Врата оставленных надежд

Бойся грезить о славе, дитя. Уходи и не возвращайся сюда.

Старейшина Ху

Акт I

      Маленькие фонарики, где слуги регулярно меняли свечи и протирали цветные стёклышки, качались на ветру, и бусины-подвески едва слышно позвякивали, создавая чарующую мелодию. Сегодня было свежо и ветрено, поэтому маленькие огоньки дрожали, как и роскошные лазурно-сияющие цветы, рассаженные по периметру палаццо — и свет с тенью создавали такие волшебные картины на каменных плитках пола, что маленький Кэйя не мог отвести от них взгляда. Этот театр теней был лучшим занятием для обычно неусидчивого ребёнка, и няньки-служанки со спокойной душой оставили Кэйю сидеть в палаццо, занявшись другими делами. Дитя в хорошей синей курточке с белой опушкой, да к тому же владеет стихией холода, хоть и не училось ещё раскрывать её как следует — не замёрзнет. Пусть лучше посмотрит на цветы, на красивых элементальных бабочек, оставляющих за собой искрящийся след, а то всё книжку да книжку себе тащит, наслушавшись речей Старейшины и желая сам познать мир за пределами высоких серых стен с золотистой вязью узора. Никто за пределы Каэнри’ах не выходил — и нужды не было, и желания. Зачем им пришлые боги и их законы, если всё племя помнит свои истоки? Но маленькому Альбериху, носителю королевской крови, пока незачем было это знать — вот подрастёт, поумнеет — можно будет ознакомить со славными деяниями предков.       А вот на вечерние молитвы в последний день декады Кэйю брали — традиция. Но ребёнку так нравились такие моменты, что он сам частенько прокрадывался мимо родительской спальни в самую сокровенную часть дома — в ларинию, где всегда горел очаг перед небольшими вратами, стоявшими на белом высоком алтарном камне. Здесь было просторно, чтобы вместить всех домочадцев, терпко пахло какими-то травами — Кэйя узнавал аромат лилий калла и маркота, — а от очага поднимался пряный дым, сладко-нежный, потому что дровами служили только тщательно просушенные поленья цуйхуа. Но красивее всего были не прекрасные фрески по стенам — золотым по серому, не высокие стрельчатые своды, и даже не огромная звезда из кусочков смальты над вратами. Самым прекрасным в ларинии было то, что виднелось в створках приоткрытых врат.       Бездна.       Полная звёзд Бездна. Кэйе она казалась живой и дышащей, неким чудесным зверем, обнимающим весь мир своими лапами — и иногда замечающей крохотных людишек, возносивших ей свои молитвы в лариниях по всей Каэнри’ах. Кэйя был восхищён Бездной в первый же раз, когда её увидел… Хотя, впрочем, взрослые с улыбкой говорили, что дети видят Бездну впервые на тринадцатый день после своего рождения — их приносят в ларинии и знакомят с их настоящим домом. Кэйя искренне жалел, что он младший в большой семье Альберихов: так хотелось бы подержать за маленькую ручку братика или сестричку, подойти вместе с матерью к вратам и радостно рассмеяться, когда младенца коснётся тёплое дуновение ветра из приоткрытых створок — сама Бездна благословила своё звёздное дитя. А как иначе? «Каэнри’ах» так и переводится — «звёздный народ», и глаза у них неспроста со зрачком-звездой, ни с кем не спутаешь, ни с лиюэйсцем, ни с сумерцем, ни с натланцем… и упаси Бездна — с самим снежнийцем! Каэнрия благословлена самими звёздами, звёзды в их глазах и душе — и ничто не может поколебать эту истину. Даже боги, которые властвуют на поверхности и пришли откуда-то с небес.       Вычитав в книгах странное слово «небо», Кэйя приставал ко всем взрослым с просьбами отвести его на поверхность, чтобы поглядеть воочию, о чём же таком пишут в книгах, и получал отказ. Но успокоился мальчик только тогда, когда сам Старейшина взял его за маленькую руку и отвёл в самый главный зал Дворца, где стояли огромные — в три человеческих роста! — Врата, откуда дышала Бездна. Огромная, неторопливая, звёздная — благословенная.       «Вот оно, настоящее небо, королевское дитя. — промолвил Старейшина с улыбкой. — Расти и учись, чтобы потом шагнуть в Бездну. Она дарует тебе крылья, подхватит и понесёт в увлекательное путешествие. Ты будешь владеть настоящим небом, а не фальшивкой снаружи.»       