Попытка ревности

— 0 —

Мы сидим втроём в баре — локтем чувствую А-Синя, а напротив улыбается его старый друг и бывший сослуживец Пэй Мин. Удивительно, что сегодня он один, такое бывает редко. Всё как-то слишком спонтанно — он получил назначение и решил покрасоваться перед нами в новых полковничьих погонах. Пэй Мин этот — самый настоящий бабник. Мы видимся примерно раз в месяц либо у нас с А-Синем дома, либо вот так, в баре, и каждый раз с ним новая пассия. А-Синь шутит иногда, что Пэй Мин уже плюнул запоминать имена всех этих женщин и потому зовёт каждую просто «Милая» во избежание казусов. Женщины вечно виснут на старине Пэе и не стесняются измазывать своей помадой воротники его рубашек. Иногда даже неловко. Я вот так не люблю. На людях — разве что за руку взять, а не все эти глупости. К слову, все товарищи А-Синя по работе странные — ни разу не видела никого из них без рубашки и приличных брюк — никаких бесформенных кофт и маек. А-Синь замялся, когда получил от кого-то из моей родни вязаный свитер — а потом прижал его к себе и клятвенно обещал носить. Да, но надевает только дома, и очень редко, будто спохватившись и вспомнив своё неловкое обещание. Сегодня Пэй Мин один, но уже успел вогнать в краску по меньшей мере двух официанток. И откуда у моего А-Синя такие друзья, когда он сам от девчонок шарахается как от огня? Его напугали до полусмерти даже мои подружки — в те два или три несчастных раза, когда я пыталась их познакомить друг с другом. Пэй Мин смеется, радостно салютуя нам бокалом и спрашивает, когда же свадьба. Мы мнёмся и смущённо переглядываемся. Думали про это лето, но пока держим в секрете эту новость. Терпим. Подогреваем интерес. Потом разговор сам собой заходит о работе и Пэй Мин водит пальцем по нашивкам на своей груди. Усмехается и, удовлетворяя мой интерес, объясняет про каждую. — А где твоя старая форма, А-Синь? — спрашиваю я. А он ухмыляется и говорит, что избавился от неё, когда ушёл в отставку. Мы беззаботно пьём дальше, хотя завтра всем нам на работу. Тут раздаётся телефонный звонок. А-Синь принимает вызов и ощутимо вздрагивает, когда подносит трубку к уху. Пэй Мин моментально становится серьёзен. — Сюаньчжэнь вернулся сегодня вечером, Сяньлэ звонит, — говорит А-Синь, пытаясь сделать вид, что всё в порядке. Ясно как день, что это не так. — У меня в квартире брательник со своей девчонкой ютится, ты знаешь, — я его только в кухне на полу положить могу. — У нас же есть диван, А-Синь, — осторожно говорю я, надеясь, что проблема этого неожиданного приезда только в его неожиданности. — Если это, конечно, будет удобно. А-Синь задумчиво кивает, а затем диктует в трубку адрес: — Да, именно так, — повторяет он и сбрасывает вызов. Повисает неловкое молчание. — Надо же, он действительно возвращается. Сколько лет прошло? Больше пяти или меньше? — Да, — невпопад кивает А-Синь. Мингуан задумчиво смотрит на едва тронутый стакан пива: — Могу до аэропорта сгонять, встретить его. — и подталкивает пиво А-Синю. Тот кивает. Удивительно. Сколько лет не было человека, а они сразу кидаются его встречать. Вот это дружба у них — не ждать вежливого визита на полчасика где-нибудь через неделю после приезда, а бежать в аэропорт, сразу, как услышал новость. — А нам тогда домой скоро — прибраться хоть чуть-чуть и ужин сообразить, — киваю я, поглаживая А-Синя по плечу. Тот в три длинных глотка проглатывает мингуаново пиво и мы поднимаемся следом за Пэем. Дома тихо и тепло. Господи, до сих пор же не верится. Четыре года назад — мы тогда едва ли год друг друга знали — А-Синь предложил купить квартиру. Свою — чтобы перестать перебиваться по съемным. «А что будет, если мы разойдемся», — спросила я тогда с сомнением. «Я могу покрыть полную стоимость сам, — спокойно сказал он, — это не станет проблемой», — а потом бровь у него дернулась. — «Но я не хочу этого. Верю, что мы — навсегда». С тех пор мы пережили и долгий ремонт, и излишний перфекционизм при подборе мебели, и кучу других мелочей. И вот уже три года как обживаем эту самую квартиру… Ужин-ужин. Хозяйка из меня всегда была посредственная — без страстного восторга и тяги к чистоте. Но раз уж свили гнездо, то нужно соответствовать. Ощущается странная тревожность. К тому, что Пэй Мин может завалиться в любой момент, я уже привыкла. Но тут другое. Нервно перекладываю вещи с места на место и без нужды тру столешницу. А-Синь тоже нервничает, настолько заметно, что я посылаю его чистить картошку — пусть руки хоть чем-то полезным займёт. Мы соображаем тушеное мясо — готовить вместе на редкость приятно, хотя от А-Синя толку — разве что овощи порезать. Вернувшись однажды из двухдневной поездки к родственникам я обнаружила, что в холодильнике поредели только запасы овощей и яиц. Он, похоже, перебивался все эти дни одной яичницей, истинно холостяцким блюдом. К мясу не хватает соуса, для соуса не хватает мягкого сыра. И я гоню А-Синя в магазин. — Если поспешишь, — кричу я захлопывающейся двери, — успеешь вина купить! Ставлю чайник и спохватываюсь, что ещё не вытащила свежие полотенца. Суета не доводит до добра — кидаюсь к комоду. В этот момент раздается звонок в дверь. Хватаю первое попавшееся полотенце, захлопываю ящик и собираюсь уже позвать А-Синя. Вспоминаю, что тот вышел — и тороплюсь к двери. Картина маслом: стою я — взмыленная, с махровым полотенцем под мышкой в собственной прихожей — пытаюсь натянуть спокойную улыбку на лицо. Выходит паршиво. Всё-таки распахиваю дверь и вижу спину человека, уже собирающегося вернуться к лифту. — Здравствуйте, кричу я, — думая, как же облажалась. — Заходите, пожалуйста. Да, а теперь мы стоим вдвоём в маленькой прихожей: молодой человек в чёрном пальто с маленьким чемоданом, габаритами под ручную кладь, и кожаной сумкой для ноутбука и я — с красным лицом и всё тем же чёртовым полотенцем под мышкой — изо всех сил изображающая улыбку. Он пытается что-то мне сказать, но я тараторю без умолку о том, куда повесить пальто, поставить чемодан, просушить зонтик — блядь, нет никакого зонтика! Он мигает, не понимая, а меня начинает душить глупый смех. Стоит ему избавиться от сумки, ботинок и пальто, как я всучиваю ему треклятое полотенце и посылаю в ванную. Занавес. Опускаюсь на табуретку под вешалкой, и прижимаю тыльную сторону ладони ко лбу. Смех продолжает душить. Как глупо. Надо будет потом извиниться за этот цирк. Ключ вставляют в замочную скважину с другой стороны: — Открыто, — кричу я. Заходить А-Синь — под мышкой бутылка портвейна, в руке пачка брынзы в рассоле. Про яйца забыл… — Пришёл? — спрашивает он, кивая на чемодан. Потом с непониманием смотрит на мою красную рожу. — Ага. Напугала его, похоже. В душе пока что. Сует мне в руки брынзу и портвейн, скидывает куртку, обнимает. Явственно пахнет сигаретами. А-Синь курит редко, с тех пор как мы встретились утверждает, что бросил. Он отодвигает меня в сторону и опускается на табурет — пару раз замирает над шнурками, что-то шепча себе под нос. И я понимаю, что в этот момент он пялится на чужие ботинки… Кипячу чайник в который уже раз. Всё-таки кидаю две ложки черного в заварник. А-Синь моет руки на кухне и садится за стол ждать. Вода перестает течь за стенкой. — Полотенце положил в стирку, хозяйка. — говорит гость мне. Потом подходит к столу и кивает А-Синю… Очень красивое лицо. Но выражение странное. Отстраненно-холодное. Тянусь к чайнику и замираю. Рубашка у него на спине промокла от копны длинных волос. Хочется стукнуть себя по лбу. Пихаю А-Синя налить чаю, кидаюсь за вторым полотенцем. Глупо и нервно. Принимая его из моих рук, гость наконец-то улыбается: — Сюаньчжэнь, — говорит он, пожимая мне руку. — Цзянь Лань, — выдаю я. — Простите за этот цирк. — Ерунда. Я обалдел сначала, думал барышня молодого любовника в гости ждет, или что похуже. Тьфу. Полтора часа разговоров с Пэй Мином, сами принимаете. Я смеюсь — отпускает. Предлагаю картошку с мясом, Сюаньчжэнь радостно кивает и тянется сам к ящику с приборами — я не успеваю сказать, где искать. Он знает сам. А-Синь же молчит. На столе круги от мокрого дна кружек. Обычно он аккуратнее. Что с ним сегодня такое? Вспоминаю про проклятый соус — времени нет, мы просто сыпем кубики брынзы по тарелкам. Сюаньчжэнь жмурится и явно ест с наслаждением. — Я постелила в гостиной, на диване. Диван удобный, А-Синь никогда не жаловался. — Сюаньчжэнь кивает с благодарностью. А-Синь же молча тянется к портвейну. Я достаю из шкафа три рюмки. — Две, — впервые открывает он рот. Я поднимаю бровь, — Сюаньчжэнь не пьет. Звучит грубовато, но гость кивает и спокойно подливает себе чаю. — Правда? С такими алкоголиками, как вы с Пэй Мином? Двое за столом синхронно и глухо усмехаются. Чувствуется неловкость. Составив грязные тарелки в мойку, чокаюсь с А-Синем и думаю, что нужно оставить их вдвоём. Наверное, о многом нужно поговорить, после долгой разлуки, а чужие, вроде меня, мешают. Рюмка заканчивается, пора. Сюаньчжэнь налегает на чай и продолжает по-кошачьи жмуриться, А-Синь молчит. Я прощаюсь до утра, ухожу умываться — никаких мокрых следов и других поводов подозревать присутствие чужого человека в доме. Аккуратный. По пути от ванной до спальни, как ни прислушиваюсь, не улавливаю с кухни ни одного звука — они всё так же молчат через стол. Странные.

