Дракон

Минхо на законодательном уровне нужно запретить смотреть в сторону Джисона, даже его запаха, в лучшем из миров между ними воздвигнута свинцовая стена в толщину тридцати метров. И, если в нашем мире к их связи пучок из десяти тысяч вопросов, то в мире их дружбы Минхо положено так смотреть на Джисона. Всепоглощающе. Джисон вводится в кровь Минхо внутривено с кислородом, и, если не смотреть на Джисона, как на единстенное чудо в мире, можно потерять смысл жизни, умереть от самой страшной ломки. Если в Джисоне перестанут взрываться звезды, когда они рядом – дружбу можно отменять как феномен. – Если ты не перекрасишься, я подложу под тебя вибраторы в канун рождества. Джисон окунулся в коленки Минхо. Он в домашних шортах и махровом голубом вырвиглаз халате, пушистый и свежий после душа, как мятная сладкая вата, а голова у Джисона тяжелая, поэтому ему тяжело самостоятельно ее таскать, Хо в этом плане благородный – держит ее на своих бедрах и перебирает зеленые прядки чужих волос. – Хе-ен, это пастельный! Не зеленый. – Все равно, ты как елка. Я под тебя буду подарки в этом году подкладывать, прямо в штаны, – дергая за резинку штанов Хана. – Фу, отстань от меня. Я тогда в твои носки буду фантики от съеденых конфет подкидывать. Комнату Минхо миссис Ли украсила к предстоящему празднику еще месяц назад, вместе с остальным домом. Они живут за городом на собственом участке, и, если бы не периодически наступающая зима и нелюбовь миссис Ли к грязи под ногтями, они разбили бы персиковый сад во дворе. Но вместо сада у них теперь целый пантеон эльфов из пластика и северных оленей с гирляндами и убийственно-красным дождиком на рогах, раскиданные апельсины по лужайке и хвойно пахнущие ветки по площади всей тропинки. Веранда и беседка также украшены светящейся бахромой, а на гриле и поленице в беседке висят рождественские носки с вышитыми вручную бисером сладкими тростинками. Джисон ютится на бедре Минхо не только потому что тот мягкий, и вообще, эволюционное значение ног у людей сводится к тому, чтобы он мог лежать на бедре Минхо и тыкать в его коленки заточеными ногтями, но и потому что живет семья Ли за чертой города. Они, конечно, молодцы, раз смогли купить дом в таком районе, но в новогодние каникулы эти двое просто не могут встретиться, а у Джисона натуральная ломка без его кошко-друга, а кошко-ломки приводят к смерти. Обычно Минхо приезжает раза два в неделю в гости к семье Хан на автобусе, а вечером его забирают родители, иначе может хандра в голову ударить такая, что ни одно какао мира из этого состояния его не выведет. Такое бывает, когда любишь лучшего друга, и по хорошему бы смертную казнь ввести за такую любовь, ведь Минхо был создан для того, чтобы все его детское копченое сердце вмещало в себя целого Хан Джисона, а он такой непоседа, что удивительно – как он уютно обосновался в таком маленьком пространстве в чужой грудной клетке. Минхо пытался его вытравить, какие попытки только не предпринимал: и пытался перестать общаться (Джисон такую истерику потом закатил, что удивительно, как мир целым остался), и девушку найти пытался (в итоге они расстались, потому что он совсем не ей уделял свое время), и список всего того, что ему не нравится в Хане писал. И сейчас мы находимся в этой точке. В точке, в которой Джисон тыкает в него своим почти новым черным маникюром и чувствует чужие пальцы в своих зеленых волосах. И как бы он не уверял, что это пастель, его волосы такие же зеленые и острые как елочные иголки, и блестят, как самая шуршащая мишура. Комната Минхо по психбольничному белая, зеленые цветы на подоконике, которые он каждый раз забывает полить, выглядят несуразными пятнами, которые хочется отодрать железной губкой и пятновыводителем. На стенах развешаны распечатки с демонами из Человека-бенопилы, на которых миссис Ли приклеила на супер клей вырезанные из ксероксной бумаги новогодние шапочки. На окне с криком вырезаные из бархатной бумаги снежинки, а с белоснежной гордины свешивается холодная гирлянда. По полу раскиданы кроваво-красные декоративные подушки, место которых у изголовья кровати, с маленькими и пухлыми Санта Клаусами и сверкающими паетками. Джисону со своим выдуманым сколиозом по хорошему бы лежать на мягком матрасе, но первое, что он сделал, когда зашел в комнату, – скинул подушки на пол и упал прямо на острие паеток. – Какой подарок ты мне подготовил? – Осветлитель и черную краску. – Клянусь Афродитой, я вылью на тебя перекись, а потом зеленку. И, если после этого твои