Эти слова Кэйя запомнил накрепко, а потом стал с фанатичным упорством доказывать родителям, что он самый-самый: лучше старших учится, дерётся на мечах, владеет магией, бурлящей в жилах — всё для того, чтобы королевская чета признала его талант и… а что дальше? Кэйя сам не знал, но просто мечтал воочию увидеть Бездну, погрузиться в неё, зачерпывая пригоршнями звёзды. И если для этого нужно было растоптать всех новоявленных богов — юный принц был готов! Тем более, что он слышал это — как на уроке у старшего брата сам Мудрец Мудрецов рассказывал, что раньше они видели и настоящее небо, и фальшивое, и их династия помнит времена, когда боги были неразумными детьми… а ещё в древних свитках записано, как однажды раскололась одна из лун и Каэнри’ах понесла первую утрату. Кэйе тотчас безумно захотелось узнать, о какой же утрате говорил Мудрец, горестно опустив серебряно-седую голову, но мальчик сдержался от того, чтобы постучаться и задать вопрос — скорее всего, ему бы не ответили, посчитав слишком маленьким для такого. «Всякой звезде своё время над горизонтом» — так говорил Старейшина, когда Кэйя спрашивал сверх меры и следовало закончить беседу.       Но в тот раз Мудрец, помолчав, вздохнул и изрёк страшную правду: однажды, данным-давно смертный полюбил фею и преклонился перед ней, принеся в дар всё, что у него было. Фея приняла смертного и сошла с ним на землю, но эту любовь не одобрили пришлые божества — и фея была казнена, а смертный умер вместе с ней. Память же об их счастье была рассеяна и растёрта в прах, одна из лун раскололась, другая — закатилась, а третья — омертвела и побледнела, навсегда потеряв свой прекрасный лик. Феи были низвергнуты с небес и их крылья — растоптаны, вся память — уничтожена. Но фея успела скрыть дитя, плод своей любви, глубоко под землёй, в бережных руках Бездны. Мальчик с глазами, в которых отражались звёзды, вырос и запомнил, как обошлись с его родителями, а потому поклялся отомстить всем богам, что заняли дивный дворец его матери и обагрили светлый камень её священной кровью. Так и появилось королевство, обосновавшееся там, где клубилась тьма, которую не могли прозреть сами боги. А потом… что потом? Королевство обязательно найдёт способ расколоть фальшивое небо и сбросить оттуда пришлых богов. Это знание кажется запретным, но на самом деле, им владела мать первого короля Каэнри’ах — и оно принадлежит династии Чёрного Солнца по праву крови — звёзды в глазах не дадут солгать. Да, опасность от этого знания есть… но что с того? Каэнри’ах живёт, отвоёвывая себе место железом и кровью, ничего больше не принимает серый камень подземелий, где укрылись потомок феи и его королевство. Стало быть, через веков пять Королевство будет готово бросить вызов богам…       Кэйю слова Мудреца Мудрецов разочаровали. Век, второй, третий — ещё ладно, но он не доживёт, если придётся ждать полтысячи лет, хоть и наследники Династии всегда отличались тем, что годы скользили над их головой медленнее, чем над другими. Кэйе не хотелось, чтобы триумф достался кому-то из его далёких потомков, вот ещё. Он же принц, так расстарался, чтобы его считали лучшим…       Мудрец перешёл к более скучным вещам, заставив старшего принца повторять выученные наизусть исторические даты, и Кэйя тихонько ушёл: делать здесь было больше нечего, только отругали бы, несмотря на королевскую кровь — не дорос ещё, мал, хоть и есть личный (пока что только деревянный!) меч. Хотя Дайнслейф, который изредка выходил пофехтовать с маленьким принцем на тренировочный плац, всегда успокаивающе хмыкал, что и деревяшка — самая опасная вещь в умелых руках. Кэйе капитан дворцовой стражи очень нравился — он был умным и спокойным, а ещё никогда не считал Кэйю маленьким. Хотя от неудобных и недетских вопросов увиливал столь мастерски, что Кэйе оставалось только хлопать глазами и обиженно пыхтеть, обещая, что вот когда он вырастет, то обязательно издаст указ, чтобы Дайнслейф говорил ему исключительно правду и без своих уловок. Капитан в ответ на это только усмехался, уверяя маленького Альбериха, что так всё и будет, безусловно. И конечно же, он отправится вместе с юным господином в Бездну, покорять настоящее небо с тысячами звёзд, всенепременно. А если его высочество постарается и выдержит ещё одну тренировку, то они посмотрят и на фальшивое небо… когда-нибудь.       