Вальс вне времени

«Тот, кто сказал, что время лечит все раны, солгал.

Время помогает только научиться перенести удар,

а потом жить с этими ранами. Но, всё равно, каждое утро,

стоит только открыть глаза, ощущаешь потерю.

От этого можно убегать, но невозможно убежать.»

©Януш Леон Вишневский

Вальс вне времени. Часть I. Терновый венец.

Санкт-Петербург… Прекрасный, и ужасный. Родина великих творцов, и великих деяний. Здесь сплетались воедино судьбы, обрывались жизни и строились карьеры. В тени мощеных переулков здесь может скрываться кто и что угодно. Здесь, под мрачным взором вод Финского залива, под дымным покрывалом туманного смрада городских труб, здесь, где ныне бок о бок соседствуют израсцовые дворцы и несуразные многоэтажки, в городе, который с начала восемнадцатого века цеплял души и умы известных и малоизвестных людей… Здесь и произошла эта странная, трагичная и порой пугающая, но оченно интересная история… Впрочем, начиналась она вполне обыденно для немолодого филёра Михаила Егоровича, служившего около ста, может быть ста двадцати лет назад. Тем утром ему, тогда уже хорошо зарекомендовавшему себя сыщику, телеграфировали сообщение, в котором некий А. Бауманн предложил встречу около Александровской колонны, завтра, ровно в пять пятьдесят дня, для обсуждения предложения по одному делу. Не желавший поначалу идти (ведь на это время у него уже была запланирована встреча с зажиточным крестьянином с окраины Петербурга) Михаил Егорович быстро изменил свое решение, увидев озвученную во второй телеграмме если не круглую, то как минимум близкую к таковой сумму. На следующий день, потратив чуть более четверти часа на сборы, наш герой, плотно укутанный в шарф и одетый в пепельного цвета пальто, уже семенил быстрым шагом по мостовой в сторону Дворцовой площади. Погода была приятной. Хоть и омрачена традиционной сыростью и холодным ветром, но с ощутимой долей вступающей в свои законные права весны. Свернув с набережной на Дворцовый проезд и миновав сад, филёр сразу увидел одиноко стоящую у гранитного постамента кругловатую фигурку. А. Бауманном оказался полный облысевший старичок невысокого роста, суетливый и нервный почтмейстер, вечно теребящий свой портфель во время разговора. Пожав руку, и кинув кроткое «Добрый день-с», Бауманн, представившийся Александром Рудольфовичем, начальником главной почты Санкт-Петербурга стал излагать суть дела. Оказалось, что неподалеку, на Миллионной улице, был убит некий Петр Иванович Далинин. Точнее как, убит… Никто так и не понял, как, когда, да и убит ли он вообще. Сославшись на то, что это лучше бы увидеть лично, Александр Рудольфович пригласил филёра самому посетить место происшествия. Выйдя на Миллионную улицу, они быстрым шагом направились к тому самому дому. Шли молча. Стук копыт о мощеную кладку улицы вторил в такт шагам героев, постепенно ведя их к месту преступления. Нескончаемый ряд дорогих особняков, щедро украшенных кованными калитками, брутальными абаками, кирпичными колоннами и торжественно сияющими глазницами окон вывел их к нужному зданию. Филёр завидел его еще издали- вокруг толпились зеваки, стояло пару полицейских карет, у незамысловато огражденного крыльца маячили пара архаровцев. Подойдя поближе, Михаил Егорович сумел в мельчайших подробностях рассмотреть место назначения: это был двухэтажный дом с мансардой, выполненный из темного кирпича. Минималистично, дешево, но сердито. Таявшие сосульки нехотя отпускали на крыльцо свои крупные капли, которые тревожно бились о серую кладь, но в полете не сверкали на солнце, а словно безлико рисовались на угольно-коричневом фоне однотонного кирпича. Тревожно глянув на гудящую толпу, Александр Рудольфович подошел к одному из сторожил, который безучастно подпирал собой входную арку, и нервно заговорил: -Ну что вы, я ведь просил-с, никого не подпускать на пушечный выстрел, я за что вам деньги уплатил?..