— 1 —

Утро тоже странное. А-Синь сидит на своей половине кровати, уткнувшись в ноутбук. — Ты вообще ложился? — он бурчит в ответ что-то невразумительное и утыкается носом в чашку чая. Шипеть опять про чашки около кровати бесполезно, я прекрасно знаю. Запах от чая незнакомый, такого дома же точно не было. — С посудой вчера справились? — А-Синь кивает, потом тянется, поцеловать в щеку и снова утыкается в свою работу. В гостиной диван уже собран, а подушки и одеяла аккуратно сложены на краю. На кухне что-то происходит. Время — 7 утра, но гость уже готовит что-то. Неприятно, что кто-то роется на моей кухне. В конце концов, откуда он знает, где что? — Доброе утро, — говорит Сюаньчжэнь. Вечная рубашка — обязательная для всех знакомых Фэн Синя. Тощие ноги в коротких бриджах. Стоит босой у нашей с А-Синем плиты — там скворчит омлет, разносится явственный запах каких-то незнакомых трав и ветчины. Вот чего уж точно не было в холодильнике, так это яиц — со вчерашнего утра, когда А-Синь извел последние три на завтрак в несусветную рань. — Простите, что нагло воспользовался кухней. По холодильнику я лазать не посмел, вот мотнулся до продуктового по холодку, — а времени, напоминаю, было только 7 с копейками. — Ерунда, — машу рукой. Он слишком аккуратный, бьется мысль. Кухня за ночь стала будто бы значительно чище… В этот момент хлопает дверь спальни — оттуда вылетает взъерошенный, но полностью собранный А-Синь. И топает в прихожую. — А завтрак! — кричу я. — Нет времени, прости, А-Лань. — он уже сражается с чёртовой курткой, когда я подхожу, коротко обнимает вместо привычного поцелуя в щеку и выбегает за дверь. — Да что у него там на работе последние дни? Домой приходит разве что поспать, совсем загонял себя, — бубню себе под нос. В руки сам собой попадает ещё слабо тёплый заварочный чайник, из которого пахнет так же, как и от чашки А-Синя утром. В кружку льется слишком светлая, с рыжеватым оттенком жидкость, не похожая на привычную заварку. В этот момент на стол опускаются две тарелки. — Разделите завтрак со мной? — спрашивает Сюаньчжэнь, потом цокает языком и забирает у меня чайник. — Он так никогда не научится обращаться с белым чаем… Две кружки, пять минут времени и неизвестно откуда взявшееся чайное ситечко — я, конечно помню, что мы такое покупали, но ни разу пользоваться им за эти три года так и не пришлось — и перед мной опускается кружка с бледно-желтой жидкостью с явным цветочным ароматом. — Сколько ему не объясняй, что заваривать белый и зеленый чай так варварски, как делает он — бесполезно и глупо — всё равно ведь мимо ушей пропускает. — Вы давно знаете А-Синя? — очень странно слышать ворчание от едва знакомого человека и понимать, что можешь подписаться под каждым словом: некоторые привычки Фэн Синя искоренить практически невозможно. Нет, дело не в раскидывании грязных носков по всей квартире или иной бытовой небрежности — скорее в конкретных вкусовых предпочтениях, вплоть до нежелания пробовать новое, переставлять мебель или менять цвет постельного белья. — Со школы, — улыбается Сюаньчжэнь. — И он всегда был таким упрямым? — ковыряюсь в тарелке, хочется отвлечься от всех этих странностей и просто послушать сплетни. Или какие-нибудь ничего не значащие глупости. — Самый упрямый баран из всех, кого я знаю. — сотрапезник улыбается снова. Готовит он, к слову, вкусно. И чай хорош — но такой совершенно точно не продаётся в ближайшем круглосуточном магазине. — А что за чай? Вкусный. — Белая Обезьяна. Возят из Фуцзянь, он лучший в своем роде. Я удивился, когда Наньян с верхней полки вытащил пакетик. Прозвучавшее имя сначала кажется незнакомым, потом вспоминаю, что его иногда ронял Пэй Мин, обращаясь к А-Синю. Но это не объясняет появление чая в нашей с А-Синем квартире. Я белым особо не баловалась никогда, он — уж тем более. — Вам сегодня на работу к скольки? — спрашивает Сюаньчжэнь, возвращая меня к реальности из странных размышлений. — В 10 надо быть на месте. Это в старом русском квартале — пешком минут 15. — Может, прогуляемся вместе, пока есть время? Я в городе не был давно, хочется осмотреться. А в конторе ждут только к 11. — Было бы здорово. Помыв посуду в четыре руки и уничтожив все следы неудачной заварки, возвращаюсь в комнату за телефоном и сумкой. И тут бросается в глаза, что А-Синева половина постели так и не была расстелена со вчера. Утром он сидел с ноутбуком прямо поверх покрывала. Похоже, что и правда не ложился. Сюаньчжэнь в гостиной уже заправляет края шарфа под воротник пальто. Ранняя весна довольно промозглая в этом году, а ветер так и норовит задуть в душу. Я со вздохом облегчения захлопываю входную дверь, оставляя все странности этого утра и вчерашней ночи в квартире. Прошатавшись по ближайшему парку где-то полчаса я не перестаю удивляться. За те три с небольшим года, что прожила в этом районе Харбина, я так и не успела выучить название всех маленьких улочек и магазинчиков в окрестностях дома. А Сюаньчжэнь не только помнил все эти мелочи, но и продолжал закидывать вопросами. Похоже, пытаясь наверстать пропущенные года. Улыбается он много и часто — как-то ностальгически, что ли. Прогулка явно доставляет