Кэйя рос, по-детски почти забыв уже слова Мудреца Мудрецов про то, что знание прародительницы Династии поможет им сокрушить пришлых богов, но ощущение чего-то витало в воздухе, сгущаясь, а Бездна во вратах по всей Каэнри’ах мерцала ярче, словно чувствуя грядущее. Жрицы сходили с ума, пытаясь прозреть Бесконечность, и их трактовки будущего не нравились Совету Мудрецов, но король был непреклонен — пора. Тирании Небесного Порядка должен быть положен конец, потому что убийца, занявшая дом фей, разыграла жестокий спектакль, руками обезумевших элементалей уничтожая других стихийных существ и сея хаос всюду. Пытавшиеся спастись стремились вниз, в Каэнри’ах, и та принимала беженцев, укрывая их и давая приют… и теперь королевство, на которое никогда не обращался взгляд свыше, собиралось выступить в защиту тех, кто взывал к богам, моля о помощи и снисхождении — и был отвергнут. Мудрецы раздумывали, решали, Дайнслейф почти сутками пропадал на совещаниях… а алхимик Золото постоянно выходила на крепостную стену встречать повозки с необходимыми для её работы материалами. Кэйе госпожа Рейндоттир, если честно, не нравилась — она была какой-то очень погружённой в себя, гордой до упоения и… в народе это называли «поцелованная Бездной», но Кэйя считал, что это больше похоже на какое-то фанатичное упоение мыслью всей жизни, magnum opus. Впрочем, никто и не дал бы ему узнать больше, особенно сама Рейндоттир, ревностно охраняющая тайны своих работ. Госпожа Цитринитас была Бездной — и Кэйе впервые в своей жизни не хотелось смотреть в её тёмные глаза с ярким золотым зрачком.

Акт II

      Беда пришла, когда не ждали.       Очаровательные фонарики, украшавшие палаццо цветными огоньками, разбились или погасли, цветы обуглились от смрадно-жаркого дыма, окутавшего Каэнри’ах, и только вечные свечи, никогда не тающие и не гаснущие, трепетали на ветру, возвещая — беда, большая беда, какую Королевство не видело уже очень давно. Лопнули небо и земля, Врата пошатнулись, и Бездна выплеснулась из них.       Кэйя не понимал, что произошло. Отец, схватив его за руку, вёл по каким-то каменным галереям, обеспокоенно переговариваясь с другими взрослыми… мать спешила подле него, неся на руках дитя служанки, которая погибла сразу же, когда случилось Бедствие. Здесь не было уже ни королей, ни простолюдинов, ни бедных, ни богатых — катастрофа уравняла всех. И не-королевское дитя сейчас рыдало, прижимаясь к государыне, а та нежно шептала слова утешения, прижимая к себе и утирая слёзы. Кэйе тоже очень хотелось плакать, но… он должен был быть сильным и умным, и поэтому, глотая слёзы, юный принц упрямо задирал выше подбородок и шёл, шёл, шёл вместе со взрослыми, не жалея себя и не отвлекаясь на натёртые от долгого пути ноги. Белоснежные одеяния рыцарей отряда Лебедя были везде, куда ни кинь взгляда, и это приносило утешение: лучшие из лучших, прекраснейшие рыцари, гордость Каэнри’ах — разумеется, они справятся с бедой и в палаццо снова будут мирно гореть разноцветные фонарики.       Всего, разумеется, Кэйя в полной мере понять не мог, но составил определённую картинку происходящего по обрывкам разговоров взрослых, когда народ обосновался в подземных пещерах и ждал подхода основных спасательных групп. Рыцари Змея должны были запустить огромные железные машины, способные принять в себя население половины столицы, и привести их к убежищам, чтобы потом прорваться сквозь полчища монстров на поверхность — только там можно было бы найти спасение, потому что подземный мир стал ловушкой. Юный принц не видел ничего: ни пожара, охватившего столицу, ни проломленные своды огромных пещер, где располагалось королевство, ни огромного чёрного дракона, чьё дыхание отравляло всё, способное жить. Но ужас, накрывший людей, был настолько осязаем, что Кэйя понимал — беда такова, что взрослые могут и не справиться. Даже Алхимик Золото не смогла сделать что-либо — её башня пала первой, растоптанная сонмом чудищ, и о судьбе госпожи Цитринитас с тех пор никто не слышал ни полсловечка. Рыцари справились бы и без алхимика Рейндоттир, их выучки и квалификации хватило бы…       Но случилось предательство. Маршал гвардии Змея не сдержал клятвы, которую приносил перед Вратами во дворце, и не привёл помощь. А чудовища были всё ближе и ближе, белоснежные одеяния Рыцарей Лебедя были уже чёрными от пропитавшей их грязи и крови… сошедшая с ума от горя жрица, спасшаяся буквально из пасти костяной гончей, со смехом однажды нарекла их Чёрными доспехами, прибавив, что они такими будут пятьсот лет, и ещё пятьсот — после. Король попытался сгладить это предсказание, уповая, что жрица просто несёт чушь, порождённую помрачённым разумом, но это у него не очень-то и получилось… потому что крик чьей-то матери, у которой на руках дитя-полукровка превращалось в ужасного монстра, не давал возможности убедить народ, что Бедствие удастся обуздать. Еда заканчивалась, воды было и того меньше, монстры атаковали без устали, а силы Рыцарей таяли, рассыпаясь сухим песком.       