- язвительным полутоном упрекал невозмутимого квартального Бауманн. — Так откуда здесь пушки, вашбродь? Наше дело сторожить, абы кто внутрь не влез, а эти пускай тут ошиваются. Толку то с них? — совершенно спокойно ответил архаровец. Александр Рудольфович возмущенно ахнул, всплеснул руками, но ничего больше не сказал. Окинув взглядом толпу, Михаил поднялся по ступеням к большой дубовой двери, около которой был представлен еще один сторож. Отдав филёру честь, тот открыл проход в особняк. Перед взором сыщика открылось внутренне убранство дома: бледно-желтые обои с узорами в стиле французской росписи времен Людовика XIV, роскошный ковер на полу, тяжелые тумбы из темного дуба, несколько дверей по обе стены от входа, и двусторонняя лестница, ведущая на второй этаж с чудесной кариатидой, подпирающей потолок по центру. Пока что филёр не видел в этом месте абсолютно ничего необычного. -Откуда такая роскошь, Александр Рудольфович? — Ясное дело откуда, ваш-вашество. Далинин- известный во всем городе инспектор. Приближенный самого Николая Васильевича Кейгельса! Да и к тому же, меценат многих в нашем городе богоугодных заведений. — Тогда понятно, от чего такой переполох. Что же, где этот ваш Далинин был убит? Бауманн двинулся вперед, поманив за собой и Михаила. Они поднимались на второй этаж, гулко стуча каблуками по шлифованной древесине. Миновав статую, герои оказались перед еще одной двойной дверью- широкая, в шесть аршинов, она величественно охраняла то, что скрывалось за ее замочными скважинами. Открыв и ее, Бауманн с видом испуганного зверька, взволнованно указал Михаилу на виновника торжества- судя по всему, того самого Долинина, который лежал посреди комнаты монолитным темным силуэтом. Понимающе кивнув головой, и осторожно сделав пару шагов к телу, Михаил наткнулся носком туфли на что то, издавшее лязг, какой бывает при тряске тонкого металлического листа. Посмотрев под ноги, он увидел конец полосы колючей проволоки, который вел к телу. Только сейчас следователь заметил, что окоченевший Петр Иванович был обмотан с ног до головы острой лентой с прикрепленными по всей длине лезвиями. Он замер на полу, распластавшись в позе Христа, и с ужасающей, торжественно-трагичной улыбкой на лице. Весь в ссадинах, израненный, с зажатыми в руках мотками проволоки, он создавал абсолютно апофеозное впечатление на присутствующих. Широко раскрытые глазницы мертвеца таращились в потолок, сквозь витки металлического тернового венца. Отведя взгляд в сторону, Михаил с трудом проглотил подступивший к горлу ком. Для начала он решил осмотреть помещение. Оглядевшись, Михаил узнал в нем бальный зал: украшенный светло-серыми пилястрами, лепниной на потолках и стенах, и искусной хрустальной люстрой по центру. Слева от почившего, на резной тумбе стоял в молчании граммофон, с какой то пластинкой под иглой. Помимо него, на тумбе стоял одинокий бокал, и полупустая бутылка с вином. Оглядев еще раз жуткое убранство бального зала, Михаил вздохнул. Работа предстояла долгая, и трудная. К полуночи, проведя некоторые следственные работы и оставив особняк под охраной, филёр мог с уверенностью обозначить две вещи: Петр Иванович погиб примерно за сутки до телеграммы, об этом свидетельствовали первичные признаки разложения, и второе- на момент смерти он был изрядно пьян. Вопросов оставалось больше, нежели ответов. Идя под покровом ночной тьмы домой, он запрокинул голову и вдохнул сладковатый весенний воздух. Как же он был свеж! В такие моменты хочется вдыхать его запоем, и идти, идти так, будто дорога до дома была вечной. Хочется не то что идти, бежать от всего пока не кончатся последние силы, пока смертельное истощение не заставит тебя нехотя вернуться в мир вечных проблем и забот. На мгновение закрыв глаза, в наслаждении от этого глотка ночного воздуха, и спустя минутку транса испустив тяжелый устало-свинцовый выдох, Михаил поплелся домой. Чуть погодя, не раздеваясь, он рухнул на кровать и сразу же провалился в сон. Следующее утро далось ему трудно: голова налилась чугуном и раскалывалась, в конечностях стояло ощущение набитой и вымокшей ваты, по кровеносным сосудам, казалось, текло нечто на подобии густой сосновой смолы, но никак не кровь. Легкая головная боль началась еще с порога в особняк, но тогда Михаил не придал этому значения. Всю ночь ему снились кошмары… Изувеченный Петр Иванович, снова и снова представавший перед ним в своей терновой металлической клетке, медленно снимая с себя витки проволоки окоченевшими руками, а затем так же медленно, вгоняя лезвия только глубже в плоть, со стеклянными глазами и глуповатой улыбкой поднимаясь на ноги. Другой раз ему виделась статуя у лестницы: вот пол задрожал, и крупные пласты штукатурки осыпались с потолка и кариатиды, а затем она, обозленная на незваных гостей, оживала и сходила со своего постамента, кидая гневливые взгляды на Михаила, пробирая его душу до самой глубины. Кошмар закончился, упал мертвым грузом на самое дно его подсознания, откуда теперь можно только лишь вычленить отдельные детали, при невозможности вспомнить целую композицию. Но одно оставалось неизменным: терновый венец из оцинкованной стали плотно засел в памяти Михаила Егоровича.