ему удовольствие. А мне просто странно. Почему-то никто из сослуживцев Фэн Синя — старых или новых — никогда не носился так со мной. Они мило кивали и шутили, но говорить с ними один на один было неловко и бессмысленно, наверное. С этим же было спокойно, хотя об А-Сине мы не сказали ни слова, с тех пор как вышли из квартиры. — Может, кофе? — руки закоченели, хочется согреться перед тем как идти в русский квартал. Он кивает и мы заваливаемся в любимую кофейню А-Синя. Прошу свой привычной капучино, оборачиваюсь к Сюаньчжэню. Тот улыбается девушке за кассой и берёт какой-то чай. — Кофе не уважаете совсем? — Непереносимость лактозы, а чёрный слишком крепкий для меня. «А вот А-Синь пьет только черный», — думаю я. — А брынза? — переспрашиваю, вспоминая вчерашний ужин. — Провоцирует только свежее молоко. Сыры и кисломолочка — нормально. Сюаньчжэнь остается у кассы, наблюдает за тем, как девушка готовит. Та оборачивается, чтобы отдать готовые кофе и чай, и тушуется. Шепчет: «Ну разве так можно!» — он же подмигивает и отвечает: — Можно. Улыбнись, там сидим невеста моего друга. Я, со смехом наблюдавшая за всей сценой, задыхаюсь на этих словах. Верно. Как только начальство Фэн Синя перестанет зверствовать и тот отоспится в выходные, нужно будет составить план на лето. Хватит уже тянуть. Вспоминается, как при разговоре про покупку квартиры он обронил слово «навсегда», а я в шутку сказала, что такие обещания стоит подкреплять кольцом. И это самое кольцо он и притащил где-то через год. А потом и у меня в ящике завелось одно — гладкое, с гравировкой по внутренней стороне. С его работой другое вряд ли удобно носить… Сюаньчжэнь ставит передо мной кофе и отпивает своего чая. Тут же меняется в лице и возвращается к девочке за кассой. — Позови хозяйку, — говорит он. Девочка, рассчитывавшая на продолжение игры в гляделки, выглядит обескураженной, но проскальзывает в дальнюю дверь. Скоро появляется дородная старуха в толстом вязаном свитере — она иногда сама раскладывала пирожные на прилавок в кофейне и всегда здоровалась с А-Синем, если мы заставали её за этим занятием. — Мамаша, давно не виделись! — Ба! Сколько лет — сколько зим. Цин-Цин, совсем про старуху забыл, не заходишь! Возгордился, птица своевольная? — В город только вчера вернулся, пять лет не был. — Ну, хорошо, что зашел. Дружок-то твой тут. Девчонку себе завел. А раньше вы если пропадали, то только вместе… А, вижу вы уже знакомы. — и кивает мне радостно. — Мамаша, без меня чай заваривать совсем разучились? — Да? Лянь-Лянь, молодой господин изволит жаловаться на твой чай. — девчонка за кассой краснеет, бледнеет и опускает глаза в пол. — Ну, не реви. — Сюаньчжэнь проскальзывает за прилавок и засовывает руку под кассовый аппарат — вытаскивает тетрадь в толстом переплете. — Вот, смотри, — он ведет пальцем по странице, — 3 минуты, воду перегревать нельзя, листья в чашке оставлять — тоже. И класть полторы ложки без горки — не тех пластиковых, что использовала ты. Там есть металлическая, лежит на той же полке, где стоят все банки. Если брать пластиковой, то нужно, — он щурится на пару мгновений, — где-то две. Потом он закатывает рукава, ополаскивает руки, тщательно вытирает и показывает сам всё от начала и до конца, переливает в бумажный стаканчик и выбирается из-за стойки. — Пробей ещё один чай, — улыбается он. — А кофе ты правильно делаешь, молодец. Но есть те, кто ходит сюда именно за чаем, не обижай их. Расплатившись за второй стакан, он садится рядом со мной. — Бесплатный цирк, — и приподнимает воображаемую шляпу. — А зачем платить за испорченный напиток? — Он достаточно хорош для среднестатистической забегаловки. Большая часть посетителей не обратила бы внимания. Но муж хозяйки — почивший с десяток уже лет назад — в чае знал толк. При нём не прощали таких ошибок. И иногда сюда заходят его старые клиенты. Лучше будет, если она запомнит сейчас и без особого скандала, как делать правильно. — Вы здесь работали? — Да, лет с 14, наверное. С тех пор мамаша приглядывает за мной, — он усмехается и допивает свой чай. Первый стаканчик же утаскивает с собой на улицу. Время идет к 10, пора в архивы. Осталось отработать по этому контракту полмесяца — и можно будет наконец уйти в ту клинику психологом. Наконец-то сбудется давняя мечта бросить пыльное книгохранилище. — Куда мы? — спрашивает Сюаньчжэнь, я называю адрес. Он кивает, хватает меня под руку и ведёт совершенно незнакомыми дворами. — Откуда вы знаете все местные улицы? — Мы с А-Синем выросли в этом районе. Он жил вот тут, — Сюаньчжэнь машет рукой на пятиэтажный старый дом на правой стороне улицы. — А вы? — Прямо в том доме, где у вас квартира. Окна также выходили во двор… Я киваю, а потом вздрагиваю от осознания. Окна выходят во двор у спальни, но не у кухни и гостиной. Человек, живший в этом доме, не мог ошибиться — а значит расположение и планировка квартиры были точно такие же. А-Синь, когда заикнулся про покупку квартиры сразу предложил эту — а на другие варианты даже смотреть не стал… Мы попрощались у входа в библиотеку. Сюаньчжэнь собирался убить оставшийся час в русском квартале, а вечером прийти пораньше и помочь с ужином.