На совете, который собрался в палатке, присутствовали только взрослые: королевская чета, маршал Лебедь, капитан дворцовой стражи, Мудрец Мудрецов и Старейшина, страдавший от ран, но решивший принять участие в судьбе своего народа. Кэйю, конечно, никто не пустил бы туда, как и других братьев, но маленький принц спрятался за скалой и прижался ухом к ткани полога, чтобы не пропустить ни словечка. Взрослые эмоционально спорили, почти ругались: король уповал на то, что надо прорваться к машинам и вести всех на поверхность с помощью автоматонов; маршал Лебедь возражал, объясняя, что сил его воинов может и не хватить препроводить всех жителей до безопасности в секциях огромной машины, потери будут таковы, что этот автоматон станет коллективной могилой… Дайнслейф же угрюмо молчал, не в силах вмешаться: его задачей было не только спасение жителей королевства, но и охрана королевской семьи. Старейшина дремал, обессилев от ран, а Мудрец смотрел на всех пустым взглядом, будто оледенев — Кэйя знал, что он потерял жену и детей в Бедствии, когда они истаяли, обращаясь в чудовищ, у Мудреца на глазах, а тот не смог им ничем помочь.       Спор закончился лишь спустя несколько часов. Кэйя вердикта не дождался — устал и ушёл, потому что ещё опасался, что в лагере поднимется шум, если его потеряют — а ну вдруг его королевское высочество какой монстр съел? И, не желая никому в такое сложное время доставлять ещё хлопот, Кэйя ушёл к себе в уголок и улёгся спать, отдав часть своего куска пресного хлеба измождённой женщине, баюкающей ослабевшую девочку на руках. Припасы стремительно подходили к концу, всем доставались крохотные, с ладошку кусочки хлеба — один раз в сутки такой паёк — и разумеется, люди вскоре напоминали живые тени. Кто-то уже стал умирать от голода, но большинство пока держалось. Единственное, чем эти души напоминали жителей когда-то процветавшего подземного королевства — лихорадочно блестевшие глаза с зрачком-звездой. И способом спастись от голода был сон, поэтому Кэйя завернулся в истрепавшийся по подолу плащ и постарался задремать. В сладких грёзах были поверженные чудовища, восстановленное королевство… и множество цветных фонариков.       Разбудило Кэйю то, что его тряс за плечо Старейшина. Некогда благообразный старик с длинной седой бородой выглядел, мягко говоря, ужасно: сухая, как пергамент, желтоватая кожа туго обтянула кости лица, делая его похожим то ли на восковую маску, то ли на череп, а глубоко ввалившиеся глаза казались чёрными. Но Кэйя даже не успел испугаться — страшнее было то, что Старейшина, умный и спокойный человек, легко читавший знаки Бездны, сейчас был в ужасе.       — Вставай! — приказал Старейшина, опираясь на узловатую клюку, и поспешно схватил мешок, скидывая туда мелкие вещи, а потом всунул поклажу в руки Кэйи. — Поспеши, дитя!       — Старейшина! — Кэйя вскочил, пошатнувшись со сна, и заозирался, схватив свой игрушечный меч. — А где мама?       — Я не могу тебе объяснить, дитя. — рука Старейшины по-отечески погладила Кэйю по спине, а потом подтолкнула вперёд, поторапливая. — Идём же скорее!       Различные ходы, низкие и высокие, долгие туннели, холодные и сырые — всё это прошло мимо Кэйи. Единственное, что он запомнил лучше всего — это полный любви и страдания взгляд матери, быстро поцеловавшей его на прощание и надевшей на шею амулет с восьмиконечной звездой, и Дайнслейфа, поклявшегося защищать королеву и отдавшего младшему принцу маленький стилет, легко умещавшийся в рукаве или в голенище сапога. Отца Кэйя не видел, а спрашивать, где он, не решился. Старейшина бормотал что-то молитвенное и шёл с такой прытью, как будто и не голодал много дней, истощив свои силы, и юный принц еле за ним поспевал, не решаясь что-либо спрашивать или, не дай стихия, отстать.       