание сдержу. Сигизмо смотрел на своё отражение в зеркале. Его красивое лицо позволяло людям доверять ему. В свои сорок шесть лет он был высок, строен, опрятен. Но не придавал этому значения. Вытерев лицо, Сигизмо направился к вешалке, на которой висел пиджак, но отличавшийся от предыдущего, и чёрные перчатки из кожи. Она разделась. Я дал волю похоти: подобравшись к заветному месту, я чуть было не упал в обморок. Она раскрыла свои ягодицы и я узрел желанное и желаемое. Я очень чистоплотен, посему отправил её принять ванну перед сим событием. «До того чистоплотен, что поклоняешься женскому заду» — презренно посмеялся в мыслях Сигизмо, надевая новые туфли, оценивая, насколько хорошо они подходят к пиджаку и перчаткам. Эта узенькая дырочка обескуражила меня. Я впился своим языком и сосал, ласкал, лизал, целовал и кусал сей храм. Каждая складочка её ануса пульсировала. Много времени прошло прежде, чем я осознал, что пора. Между тем она заявила, что передумала. Словесная перепалка. Она потянулась к одежде. Я ударил её по лицу и сказал: «Мерзкая сука, за измену полагается платить болью, потому ни черта ты, блядь, не получишь, ёбаная шлюха, ты позволишь мне порвать твой зад и довести тебя до криков отчаяния и боли». Сигизмо натёр туфли до блеска. Из другого шкафчика тумбы достал духи и слегка брызнул на шею, засим немного растёр. От страха она начала кричать и биться в припадках. Я связал её так, что ни мизинцем пошевелить не могла. Мой огромный пенис от напряжение вот-вот бы лопнул. Чтобы насладиться всем действием, я оставил её рот открытым. Мне было безразлично, насколько громок будет крик. Чем болезненнее — тем лучше. Я быстро всунул весь член. Пусть и не совсем быстро, как хотелось бы, ибо в её анус едва пролезал даже кончик языка, однако без всяких остановок. И, боже Матьиё закатил глаза от удовольствия, а рукой расстегнул ширинку и принялся удовлетворять себя. не хватает слов мне, дабы описать, до чего оглушителен был этот визг. Она молила Господа, хотя при жизни топтала иконы. Это было ор. «Миленький, пожалуйста, всё сделаю, я сделаю всё, но перестань, блять, перестань, чёртова падаль, хватит, сука, вытащи!» — вопила она. Разумеется, остановился я только спустя четыре часа непрерывного уничтожения её дыры. Мне помогли одни таблетки, кои я принял в большом количестве. К счастью, вытащив член, мне довелось созерцать самую прекрасную картину: от узенькой дырочки ни следа, зато большая, красная, кровоточащая дыра, из которой вываливается в такой же степени кровоточащее нечто. Сигизмо зарядил револьвер и положил его в карман. Встал, открыл окно. Тёплый воздух проник в комнату. Но мне было недостаточно. Сначала я сломал ей нос, затем разбил губу. Это привело её к жизни. Далее позвал пять человек и заплатил им небольшую сумму. Они мочились ей в рот, а она глотала На сие я удовлетворял себя, а затем и сам помочился ей в рот, видя, как она глотает. Я попросил их засунуть в её зад все пять членов. И вновь крик. Я приказал ускориться настолько, насколько было возможно. Крик сменился рыданием. Я дал им всем того же, что принял сам, после чего я и они в течение семи часов беспрестанно сношали её в зад. Она рыдала. Рыдала много. Последние три часа молчала. Издохла. На её теле было много синяков и ушибов, порезов и ран. Какие-то органы выпали из её дыры. Не знаю, какие. От усталости товарищи мои упали, сказав, что хотят немного отдохнуть. Каждого из них я убил во сне посредством ножа. Облизал выпавшие органы своей девочки, облил помещение бензином и поджёг. «Матьиё, — холодно произнёс Сигизмо, глядя в глаза рассказчику, — слушая ваш рассказ, мне хотелось достать пистолет и пристрелить вас». Матьиё испуганно посмотрел на Сигизмо. — Вы идиот. — Не поймите неправильно, я пошутил! — Матьиё, вы рассказали мне то, чего я знать не должен был. Мало того, вы не заметили, что я сменил одежду. В дверном проёме показалось несколько человек. Матьиё схватили. Последний пытался отбиваться, но попытки оказались тщетными. Преступника раздели, сломали ему позвоночник, руки, ноги, шею, пальцы. Оторвали соски, пенис. Отрезали уши, нос, яички, язык. Выбили зубы. Выкололи глаза. Каждую минуты ему кололи жидкость, позволяющую не умереть от болевого шока или потери крови. Как только Матьиё не извивался, никто его не слушал. С него содрали кожу. Связали. В анус воткнули раскалённый прут до самых кишок. На тело стали лить раскалённый метал. Матьиё так верещал всё это время, что сорвал голос и мог лишь хрипеть. «Скоро умрёт, поторопитесь» — сказал Сигизмо. Матьиё бросили в большую печь. Всех его родственников швырнули туда же спустя неделю, но без предварительных пыток, хотя сожжение уже есть пытка. Смотря на обугленные тела, смотря на то, как родственники Матьиё трясутся от неописуемой боли, Сигизмо в анус сношал какую-то шлюшку шестнадцати лет, изливая семя ей в рот, после чего, не считаясь с её мнением, связывал, отрубал руки и ноги, а пока шлюха была жива, бросал её в огонь, мастурбируя на её страдания. Это были особи женского пола разных возрастов, начиная с шестнадцати лет. Изредка он доставал парней, которые тоже умирали от боли, ибо Сигизмо извращался тем, что отрубал им головки пениса, затем сыпал соль на рану. Если кто-то оставался в живых, Сигизмо заливал им в уши раскалённый метал. Однажды он пригласил чрезвычайно красивую девушку шестнадцати лет. Ей он порвал анус, а затем выколол глаза. Ему нравилось, что жертва ничего не видела, тем самым игра воображения овладевала жертвой до конца её короткой жизни. Он отрубил ей половину тела и бросил в солёную воду. Наблюдая за процессом, он, как говорилось ранее, сношал другую девушку. Обе были сожжены. «Матьиё, — произнёс Сигизмо, — ты посягнул на мои извращения, забыв, что я — твой отец». Пуля, вылетевшая из револьвера, разорвала череп Сигизмо на мелкие кусочки.