— 2 —

За обедом сидели с подружками в ближайшем к этой ненавистной библиотеке кафе. Безвкусный цезарь, залитый майонезом был ужасен. А они всё подтрунивали над А-Синем. Это была обычная тема — спрашивать, почему я прячу от них этого своего «вечного жениха». — Я думаю, мы поженимся этим летом. — Ну наконец-то. — Не прошло и 10 лет! — Лань-Лань уломала своего пугливого! — Может, мы сегодня у тебя соберемся? Вина принесём, порасспрашиваем ненаглядного твоего. — они улыбаются. Это такая форма беспокойства. Если я кого-то прячу, это может значить, что всё плохо. Так же плохо — как в прошлый раз. Это не бесцеремонность, а забота. — К нему друг приехал. Перекантовывается пока у нас. Наверное, не совсем удобно. — Друг? Он же у тебя затворник, кроме своего офиса света белого не видит. Или тоже из военных? — Понятия не имею. Вроде знакомы они ещё со школы, а за весь вечер друг другу и пары слов не сказали. — А чего он у вас живёт? Нищеброд? Денег на гостиницу не хватает? — Да не похож. Вообще забавный, пол-утра с ним протрепались, по району гуляли — они тут, оказывается, оба жили, прямо у русского квартала, ещё с детства. Столько рассказал, дворами таскал, всё показывал… — Звучишь так, будто любовника заводить собираешься. — Этак вы пол-утра проворковали, а ненаглядный твой что в это время делал? — На работу удрал. А мы завтрак его доедали и гулять ходили. — То есть, он тебя с левым незнакомым тебе мужиком оставил прямо в вашем уютном гнёздышке и даже ничего у него в голове при этом не щелкнуло? — А что должно… — тут глаза у меня расширяются. А-Синь бы десять раз подумал, прежде чем оставить меня вдвоем с Пэй Мином или каким-нибудь Ши Цинсюанем. Эти утренние посиделки и прогулка, должны были быть очень неловкими. А неловко было только первые несколько минут после моего знакомства с Сюаньчжэнем. Перерыв заканчивается и странные мысли приходится отложить до вечера. Домой вернулась рано, но где-то через полчаса раздается звонок, и Сюаньчжэнь с порога вручает мне коробку с тортом. Мы топчемся в прихожей, он шутит что-то дурацкое — а затем, замерев перед зеркалом, смотрим друг на друга. Не удержавшись, я щелкаю на телефон. Ужин сготовлен и съеден, время переваливает за 10, но А-Синя всё ещё нет. Задерживают его отвратительно часто последние дни. — Давай на ты? — говорит Сюаньчжэнь, положив локти на стол. Перед ним стоит пятая, наверное, за этот вечер кружка чая. — Хорошо. А ты правда не пьешь вообще? — Да, не сложилось с этим. После одной истории в рот не беру совсем. Можно, не буду сейчас рассказывать? Она не из весёлых. — Ага. — помолчав, подливаю нам ещё чаю. — А надолго ты к нам? — Через неделю придётся уехать. Но я вернусь летом и тогда смогу остаться на подольше. Хочется снова осесть в этом городе. — Здорово, что летом вернешься. В июле будешь здесь? Мы с А-Синем долго выбирали, когда свадьбу справить. Сошлись на том, что июль — звучит лучше всего. Он молчит слишком долго. Я поднимаю глаза — становится страшно. Сюаньчжэнь плачет — очень тихо, просто слёзы текут по щекам. Я пытаюсь спросить, что не так, протягиваю руку… А он улыбается совершенно безумно и тихо говорит: — Господи, как же я рад за вас, — потом вскидывает голову, и глядя в потолок приговаривает, будто про себя. — Но как же всё-таки сильно Наньян цепляется за прошлое. Он вытирает слезы, и идет спать достаточно рано. А я гашу свет везде кроме кухни и остаюсь ждать А-Синя. Тот появляется за полночь и мы долго целуемся в коридоре, отчаянно стараясь не шуметь. Потом, когда я грею остывший ужин, а он — холодные руки под струей горячей воды из кухонного крана, внезапно спрашивает: — Как он тебе? — Мы гуляли утром, много интересного рассказывал про этот район и практически ничего — про себя. С ним легко, но за весь вечер так и не сказал своё имя. Так и обходились этим его позывным. А-Синь хмыкает и меняет кружку чая на свою тарелку с ужином. Затем, принюхиваясь к стряпне, ухмыляется шире. — Му Цин. Его зовут Му Цин. И я рад, что вы ладите. Хлопаю ресницами раз, другой. У А-Синя нет никого из близких родственников. Мать умерла давно, отец вроде тоже. Всякие тетки, троюродные братья и сёстры не возникали на горизонте ни разу за все 4 года совместной жизни. С гордостью повторяю эту цифру. А-Синь не нервничал ни разу, знакомя меня с кем бы то ни было. Состояние же его сейчас больше всего походило на то, как я краснела, когда представляла его родителям. Волновалась, что пройдет не совсем гладко, была готова выгораживать А-Синя перед ними… А сейчас, казалось, будто бы он Сюаньчжэня — Му Цина — передо мной защищает. Странно, слишком много тревожных звоночков. Мы молчим, пока А-Синь приканчивает ужин. — Давай дату свадьбы запланируем и объявим уже наконец. Только нужно на июль подгадать. Му Цин обещал, что сможет приехать к середине лета. — Правда? — он чуть не вскрикивает, но спохватывается. Вскакивает и утаскивает в медвежьи объятья. — Как здорово, — выдыхает в шею. — Завтра вставать рано, пора спать.

— 3 —

Утром снова натыкаюсь на А-Синя с ноутбуком в кровати. Брови его сведены, видно, что работа его если и отпускает, то совсем ненадолго. На кухне льётся вода и что-то кипит на плите. В этот раз А-Синь всё-таки выкраивает время на завтрак и мы пьём чай — хоть быстро и судорожно — но втроём. Он скомкано прощается в прихожей, а потом практически сшибает дверь, убегая на работу. — Да что у него там происходит? — Думаю, работает сверхурочно, чтобы освободить выходные, — говорит Му Цин через плечо, продолжая оттирать сковородку. Остальная посуда уже вымыта. — А как же нормированный график? — Его работодатели о таком не слышали, — тихо усмехается Сюаньчжэнь. — Раньше было хуже — нас могли отправить в командировку на полгода, объявив за 2 часа до вылета. Времени не хватало даже тревожные чемодан из дома забрать. Везло, если напарник оказывался на квартире и успевал захватить оба, — он вдруг закусывает губу. — Настолько плохо? — это совершенно не укладывается в голове и я вздрагиваю, представляя, как А-Синь еле успевая позвонить, объявляет, что его усылают на полгода, скомкано прощается по телефону и дальше мы связываемся максимум по видео… — Да. И никакой связи. Пока не вернешься, никто не знает достоверно даже то, жив ты или умер. Хуже этого — разве что специально инсценированные смерти. — картинка становится ещё страшнее. Вздрагиваю от ужаса, представляя себе. И тут стукает в голову, как именно мы с А-Синем встретились в первый раз. Приём у психолога. Тогда только прошла квалификацию и очень хотела присутствовать. Повезло, что клиент согласился — очень многие отказывались от такого. В принципе, неудивительно — делиться с посторонним и так неприятно, а когда их двое — ещё хуже. Этот сидел некоторое время молча, глядя перед собой. Потом вздохнул пару раз и стал рассказывать. Проблема его была связана со спецификой работы. Он не мог распространяться о том, в чём именно та заключалась. Сказал только, что потерял напарника на последнем — он помялся тогда, подбирая слова — задании. Дальше долго и подробно следовали практически хрестоматийные симптомы посттравматического стрессового расстройства. — Мы познакомились в кабинете у психолога. Он пытался справиться с потерей. — Му Цин задумчиво кивает, и больше ничего не говорит, но складка прорезает его лоб. Мы прошатались по округе и это утро тоже — пока не настало время для ненавистного архива. Девочки снова окружили на обеде, расспрашивая, как там семейная жизнь втроём. Утренний разговор всё не идёт из головы, и, чтобы отвлечься, рассказываю про то, что свадьба будет в июле. — Му Цин плакал от радости, когда я рассказала об этом, — говорю после того, как стихают радостные крики и я освобождаюсь от удушающих объятий. — Это кто такой? — Тот друг А-Синя, что вчера приехал. — Стой, так ты за него… — Типун тебе на язык! — Ладно, не злись. — вздыхает она примирительно. Шутница. — Ой, а фотки есть? — и я с гордостью предъявляю кривое селфи в прихожей. Они разглядывают по очереди. А потом тихо цокают языком и мрачнеют. — Бросай ты его и беги, Лань-Лань. И подальше. — говорит одна. — Да. Правда. — поддерживает вторая, но я совершенно ничего не понимаю. Они согласно кивают друг другу и поворачивают ко мне экран. — Вы с ним похожи внешне, очень сильно. Он буквально хозяйничал — судя по твоему рассказу — на твоей же кухне. У меня стойкое ощущение, что этот так называемый друг вернулся, чтобы увести у тебя мужика. — Чего? — ещё вчера они в шутку сватали меня за новоприбывшего. А теперь, что же, подозревают, что у Фэн Синя с Му Цином что-то было? Такого не может быть… но в голове всплывает воспоминание — чёткое, как день. Женщин у него не было, в этом он признавался, рассказывал, что боится — и я охотно верила. А вот относительно остального — фраза «никого» не звучала. Вдруг становится гадко и мерзко, будто бы лезу не в свое дело. Одним таким подозрением можно оскорбить человека смертельно, тем более — гражданина Китайской Народной Республики, тем более — госслужащего, пусть и бывшего. Бывшего. Выныриваю из своих мыслей, цепляясь за это слово в водовороте того, что они говорят: — Нет ничего ужаснее мужика, который допускает, чтобы его нынешняя девушка… — …без пяти минут жена, — вставляет кто-то. — …без пяти минут жена знакомилась с бывшим. Вскакиваю. Сил слушать больше нет. Я верю, всё ещё верю тому, как радостно улыбался вчера ночью А-Синь. — Хватит! Это всё глупости! Глупости… — предательские злые слезы текут по щекам. Они вздрагивают, приходят в себя и хватают за руки. — Прости, Лань-Лань. Перегнули. Слишком резко. — Но согласись, что А-Синь твой странный. И то, что вы познакомились у психолога, о многом говорит. Подумай, пожалуйста, ещё раз спокойно. И обязательно приходи, если нужно будет поговорить. Не надо как в прошлый раз. Пожалуйста, без таблеток и вскрытых вен из-за очередного козла, который не ценит собственное счастье. — Мне больше не 19 лет. Такого не будет, правда. — сдавленно улыбаюсь. Я не верю. Я правда всё ещё не верю в то, о чём они говорят.