волосы не отъедут, я сам их выдергаю. Мне нравятся мои волосы и не нравятся твои язвы! Они пролежали так еще какое-то время, пока за Джисоном не приехали родители. Когда они были помладше, без криков и соплей их было разделить невозможно. Возраст оказался Минхо к лицу. Его отцу предложили хорошую должность в столице, поэтому они переехали всей семьей, когда Минхо должен был пойти во второй класс младшей школы. Истерики тогда вошли в привычку, а родители научились их игнорировать с завидным спокойствием, Минхо не хотел расставаться со своими друзьями, а непреклонность родителей заставила его закрыться и замкнуться в себе. В новой школе к нему начал приставать один однокласник, который ворвался в его жизнь и сердце так, с тех пор, и не повзрослев. Джисон влюблен в гетры, апельсиновые ультра-кислые конфеты, подтяжки для удлиненных шорт, тройки по математике и девчонку из параллельного класса. В машине он смотрел на пролетающие с космической скоростью огни за окном и придумывал им с Минхо парные костюмы на зимний бал. Джисон выглядит, как самый желаный гость на тусовке, свой в доску, так себя и ведет, но правда в том, что многие не принимают его выкрашеные черным лаком ногти и местами откровенные наряды. И, хоть открыто ему о неприязни никто не заявляет, заводить близкие знакомства ему тяжело. Его воспринимают, как инфантильного чудака, а он не пытается никого переубедить. И, как бы ему не хотелось надеть вязаный топ с вырезаным сердцем под ключицами, он все же хочет пригласить самую красивую девчноку в школе, поэтому логичнее будет поступиться стилем и выклянчить толстовку Минхо, а вот, что надеть Минхо, придумать уже сложнее. Приехав домой, Джисон свалился на нерасправленный диван, на который семья Минхо на день рождения подарила ему обшивку с динозавриками. Динозаврики, по правде говоря, обтерлись и обесцветились, но остались блекло милыми и бесконечно удобными. В квартире семьи Хан почти нет рождественских украшений, но с плеч Джисона спадает крупной вязки кардиган из пряжы "Травка" в цвет его волос, вокруг шеи метровая гирдянда "Роса", и приклееные на булавки снежинки, разбросанные по всей грудине. Если рождество не придет к ним в квартиру, Джисон сам готов стать рождеством. Он уставился в потолок, на который Минхо несколько лет назад наклеил сотню флюоресцентых созвездий разных размеров со словами: "Запомни, Сон-и, когда чувсвствуешь безысходность, всегда смотри на небо. Оно тебе напомнит, что твои возможности также безграничны, как небо с тысячами звезд, закатов и рассветов, бесформенными облаками. И всегда помни, что я тебя поддержу, что бы не случилось, главное – никогда не переставай мечтать и верить в лучшее, а худшее все равно когда-нибудь закончится ". Он подложил под голову сверток какой-то серой одежды со стула за рабочим столом, возможно, это школьная форма, а, возможно, отцовская парадно-выходная кофта. Главное, что удобно. За окном на него смотрит голое дерево, которое при сильных порывывах ветра стучится в поиске друзей к нему в секло. Джисон же стучится в телефоную трубку за городом: – Мы доехали, где ты ходишь? – Зубы чистил, ты уже поел? – Минхо вытирает мокрую после душа голову. – Не хочу, госпожа Ли приготовила вкусный ужин, передай ей спасибо! Я по делу. Ты уже думал с кем пойдешь на бал? – Я не очень хочу, Хани, – и, пусть он его не видит, Джисон уверен – Минхо сейчас сморщил свой кошко-нос. Эта его дурацкая привычка, сохранившаяся еще со средней школы, сводила Джисона с ума в провалившихся попытках повторить. – Отмена плаксивых мальчиков! Мы пойдем! Я хочу надеть твою синюю толстовку и пригласить Джису на белый танец. А еще у нас будут парные костюмы, но я пока не придумал какие. Мы напьемся пунша под конец вечера, я поцелую самую красивую девушку в нашей школе, а на следующий день буду ныть тебе, что не запомнил свой первый поцелуй, пока мы буем искать по всем загородным аптекам полисорб. – Воу, ты действительно ждешь этот вечер, – Минхо прячет под усмешкой то, как его кольнули слова о первом поцелуе. – У меня два вопроса. Первый – ты точно знаешь, что такое белый танец? И второй – ты же вроде хотел тот топ надеть, он тебе очень идет. – Я решил ломать стереотипы, а насчет топа... Не знаю, – Джисон очень боится признаться в своих опасениях, – мне кажется, он подчеркивает мою талию, мне не нравится, короче. Отстань. А что, насчет этой статуэтки? Это и есть мой рождественский подарок? В поясной сумке Джисона, в которой обычно он носит в школу обеденные боксы и