Мало-помалу Кэйя начал узнавать места, где они шли, и вопросительно поднял взгляд на Старейшину, тяжело опиравшегося на свою узловатую клюку, но упрямо шедшего вперёд — где-то здесь был один из выходов на поверхность, Кэйю туда раньше не пускали и он видел эти места лишь однажды и мельком, когда мастер Дайнслейф взял его с собой объезжать границу. Разумеется, маленькому принцу показали только пару мест, а потом со всем почтением отослали домой. Но Кэйе хватило тех смутных воспоминаний, чтобы понять, где они идут. Только в тот раз ходы были не такими тесными и страшными, ведь рядом был Дайнслейф, а не бормочущий что-то и спотыкающийся всё чаще и чаще — от голода и ран не держали ноги — Старейшина.       В спину дохнуло холодом, словно где-то пронёсся сквозняк, но Кэйя задохнулся, широко раскрывая глаза — нечто тёмное и хищное склонилось над ним, глядя в белое детское лицо, и ласково до жути взяло когтистой лапой сердце, желая поглотить без остатка. Маленький принц не мог и пошевельнуться, с ужасом всхлипнув: нечто тёмное, полное собственной и извращённой воли… и дыхание — странный смрад, как от сотен гниющих трупов, был смешан со стойким до одури цветочным запахом, и от этой смеси и тошнило, и хотелось принюхаться ещё больше. Голова кружилась, а ноги ослабели — не было сил сделать хотя бы шаг.       Когтистая ладонь, перепачканная какой-то грязно-лиловой субстанцией, поднялась, запах стал ещё ярче, а тихий шёпот, шедший от твари, стал громче: Кэйе сулили славу, почёт, вековечную мудрость, равной которой нет ничего в мире… и это было так маняще, что маленький принц был готов согласиться. Не для себя — для королевства. Ведь действительно, он согласен обменять звёздный блеск в своих глазах на древнее знание, чтобы спасти Каэнри’ах. Тогда родители будут им очень гордиться и разрешат возглавить армию, чтобы свергнуть небесную тиранию, а ещё так он спасёт многие, многие жизни! Да, пожалуй, жизнь целого народа стоит наследия древней богини!       Но сгустившуюся тьму разрезал яркий белый свет звезды на посохе Старейшины. Тварь отпрянула на миг, а Старейшина дёрнул Кэйю за руку, направляя вперёд и заставляя бежать: подгонять окриком не было возможности, заклинания отнимали всю концентрацию и силы, поэтому Старейшина мог только опираться на посох, ковыляя, и подталкивать иссохшей костлявой рукой Кэйю в спину, чтобы тот не обмирал от ужаса, а бежал, стремясь к свободе. Впереди виднелась узкая щель, за которой слышался шорох песка, и Старейшина, чувствуя, что Бедствие догоняет его, изо всех сил толкнул Кэйю вперёд.       Кэйя упал, обдирая ладони и коленки о грубый камень лестницы, пересчитал собой десяток ступенек и зарылся в песок, наметённый ветром на лестничную площадку. Было больно, но маленький принц тут же вскочил, подхватывая свой мешок с вещами, и взглянул на Врата, из которых его так бесцеремонно вышвырнули. Старейшина стоял там: неестественно прямой, бледный, а по ткани его серых одежд у сердца расплывалось чёрное пятно. И до одури пахло цветами, будто здесь, среди песка и камня, умерло что-то и было засыпано мириадами лепестков.       Старейшина выронил свой посох. Сучковатая палка упала — стеклянный шар на навершии брызнул осколками, а белоснежный свет пропал, — и покатилась по каменному полу. Чёрное пятно у сердца расползлось, потекло по складкам мантии и вязко капнуло на пол, собираясь в лужицы у ног старика. И Кэйя понял, что он впервые в своей жизни учуял запах смерти.       За плечами Старейшины стояла Бездна. И именно она смотрела на мальчика, ускользнувшего от неё: гневно, жадно, зло — как он осмелился, юнец, покинуть её, не соблазниться властью… и довольно заурчала, когда маленький принц сделал шаг, на одну ступеньку сокращая расстояние между Вратами и Бездной.       — Бойся грезить о славе, дитя. Уходи и не возвращайся сюда. — Старейшина едва заметно качнул головой, глядя на Кэйю прояснившимися перед смертью до чистой синевы глазами, и его сухие пальцы сильнее сжались на створке Врат.       Бездна яростно взревела, взметнувшись тёмной волной, и Кэйя пустился наутёк, оскальзываясь и зачёрпывая башмаками песок, а за его спиной с шумом захлопнулись огромные Врата, украшенные восьмиконечной звездой.