— 4 —

В конце рабочего дня я не могу заставить себя пойти сразу домой. Потому что там придется смотреть в глаза и гадать, что тут правда, а что — наглая, тщательно продуманная ложь. Гуляю по русскому кварталу, слушаю, как красиво звонят вечерние колокола, как блестит на куполах пока ещё холодное солнце ранней весны. Вдруг вспоминается, как слёзы текли по щекам Му Цина — стал бы он шататься со мной по местам их общего с Фэн Синем детства и юности, если бы то, о чём говорили девочки, было правдой? Хватило бы у него сил так улыбаться? Но потом вспоминается, что они и пары слов не связали друг с другом в первый вечер. Будто бы всё уже давно сказано и нет смысла в словах. Насколько дома, чувствовал себя Му Цин в чужой квартире. Как готовил завтрак на двоих тем первым утром… И что Фэн Синь сказал, что спал ночью, а покрывало на его половине кровати не двигали с вечера, но зато в гостиной, на сложенном диване помимо подготовленного мною одеяла с утра лежал ещё и аккуратно сложенный запасной плед — толстый вязаный — Фэн Синь спокойно спал под таким даже зимой… А утром в кофейне руки Му Цина, передавшего мне кофе пахли так же, как и А-Синь… Голова кружится, а мерзкие слезы наворачиваются на глаза. А что будет дальше? Буду волосы с одежды А-Синя собирать, цвет и длину сверять? Икнула и вздрогнула от того, как в кармане завибрировал телефон. Вдохнув два раза поглубже, посмотрела на экран. Пэй Мин мне звонил редко. И это никогда не предвещало ничего хорошего. В последний раз они сильно перебрали и А-Синь остался у Пэя на квартире ночевать, потому что уснул так, что не добудиться. А что теперь? Вздохнув поглубже ещё пару раз, принимаю вызов. Очень надеюсь, что это ненадолго. — Здравствуй, Лань-Лань, — говорит он ласково. — Есть ли у тебя свободная минутка, чтобы поговорить с этим стариком с глазу на глаз? — Привет старику-Пэю. К чему такая срочность, только два дня назад виделись? — Мне тут птичка напела, что ты замуж за нашего непутевого Наньяна собираешься — хочу поздравить. Ну и кое о чём потолковать, с этим связанном. — Где и когда? — О-хо-хо. Я у твоей работы. Есть милое кафе на площади перед храмом в двух кварталах. Думаю, что тебе до туда пара минут — а мне около 10. Так что закажи мне кофе, красавица. — Отвратительно пошло звучишь. — Это всё от того, что твой Синь-Синь неотёсанный чурбан и ни черта не смыслит в ухаживаниях. — Жду. — и обрываю вызов. Ну и к чему все это? Нужно звонить Фэн Синю и говорить с ним об этом всём напрямую. А теперь вот старина Пэй хочет читать нравоучения. И по наводке Му Цина, выходит. Иначе какая такая птичка? Птичка-птичка. Ужасно, мерзко, отвратительно от этих подозрений. И вот сижу как дура спустя пять минут в отдельной кабинке кафешки, ожидая два стакана крепкого кофе и Пэй Мина. Тот действительно появляется ровно через 10 минут от окончания вызова. — Здравствуй, красавица, — говорит он, стряхивая тонкий плащ и расстёгивая первые две пуговицы кителя. А потом садится рядом. — Не дают покоя эти два идиота? Слишком громкие и ты от них сбежала? — Они? Громкие? Да они и пары слов друг с другом не сказали. — Да? Надо же, неужто повзрослели? Ладно, не об них речь. — он отвратительно приторно улыбается официантке, поставившей заказ на стол — а затем пододвигается ещё ближе ко мне. Слишком-неприятно-недопустимо близко. — Не прижимайся так. — Ох, красавица. Нам очень не нужно, чтобы кто-то слышал лишние подробности. Но просить тебя садиться в служебную машину я буду только в крайнем случае, у меня есть остатки уважения к Наньяну. Понимаешь? Киваю, деваться действительно некуда. Говорить старина Пэй явно собирается не о сплетнях. — Речь пойдет о работе. Фэн Синь тебе много плёл, что ушёл в отставку и больше к нашему делу отношения не имеет. Это не совсем правда. После того, как его переклинило 5 лет назад, в поле работать его никто не собирается посылать. Во-первых, из-за отказа от терапии. Во-вторых, из-за того, что он и правда до сих пор не достаточно стабилен. Пэй Мин переводит дух, отхлёбывая кофе. — Он всё ещё работает с тобой, но скрывал это, чтобы не пугать меня? — Нет. Со мной он не работает. И его теперешняя работа не подразумевает внезапных исчезновений. Он просто не может рассказывать о некоторых вещах. Я не буду вешать тебе на уши лапшу про благо страны и прочее. Сама понимаешь, что секретное должно оставаться таким, потому что опасность делится на всех посвященных. — он снова прикладывается к кофе, и прям-таки сверлит меня взглядом. Очень неуютно. — Лучше подумай вот о чём. Если правда за него замуж хочешь — то тебя должны будут уведомлять о том, когда и насколько его посылают. Однако, связи не будет никакой, пока он не вернётся. — он только что говорил, что не будет исчезновений, а теперь специально рассказывает, как именно они происходят. Что ему нужно? — Это значит, — продолжает Пэй Мин, — что тебе придется ждать его, и не трепать языком ни перед кем. Делать радостное лицо и притворяться, что эта командировка скоро кончится, что он звонил вчера и говорил, что всё будет хорошо и обещал привезти со своих Гавайев самого красивого попугая. — При чем тут попугай? — Так, для убедительности. Тебе придётся этому научиться. И рассказывать, насколько тяжело тебе сидеть и ждать, нельзя будет практически никому. — То есть, все те разы, когда я удивлялась, что ты пропал и не появляешься, и А-Синь скармливал мне байки о том, что ты скрываешься от обезумевшей брошенной любовницы, были именно такими случаями? — Ну, практически все. От одной мне правда пришлось скрываться. — Да ну тебя! То есть пришел просто чтобы запугать? — Да, такое приходится делать. Чтоб потом не приходилось разгребать. — Почему он сам не рассказал? — Ну, тоже своего рода проверка — решиться на разговор с жутким бабником мной ради бедного-несчастного Наньяна. — Спасибо за предупреждение. Если это всё, я пойду. — хочется просто уйти, чтобы не думать надо всеми этими странностями. Сами разберемся без старика Пэя с его нотациями. — Не напугал, — бросаю я ему в лицо. — Рад. — оставляя нетронутый кофе и неоплаченный счет Пэй Мину, бегу домой. Брызги от весенних луж разлетаются во все стороны, но всё равно. Если уж дошло до таких разговоров, то всё у нас с А-Синем точно движется вперёд. Мы вместе, всё хорошо. А глупые подозрения — всего лишь глупые подозрения.

— 5 —

Глупые подозрения кажутся таковыми только до того момента, как я открываю дверь в квартиру. Там стоит крик. — Ты так собираешься молчать?! Делать вид, что ничего не было, а все торчащие белые нитки — случайные совпадения? Водить её за нос? — Молчи, хватит, — голос А-Синя звучит истерично — он выше, чем обычно. Я слышала, как он кричит во время спора, нам приходилось ругаться на повышенных тонах. Но сейчас кажется, будто он боится. — Замолчи, замолчи, замолчи! — Ты держишься за прошлое А-Синь! Ты цепляешься за него как ненормальный! Нашел девчонку, похожую на меня, сделал заменой, запер в нашей старой квартире и… — Му Цин замирает на полуслове потому что А-Синь распахивает кухонную дверь, пытаясь убежать от разговора, и оба застывают на пороге кухни. Глядят на меня испугано. А я как дура всё ещё стою в прихожей — в промокших сапогах, перемазанных в весенней грязи, спустив с плеч пальто и сжимая в руках шарф. Пальто падает на пол, шарф отправляется туда же, прямо в лужу, натёкшую с сапог, и я ныряю в ванную, запирая за собой дверь. Темно — свет включить не успела. Так в темноте и цепляюсь за каменную столешницу. Трясёт, как же трясёт. Слёзы текут сами собой, а в голове всё ещё бьётся мысль, что этого не может быть. Хлопает со всей дури входная дверь. Умываюсь и всё-таки вылезаю на свет. Трясущимися руками, находясь в шаге от истерики, стаскиваю сапоги, затираю грязные следы на полу в ванной, подбираю вещи с пола и запираю выходную дверь. А потом иду на кухню и падаю на стул рядом с Му Цином. Тот как раз разливает чай по чашкам. Пододвигает одну ко мне. Какое-то время мы молча пьём. Хочется забиться в тёмный угол, вроде той ванной, реветь в голос, пока не закончатся все силы, свернуться в клубок и уснуть. Нельзя! нельзя… Нужно поговорить и выслушать все, что мне скажут. Иначе придется опять годами придумывать объяснения почему и как. Иначе не получится отпустить. — У Пэй Мина есть любимая шутка, — нарушает Му Цин молчание. Мне уже все равно, о чём слушать, лишь бы не приходилось клещами доставать слова из себя. — Он называет её советом начинающим ловеласам. «Никогда не знакомь свою теперешнюю девушку с бывшей. Если же это произошло, то есть три варианта — бывшая морально раздавить теперешнюю — и тебя бросят; теперешняя придавит бывшую — и вцепится в тебя как клещ; и последний — самый страшный для тебя — эти две стервы споются». Анекдот мерзкий. Пэй отдавил мне им все уши на этой неделе — хотя прекрасно знает, что к нашему случаю отношения это не имеет. Так вот. За прошедшие двое суток накопилось слишком много странностей, которые давно пора бы прояснить. Но этот дурак слишком боится, что кто-то поймает его на его же страхах. Допустим… — он задумчиво постукивает ногтем по столу. — Когда я говорил, что жил в этом доме в квартире с окнами, выходящими туда же — это было не совсем правдой. Мы с мамой жили в этой самой квартире. А потом, где-то со старшей школы, на диване в гостиной практически постоянно ночевал Синь. После того, как умерла его мать, а отец загремел в больницу с инсультом, он перестал появляться у себя дома. Жил тут, отца-паралитика не навещал из принципа. Тот, впрочем, не сильно страдал — вокруг всегда вилось слишком много женщин — а про мальчишку своего он вспоминал хорошо если раз в полгода. Мы чудом тогда закончили школу и сдали экзамены. Если бы не Се Лянь, нынешний его начальник, ничего бы не было. Дальше был универ. Где-то год мы перебивались как могли — мать слегла окончательно, и сгорела месяцев за пять в больнице. Мы же пахали на двух работах, оббивали пороги стипендиального отдела и социального деканата и ни в какую не хотели отказываться от квартиры. Пока к нам не пришли. Низенький плюгавенький человечек с портфелем в руках, который знал о нас всё. И дату, когда скончалась моя мать, и день, когда А-Синь забрал последние свои шмотки из отцовской квартиры. Предложение было заманчивым. Мы его приняли и продали эту квартиру. Пообещав себе, что закрыв контракт, вернемся сюда. — он снова заварил чай, а моя рука потянулась в стоящей на подоконнике бутылке портвейна. Я плеснула прямо в опустевшую чайную чашку и быстро сделала глоток. Му Цин снова опустился рядом. — С тех пор появились дурацкие имена Наньян и Сюаньчжэнь. Появились вещи, о которых нельзя говорить ни с кем, кроме друг друга, и бесконечные съёмные квартиры в разных городах. Мы продолжали цепляться друг за друга, как могли. В итоге это вышло боком. — он вздохнул. — Контракт — он долгий. Уйти добровольно нельзя. Для этого нужно стать калекой, немощным стариком или быть признанным психически нестабильным. Побег означает, что за тобой пошлют своих же. Глотаю снова, чувствуя, что теряю связь с реальностью. — Жизнь была сплошным адом. Да, только потом выяснилось, что может быть хуже. Много хуже. Такая огромная разница между тем, когда вас двое и когда ты один. — он переводит дух. Видно, что чем дальше, тем сложнее говорить. Му Цин возит чашкой по столу, потом отставляет её в сторону и переплетает свои пальцы. Теперь его трясет так же, как и меня. — Мы работали вместе слишком долго, нас предостерегали, что это может кончиться плохо. Я не знаю, что щелкнуло тогда у него в мозгу. Подумаешь, камнем по голове прилетело, кровищи много — это правда, но я был в сознании, в состоянии кричать на него, идиота… А он застыл столбом, поймал спиной очередь. — я киваю. Потому что знаю прекрасно четыре следа на спине у А-Синя. Он отмахивался и говорил, что это последнее, что ему осталось от напарника на память, даже смеялся и пытался острить на эту тему. — Нас вовремя вытащили оттуда и до госпиталя было близко. А дальше — этот идиот валяется в коме, я оправдываюсь на ковре у начальства. «Так больше продолжаться не может», — говорят они мне — и спустя полчаса меня грузят в самолет, а я истошно ору Се Ляню по телефону о том, чтобы не забыл сказать Фэн Синю беречь два старых фотоальбома… — он запрокидывает голову и дышит ртом, стараясь вдыхать медленно и не слишком глубоко. Через десяток с лишним минут успокаивается и продолжает: — Потом пять лет одиночки — я почти забыл, как меня зовут. А позывной стал какой-то отдельной сущностью — будто это не ко мне обращаются, а к какому-то кукловоду за моим плечом. Проходит пять лет, я возвращаюсь и узнаю, что он живой и всё ещё при штабе. Адрес, который он мне диктует — это наш старый дом. Я сказал себе, что позвоню в дверь этой квартиры, когда вернусь в Харбин, даже если она теперь принадлежит чужим людям — чтобы просто увидеть прихожую и коридор, ведущий к кухне, извиниться и уйти. Ты открываешь дверь — я был готов ровно это все проделать, потом накостылять Наньяну за дурацкую шутку. Но мне впихивают в руки махровое полотенце и загоняют в ванную. И только там я осознаю, что действительно вернулся домой. Всё на прежних местах, и те же запахи… И я знаю, что с закрытыми глазами найду в этой квартире и утюг с гладильной доской, и запасные тряпки… Пэй Мин говорит, что А-Синя пять лет назад признали ограниченно годным и настоятельно рекомендовали тепарию. Он же от нее отказывается всё это время, прикрываясь работой. Технически — не подкопаться. В штабе пашет за четверых, в поле его не послать — он чуть миссию не провалил. Пользы — уйма и строй не покидает. Вот и терпят… Когда ты тогда про свадьбу сказала, я думал, что сплю. Обрадовался, а потом испугался. Он держится за наше прошлое, а ты человек чужой, для тебя это все жутко. Что-то вроде страшной сказки без счастливого конца. И так, наверное, нельзя… — тренькает телефон где-то в прихожей, я подрываюсь за ним. Пэй Мин пишет, что утром привезёт Фэн Синя, когда тот проспится. Мы же тихо допиваем чай на кухне. Остатки портвейна я безжалостно выплёскиваю в раковину. Потом молча расходимся по комнатам. Гаснет свет.