Акт III

      Мондштадт был самым захудалым местом в Тейвате. Кэйя понял это не сразу — сначала он просто шёл, куда вели ноги, по-звериному принюхиваясь и находя себе пропитание, убегал от монстров и недобрых людей, переплывал реки… и шёл на север, упрямо и спокойно, потому что инстинкт говорил — там будет безопасно и тихо. А собственно говоря, именно это и было нужно Кэйе — место, куда взор Селестии не обратится покарать грешника из королевства, отрицавшего богов.       Но Бездна пугала Кэйю куда больше. И поэтому он бежал как можно дальше, оставляя за спиной гибнущую родину. Принца без королевства не привлекли цветущие розовым равнины Инадзумы — слишком уж знакомо оттуда пахло звёздной тьмой из крупных розоватых раковин санго. Уж тем более, не хотелось в милостивые воды Фонтейна — огромное море из странной розовато-лиловой воды, где резвились океаниды, мерцало звёздными искрами и манило в непроглядно-тёмную глубину. Ли Юэ Кэйя почти не видел, обойдя его по самому краешку, и смог упасть, прильнув к земле, не отмеченной никаким следом Бездны, только в Мондштадте. Оставалось понадеяться ещё на то, что Анемо Архонт не обратит на него своего взгляда и даст приют среди равнин Мондштадта. Хотя Кэйя не обиделся бы, если бы его выгнали или убили — Архонту ведь не нужен беглец из сожжённого королевства, святотатец и враг самой Селестии?       Впрочем, всё сложилось куда лучше, чем ожидал маленький принц. Пусть Кэйя и скучал по своей семье, но в краю свободы, где все были хмельны от одуванчикового вина и жили с песней, нашлись новые и отец, и брат. Анемо Архонт, судя по всему, решил не карать дитя, которое уже и без того настрадалось, и позволил остаться в землях, где не жаждали славы. И Кэйя чувствовал, как из его души год за годом отступает кромешный ужас перед Бездной, уменьшаясь и сворачиваясь клубком на самом дне витой спирали. Но иногда, в звёздные ночи, уже выросший принц смотрел на небо и тосковал по утерянной родине — но помнил, что ему не следует грезить о славе и, тем более, возвращаться туда, где его ждала приветственно распростершаяся Бездна, хищная и голодная.       Разумеется, никто не знал об этом — кроме Дилюка. Сводному, но ставшему роднее всех брату Кэйя однажды поведал, напившись, про то, как на его глазах сгорало любимое королевство, и после этого пьяного признания ссора между братьями затухла совсем, как запорошенный снегом лесной пожар. Дилюк молча понял всю трагедию наследника проклятого королевства и принял Кэйю обратно. Никто не говорил, что будет просто и легко засыпать ту трещину, которая образовалась между ними за такое долгое время, но… они старались, во всяком случае, искренне. Пусть Дилюк и любил поплеваться ядом от того, что Кэйя — капитан Ордо Фавониус, но это не отменяло их традиционных субботних вечеров: с бутылочкой вина, виноградным или яблочным соком, мясной нарезкой и обязательно у камина на втором этаже винокурни. Кэйя любил такие дни и старался наслаждаться спокойствием и незлыми подколками, абстрагируясь от своих обязанностей и прочей шелухи. На винокурне «Рассвет» он был исключительно Кэйей.       Но вот в городе он был известен не только как приёмный сын семьи Рагнвиндр, но и как Кэйя Альберих, блистательный капитан кавалерии. И это накладывало свой отпечаток — сбежать от городской жизни и обязанностей Ордена было порой просто невозможно. Например, как сегодня, когда Джинн сверлила тяжёлым взглядом лежавшую перед ней папку с замысловатыми лиюэйскими вензелями. Ушлые южные соседи в очередной раз попробовали подступиться к Мондштадту, желая чужими руками провернуть свои махинации, Джинн это, естественно, очень не нравилось… и Кэйя отвлечённо раздумывал: рыцарь Одуванчик лично покажет Ли Юэ, почему у неё, на самом-то деле, титул Львицы, или нет?       — Опять эти ушлые торговцы. — Джинн открыла папку, посмотрела на документы, будто они не были по сто раз прочитаны, и закрыла обложку, фыркнув и облокотившись на стол. — Кэйя, они пытаются выписать к себе Кли, потому что, мол, наслышаны о взрывотехнике, живущем в Мондштадте.       — И? Её возраст — это же не то, что тебя беспокоит, потому что с ней поеду я? — Кэйя постарался сложить всё воедино и замер, когда Джинн безрадостно хмыкнула, подтверждая его догадки.       — Да, Разлом. — действующий магистр поднялась из-за стола и бросила перед Кэйей холщовый мешочек, а рядом поставила прозрачную стеклянную банку, заткнутую слабо светящимся голубым камешком, как пробкой. — Альбедо разрешил мне на время взять образцы, предоставленные стороной Ли Юэ, и…       Но Кэйя не слышал слов Джинн, расплывшиеся туманом и рассыпавшиеся сухим песком, дерущим глотку. Всё его внимание привлекла банка со скверной, от которой так знакомо-неуловимо пахло цветочной гнилью. Бездна обняла выросшего принца за плечи и влажно лизнула, обдавая смрадом глубин — здравствуй, ненаглядный, иди же ко мне, спустись в самый низ, я так долго ждала тебя. Зачем же ты убежал тогда от меня, побоявшись шагнуть во Врата?       — Я поняла, в Ли Юэ ты не едешь. — констатировала Джинн, убрав банку со скверной, и Кэйя осел в кресло, судорожно глотая холодную воду из поданного стакана и не в силах преодолеть спазм в горле от ужаса. Бесстрашного капитана кавалерии сейчас натурально колотила дрожь, вот увидел бы кто — позору было бы на весь Мондштадт. — Но я не могу ничего сделать, Кэйя. — действующий магистр тяжело вздохнула. — Ситуация патовая, эти лиюэйсцы очень настоятельно просят… а? — Джинн привстала из кресла, заслышав стук в дверь. — Войдите.       — Действующий магистр. — Дилюк, появившийся на пороге, стоял с видом «я бы ни за что не зашёл в ваше гнездо порока, если бы не нужда». — Вынужден заявить, что подле винокурни «Рассвет» участились появления магов Бездны. Они появляются откуда-то из развалин логова Ужаса Бури… а, капитан Альберих, и Вы здесь. — Кэйя даже удивился этому тщательно выверенному пренебрежению в голосе, не подозревая ранее в сводном брате таких актёрских талантов. — Ну, магистр, выделите мне капитана без кавалерии, чтобы хоть кто-то из Орды Фавониус поглядел, что делать с этими магами, и не вытоптал бы мне заодно виноградники.       — Звучишь как мадам Лоуренс. — Джинн хмыкнула, скрещивая руки. — Я могла бы, но у Кэйи командировка в Ли Юэ. — действующий магистр только пожала плечами, а Кэйя чуть раздражённо мотнул головой: вот только без подачек, пожалуйста, хоть ещё одно слово от Дилюка — и они точно поругаются. — Я попрошу Свена и Эмбер обследовать всё вокруг винокурни.       — Благодарю, действующий магистр. — Дилюк, хоть и был раздосадован, крайне вежливо поцеловал руку Джинн и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.       — Но я не могу отказать Ли Юэ… — даже как-то жалобно заметила Джинн, качая головой. — Разве что Эолу попро…       Где-то вдали грянул взрыв, и высоко над крышами взметнулся целый фонтан воды, размером, кажется, ничуть не меньше статуи Барбатоса на главной площади. Крупные капли, больше похожие на дождевые, застучали по крышам, а волна, судя по крикам, перехлестнула городскую стену.       — Вы… вдвоём с Кли точно никуда не едете! — выдохнула Джинн, бросившись вон из кабинета, а Кэйя закашлялся, помедлив перед тем, как ринуться за магистром к берегу Сидрового озера, потому что такой взрыв в одиночку устроить было точно невозможно… а вот при содействии птицы, полностью состоящей из стихии пиро — вполне.       Разумеется, у берега обнаружилась только мокрая до нитки, но очень счастливая Кли, которая бегала по мосту и собирала в свой портфельчик выброшенную взрывом рыбу. На все попытки допросить маленький пиротехник молчала ничуть не хуже партизан из Сопротивления Ватацуми, и Джинн вскоре сдалась, махнув рукой и отправив ребёнка в карцер. Кэйя благоразумно почёл за лучшее предпринять стратегическое отступление и тихо удалиться, пока магистр Одуванчик… то есть Львица не обратила на него свой гневный взор.       Короче говоря, Кэйя сбежал.       День и без того клонился к вечеру, но Кэйя потратил ещё примерно около трёх часов, заложив долгий крюк по подлеску возле винокурни, чтобы собрать светяшек, тем более, что хорошая прогулка позволяла успокоить разум. Честно говоря, даже не было сил злиться на Дилюка — старший брат выручил его, крайне своеобразно, в своей неподражаемой манере, но тем не менее, избавил от необходимости отправляться в Разлом. И Кэйя чувствовал себя в какой-то мере обязанным, поэтому и бродил среди густого папоротника, на ходу собирая всё, что попадалось на глаза: жёлтую малину, ветряные астры, траву-светяшку… ну, Дилюк будет рад любимым цветочкам, да. Наверное.       