— 6 —

Это слишком. Надо сбежать. Спрятаться куда-нибудь от этого ужаса. Закрыть уши, чтобы не слышать. Оставить всё. Оставить А-Синя? Если он целенаправленно держится за место в штабе последние несколько лет — значит есть, ради чего. Если уйти и оставить его — кто знает, куда он исчезнет? Четыре с лишним года — слишком большой срок, он привык, как и я. В ушах стучит «нестабилен» сказанное спокойным тоном, как что-то дающее гарантию и якорь. Почему не может быть иначе? От этого хочется плакать. Нет, не время. Станет ли мне легче, если уйду сейчас? Снова одна. Верный путь в старые девы. Плюсом к этому пойдет огромной тяжести вина. Это всё равно, что рисовать на себе крест. А девочки скажут, что от меня мужик к другому мужику ушел. И поднимут знамя «Смерть всем пидорасам» — потому что правду никому не расскажешь. Хочется усмехнуться — но получается совсем невесело и через слёзы. Хочется злиться на А-Синя, который прятал всё это долгие годы. Но по правде, очевидным всё это стало только после приезда Сюаньчжэня. У А-Синя был шанс длить идиллию долгие годы. Становится совершенно жутко от осознания: он тогда, пять лет назад, напарника буквально похоронил. И все эти годы строил иллюзию старого дома на пепелище. И ведь правда получилось. Кто сказал, что не бывает, чтобы все стало как было. Незаметно проваливаюсь в тревожный сон, наполненный страшными воплями, незнакомыми именами и лицами. А потом ночную тишину прорезает долгий крик. В гостинной, прижимая к себе вязаный плед, трясется в истерике Сюаньчжень. Крики нечленораздельные — но я понимаю прекрасно, кому и что он кричит. Опускаюсь рядом на пол. Осторожно касаюсь плеча — потом сжимаю крепче. Продолжает колотить — но без крика. Тикают часы на стене на кухне, их слышно через приоткрытую дверь в коридор. Не знаю, сколько времени проходит так. Потом хлопает входная дверь. Тихо, не зажигая света заходит А-Синь, один — без Пэй Мина. Скидывает ботинки, избавляется от куртки, моет руки. А потом идет проверять комнаты по очереди и замирает, когда видит меня. «Кричал?» — спрашивает он одними губами, и я киваю. Он забирается на полуторный диван прямо в рубашке, форменных брюках и носках. Хватает за плечи спящего, тянет на себя, прижимается к спине. «Прости», — говорит он снова одними губами, хотя может быть это было просто «Иди». Шатаясь возвращаюсь обратно в комнату и чудом снова проваливаюсь в сон — обратно к странным лицам, незнакомым именам и жалобным нечленораздельным крикам. На рассвете мы сидим на кухне вдвоём. А-Синь спокоен и собран, на лбу горизонтальная складка вместо привычных вертикальных. — Ты поэтому не спал нормально последние ночи? — Да. Сам от снов долго избавлялся. Половина препаратов в первые годы как раз для того и нужна была, чтобы кошмары на чёрное забытьё менять. Не хотел пугать. Ему только вряд ли поможет… — он тихо вздыхает. — Я пять лет приучал себя к мысли, что его больше нет. И вот сейчас всё возвращается туда, где было. — откидывает голову назад, заставляет расслабиться лицевые мышцы. — Наконец-то становится правильно. — Он был прав вчера, когда кричал, — немного помолчав продолжает А-Синь, — Рассказать нужно было, и он справился с этим явно лучше, чем я. — усмехается невесело. — Правда — она такая. В довесок ко мне идет моя работа, большая порция вранья и изредка появляющийся на горизонте вон тот идиот на диване. Оно тебе точно надо? Я тихо киваю — подтверждая, что да. Нужно. Словами вряд ли можно описать это ощущение. Большая часть выборов в нашей жизни происходит задолго до того, как мы или кто-то другой их озвучивает. Я чувствую, что сама уже тоже по уши в этом дерьме. Горько. А-Синь не спрашивает, о чём именно мы вчера говорили. В них двоих есть что-то от разрезанных сиамских близнецов — они чувствуют себя частями общего целого, а не отдельными существами. Ты это он — он это ты. Оказаться отдельно — это дико, бессмысленно и противоестественно. А справлюсь ли я с таким? А смогу ли убежать — ради лучшего для себя? Будет ли оно лучшим? Этот дом — который мы сделали собственными руками, пусть и по старым чертежам, а потом обживали три с лишним года — всё ещё мой дом, лучший из тех, что я сама могла бы себе придумать. Но дальше его придется защищать. И ещё очень долго врать. Врать всем вокруг, оставляя правду доступной только маленькому домашнему кружку. И жить так годами. Пить валерьянку, держать батарею успокоительных в полной боевой готовности… Каждый, кто хочет выучиться на психолога или психотерапевта в конечном итоге заинтересован не в помощи людям вокруг, а в помощи самому себе. И сейчас все мои знания говорят о том, что нужно бежать из этой ситуации, пока это ещё возможно. А хочется — остаться.

— 7 —

Идти в чёртов архив снова, после всей этой безумной ночи — совершенно ужасно. Сюаньчжэнь просыпается только в десятом часу, отписывается мне А-Синь. Сам он отправляется в контору несмотря на сомнительную живость. Я запомню его таким надолго: болезненно щурящимся от рези в глазах, но спокойным и собранным. Девочки всплескивают руками, глядя на меня. Осторожно спрашивают, готовить ли для моего несостоявшегося муженька место на кладбище. Я только ухмыляюсь и предлагаю начать скидываться на пошив платьев для невесты и подружек. Они улыбаются и выдыхают. — Мы вчера покричали, поплакали, поговорили. Свидетелем на свадьбе быть точно не Пэй Мину, — девочки скалятся, и шипят «поделом». — Но мы хотим видеть этого вашего нахлебника до свадьбы, — упирает одна руки в бока. — Верно-верно, — поддакивают остальные. «Как же все равно», думается мне. Вздыхаю. Как там говорил Пэй Мин — попугай нужен для убедительности? Пишу обоим, что вечером в пятницу девочки жаждут лицезреть семейную идиллию. А-Синь угукает, Сюаньчжэнь уточняет, что и он тоже в идиллию включён. — Предлагаю в пятницу вечером провести освидетельствование. Только шампанское с вас. — громкий радостный визг и притворные меркантильные вздохи. Вечером дома оказывается шумно. Непривычно громко. Выясняется, что два великовозрастных пацана ругаются под аккомпанемент скворчащей сковородки и закипающего чайника. Из-за притащенного А-Синем букета гиацинтов. Но не так, как вчера — а мирно, что ли. — Они будут вонять на весь дом, что стоило выбрать не луковичные! — Какая разница? Здоровый сон разве что во сне чудится. И А-Лань их любит. — Через пару дней возненавидит, — шипит Сюаньчжэнь. — Тщщ. Вернулась. Оба вываливаются в коридор, хватают под руки. На столе в кухне — ужин, чайник и последняя треть бутылки портвейна. — Это ты так вчера приложилась? — Большая часть в раковину отправилась, — пожимаю я плечом, А-Синь выдыхает. Еда, тепло, смех. Удивительно спокойно. Не потому что вчера ничего не было — напротив, вчера было сказано всё необходимое. И больше никто не назовёт меня чужой в этом доме. Ближе к ночи вламывается Пэй Мин, стучит так, будто вынесет дверь, а потом осторожно оглядывается в прихожей и как-то уж слишком внимательно смотрит себе под ноги пока добирается до кухни. — Не вижу битого стекла, — удивленно говорит он. Потом на кухне видит меня и расплывается в улыбке. — А, хозяйка уже справилась с последствиями погрома. — Меня повысили с красавицы до хозяйки? — поднимаю я бровь. А-Синь сжимает кулаки, но не переспрашивает, что ещё было вчера. — Вчера сбежала после разговора, — Пэй Мин начинает загибать пальцы. — Потом ко мне заваливается этот идиот, трясётся как припадочный. Ты на сообщения не отвечаешь. Стоит мне прикрыть глаза — как идиот, упившийся до беспамятства, исчезает из квартиры. С утра же на работе шарахается от меня так, будто обманутая жена в этом доме — я. — он переводит дух после тирады. Глаза А-Синя сужаются недобро, Му Цин усмехается и уходит в прихожую за табуреткой. — Ну что, много посуды вчера перебили? — спрашивает Пэй, плюхаясь на освободившийся стул. — Соседи жаловаться приходили? А-Синь не выдерживает: — На кой чёрт ты полез? Не хватает своих разборок? Решил и за наш счёт развлечься? — Никто не покушается на ваше гнёздышко, но некоторую специфику нужно было рассказать. — Я бы сам… — А-Синь шипит так, словно Пэй правда пытается покуситься на его территорию. — Иначе мне пришлось бы натравить на тебя Линвэнь. — говорит вернувшийся с добычей Му Цин. А-Синь свистяще выдыхает и успокаивается. На этом разговор оказывается исчерпан. — Не били мы посуду. Просто поговорили. — пытаюсь я как-то объясниться за вчерашнее. На самом деле, стоило ответить на ночное сообщение. — То есть, я за личико этого идиота зря переживал. — Говорил же, это дерево… — Приходит ко мне с расцарапанной рожей, нервный, ни черта толком сказать не может. Что уж тут думать? — Да ну тебя! Дальше вечер идет спокойно, болтливого Мингуана мы очень быстро отсылаем домой, сами тоже расходимся. Му Цин считает прозрачные капли, падающие в стакан — я узнаю один из седативных препаратов средней силы. — Может быть, сегодня ночью будет потише, — кивает он мне. Когда гаснет свет, А-Синь прижимает меня к себе и мы засыпаем в обнимку впервые за эту сумасшедшую неделю.