Мелкие синеватые цветы в руках притягательно мерцали в быстро сгущавшихся сумерках, и Кэйя сел на поваленный ствол дерева, не обращая внимания на то, что влажный мох пачкает светлые штаны униформы рыцаря. Пожалуй, это был перебор: столько воспоминаний в один день, но Бездна, запертая в стеклянном фиале, пробудила слишком многое. В том числе и воспоминания о тех фонариках, которые горели в палаццо много лет назад. Наверно, там уже и нет ничего, такие же руины, что раскиданы по всему Тейвату и обжиты монстрами. Но для Кэйи это не монстры — это… его подданные. Люди принца без королевства, страдающие от проклятия. И единственное, что он им может подарить — быструю и относительно безболезненную смерть. В конце концов, просто один выпад холода — и все эти хиличурлы погрузятся в вечный сон. И не думать, кто среди них. Может быть, любимая нянька-полукровка из Инадзумы. Или та девочка-беженка из Сумеру. Или…       Кэйя поднялся с бревна, отряхивая брюки, и снял свой плащ, бережно заворачивая в него слишком хрупкие цветы, а потом побрёл вниз, спускаясь из Вольфендома к винокурне. Рыцарь был погружён в свои мысли, но что-то, изменившееся в привычном пейзаже, настойчиво скреблось на краю восприятия, и Кэйя, не выдержав, остановился, окидывая взглядом всю панораму перед ним. А потом застыл, не понимая — что такое с зданием винокурни, откуда столько… света? Неужели напали маги Бездны?       Но никто не бегал с криками «Пожар», от винокурни не тянуло удушливым дымом, и Кэйя успокоился, стараясь не спешить — иначе помялись бы все цветы в куртке. А потом замер, подойдя к дому и недоверчиво-изумлённо осматривая висевшие везде фонарики: самых разных цветов и форм, с длинными хвостами из шёлковых лент и бусин, едва покачивавшиеся на слабом ветру. Это очень напоминало то палаццо, но в Каэнри’ах не было Дилюка. А он стоял, прислонившись плечом к столбу крыльца, и взирал на Кэйю, скрестив руки.       — Ну и где ты бродил? — Дилюк хмыкнул, пока Кэйя молча таращился на него. — Уже второй раз кое-где пришлось зажигать свечи.       — Это что? — Кэйя был так ошеломлен, пожалуй, даже впервые в своей жизни, что ограничился односложным вопросом, с восторгом глазея вокруг и всё больше и больше чувствуя себя как в детстве, младшим братом, которому старший сделал сюрприз.       — Фонарики. — Дилюк пожал плечами со своим извечным выражением «я, как всегда, ни при чём» и «это всё баловство слуг, и я закрываю на это глаза», но Кэйя заметил прилипший к его рукаву кусочек цветной бумаги. — Тебе не стоило пить то коллекционное вино, если ты не помнишь наш разговор… три недели и четыре дня назад.       — Спасибо. — от улыбки впервые не сводило скулы, как обычно бывало, когда Кэйя общался с другими. — Я…       — Молчи уже. Пошли есть. — Дилюк хмыкнул и повернулся спиной, на ходу собирая в высокий хвост растрепавшиеся волосы. — Аделинда расстаралась сегодня, и я побью тебя, если ты опять будешь клевать как заморыш, по кусочку от всех блюд.       Кэйя молча улыбнулся и пошёл вслед за Дилюком. Разноцветные бумажные фонарики, круглые и вытянутые, большие и маленькие, сделанные по традициям Ли Юэ, неярко сияли, подвешенные к перилам и балкам винокурни. Конечно, они были совсем непохожими на те, что когда-то бытовали в Каэнри’ах — кажется, целую тысячу лет назад, — но Кэйе они были по-настоящему родными, потому что… ну, для начала — их сделал его старший брат, та ещё бука с огненно-рыжими волосами. Это был дом.       Дверь винокурни рассохлась от старости, поэтому ею надо было как следует хлопнуть, чтобы плотно закрыть. На дворе была августовская ночь, звёздная, но свежая, и Кэйя поспешил в дом, от души хлопнув дверью и прижимая к груди букет травы-светяшки.       Бездна осталась за порогом, бессильно воя и не в силах преодолеть врата в душе Кэйи, чтобы поглотить его звёздный блеск. Принц затерянного королевства был в безопасности — и дома.