— 8 —

Пятница пролетает быстро и спокойно. Вторую половину дня я совершенно бесполезна на работе. Девочки увязываются вместе со мной сразу после окончания смены. Смеются, выбирая три бутылки шампанского в магазине: — Полдня провозилась с посетителем, — рассказывает одна, преувеличено сильно размахивая руками. — Опять в начале 20 века копался? — Ага. Перерыли половину газетных подшивок. — И по-русски ни бельмеса? Как и все эти доморощенные историки? — Нет, не так плохо. Да и симпатичный… Да, думаю. Сдадим книгу в редактуру через месяц — и можно будет наконец-то уволиться. И заняться любимым делом. Совсем скоро наступит освобождение… И больше никакой бумажной пыли, давящих стен старого здания и однообразных разговоров о любопытствующих историках, которые надеются выудить хоть что-то интересное из этой груды этой макулатуры вековой-полувековой давности. Мы идём домой наконец-то. Там пока пусто — успеваем распить первую бутылку, запечь рыбу и обсосать вдоль и поперёк внешность того сегодняшнего посетителя до того, как А-Синь возвращается из конторы. Шумный девичник высыпается в коридор и откровенно глазеет. Очень забавно наблюдать, как А-Синь напрягается и подбирается, словно перед дракой. Он не успевает разобраться со шнурками, когда поворачивается ключ в двери и заходит Му Цин. Значит, они успели сделать дубликат сегодня днём. Хорошо. Киваю новоприбывшему, утаскиваю А-Синя в комнату на пару минут. Тот выдыхает шумно и сгребает в объятия. Некоторое время стоим так. Потом целуемся, практически забывая об оставшихся в коридоре. Хорошо, спокойно. Он усмехается, гладит между лопаток. — Му Цина не пора спасать? — спрашиваю я. — Да что ему будет. — отмахивается А-Синь. Вернувшись, обнаруживаем уже вскипевший чайник и натащенные из гостиной стулья. — А почему табуретки не принесли? — Мы думали, вы за ними пошли, — девочки ухмыляются и подмигивают. Отшучиваемся, притаскиваем табуретки. Мест не хватает всё равно — сажусь А-Синю на колени. Девочки справляются с рыбой, на столе появляется чай и рюмка для портвейна. Му Цин смеётся вместе с девочками. Кажется, они обсуждали Пэй Мина, пока мы пропадали. — Я говорил, что ему будет! — шепчет А-Синь мне в ухо. Щекотно. И смешно из-за того, как он пытается спрятаться за мной. — Так не пойдёт! Виновник торжества не должен прятаться, — вопросительно поднимаю бровь, девочки смеются. — Посадим хозяйку на подоконник — будет следить за нами с высоты. — предлагает Му Цин, и они вместе сдвигают бутылки с алкоголем в сторону, сворачивают из трех пледов что-то похожее на гнездо. — Мы уже не дети, чтоб по подоконникам лазать, бросьте! — но моё сопротивление бесполезно, А-Синь сам запихивает меня в гнездо и остаётся без удобной ширмы. На подоконнике сидеть глупо. Кажется, будто не участвую в застолье, а наблюдаю из-за двери. Плюю на всё. Хотят убрать меня из обсуждения — ну и пусть сами справляются. Залезаю с ногами в гнездо, заворачиваю колени в плед и приваливаюсь плечом к стене. Действительно тепло. Му Цин, сидящий у самой батареи, передает стакан. Тем временем на А-Синя наседают девочки. Он уходит в глухую оборону и отвечает только «да» и «нет» на все вопросы про работу, про наш быт… Му Цин тихо усмехается себе под нос — мы по обоюдному молчаливому согласию пускаем происходящее на самотёк. А-Синь попеременно то краснеет, то бледнеет. Кажется, от него хотят дату свадьбы, число детей, сроки их появления на свет и ещё кучу всякой информации. Закатываю глаза. Терпи, милый. Они попугают — потом объяснят, что всё это глупая шутка. Я не буду вмешиваться. — Сама решать будет! Кого, куда и как… — вскрикивает он и поспешно замолкает, уставившись в стол. Девочки довольны. Бросают одну игрушку, переходят к следующей. Закидывают вопросами теперь Му Цина. — А алкоголь в рот ты никогда не брал? — Один раз было. С тех пор — ни капли. — но девочки хотят историю. Я помню, что тема не очень приятная, и дергаюсь, чтобы остановить. — Давай я расскажу, — вздыхает А-Синь и получает кивок. — Это было где-то через месяц после поступления в универ. Мы попались с пивом в общественном месте — два дурака, впервые решившие попробовать спиртное. Вечер мы провели в обезьяннике — подозреваю, что доблестная полиция решила просто припугнуть. Были несовершеннолетними и они вызывали родителей. Его мать, хоть и тяжело больная, дошла до отделения. Но домой они вернуться не успели, скорая увезла… — А-Синь замолчал. — Нам повезло, что так получилось. Благодаря этому она ещё полгода прожила — иначе бы не согласилась лечь в больницу. Синь же ночь просидел в кутузке, на утро его отпустили просто из жалости, — вздыхает Му Цин. — Почему так? — я правда не понимаю. — А, — А-Синь отмахивается, — я из дома сбежал ещё в 16 — отец вспоминал о моём существовании раз в полгода. Так что это было ожидаемо. Девочки завозились, посуда отправилась в мойку. Было уже довольно поздно — пора расходиться. Прощаясь в дверях, последняя из них обернулась к нам: — Хорошо, что вы есть друг у друга. Дверь закрывается за ней, а мы остаёмся втроём дома.