фрукты, валяется статуэтка снежного шара, с заточенном в нем призрачным городом. Все припыленые серебром снежинки скопились в верхней части, грозясь обвалиться на город снегопадом. Улочки повторяли точную копию района, в котором жил Джисон и они с Минхо учились, а в самом центре парил счастливый Санта Клаус, подарочный мешок которого был до отказа наполнен цветными коробками. Подставка представляла собой забронзированую деревяную шкатулку с вензелями и лилиями, а потертости прибавляли ей несколько лет жизни и свой шарм. И, если бы не следующая фраза Минхо, Джисон бы подумал, что она стоит состояние, или, как минимум комплексный обед в столовой: – Нее, это мне бабка в перходе всучила, когда я у нее апельсины брал. Подумал, тебе понравится. Считай, как открытка. Основной подарок отдам в ночь. В этот момент в комнату заходит миссис Хан и, ничего не говоря, показывает новости на своем телефоне, в которых описывается жуткая метель, кторая начнется со следующего дня и продлится прямо до рождественской ночи! А это значит, что с Минхо они не то что встретиться не смогут, возможно, даже созвониться будет тяжело из-за пасмурной погоды. Джисон от обиды ничего не может, кроме как биться в негодовани всеми конечостями о диван. Минхо уверяет, что в каникулы они еще обязательно встретятся, а до метели можно будет созваниваться по видео-связи. И, как бы он не пытался утешить Джисона, по нему эта новость ударила с двойной силой. Лучше бы они тогда вобще не созванивались. Спать Минхо ложится полностью расстроеный и побитый. Засыпает он также тяжело, как себя чувствует, а оставшийся запах сладковатого одеколона Джисона и цвет психбольничных стен давит на черепушку пятитонным молотком. В груди неприятно скребет отвратительное чувство, складирующее беспомощность. Ответь Джисон на его чувства, он бы и босым побежал в город, стоптал бы ступни в кровь от холода, но прибежал, чтобы отдать так и не приготовленый подарок и увидеть по детски искренюю улыбку, которую создавать только Джисон и умеет, больше никто. Но Минхо так страшно открыться, и это так по человечески – бояться потерять любимого, бояться, что осмеют, из-за чего он продолжает стыдливо молчать и представлять, как сладко было бы создавать с ним новые воспоминания, повязанные на чем-то большем и чувственном. Утро бьет в паренька кроваво-зелеными рождественскими полосами вокруг. Его, еще вчера навесной потолок, осыпается на лицо снегопадом белой штукатурки, а оконная гирлянда вьется змеиным гнездом по подоконику, на полу под ним разбросаны их серебристо-прозрачные сброшенные шкурки. И видит бог, если бы Минхо сейчас не испытал шок, по масштабам тягающийся со вселенским, он бы сейчас орал, пока горло не начало кровоточить. В окне за змеинной вуалью нет обещанного снегопада, но и двор совсем не похож на лужайку загородного дома семьи Ли. Первое, что делает Минхо, как встает с кровати, начинает искать родителей, хочет уже крикнуть им, как оказывается на улице, вернее падает, запнувшись о порог, прямо в снежную кучу. – Эй! Смотри, куда падаешь! Мы этот снег с утра сюда таскаем! Резная дверь из его комнаты ведет, не как обычно на лестничный пролет на первый этаж, а прямо на улицу! Минхо заснул в своей комнате, а проснулся в уличной коробке, совсем не похожей на его психбольничную комнату, избивающую светом, но такую привычную. Эта комната яркая, взрывная, украшеная не дорогими светодиодами, привезенными миссис Ли с уличного рынка. С гордины свисают настоящие змеи, под местами обвалившийся потолок на шурупы и крюки привинчены тонкие цепи с ползающими по ним светлячками, по полу разбросаны не декоративные подушки с паетками, а объемные скленные из бумаги не то снежинки, не то звездочки размером с оленьи рога. Снег за пределами комнаты-коробки, на который он свалился, будто и не ледяной вовсе, совсем как паролоновый. Лежать на нем лицом в землю почти приятно и совсем не холодно. И, если бы однажды, когда они с Джисоном лепили снежную штаб-квартиру, он не замерз до обморожения, то и внимания бы не обратил. – Ты оглох что-ли? Вставай, пока мы тебя грелкой не растопили. Минхо первый раз не услышал, как его окрикнули, а когда поднял голову, то увидел двухметровых снеговиков. Смотря на них снизу вверх, казалось, они могут проткнуть небо своими цилиндрическими ведрами. Их было не много, всего четыре, и Минхо бы совсем не испугался даже дюжину таких, если бы до этого хоть раз видел говорящего снеговика. В его первый раз ему угрожают тем, что расплавят его, оно и понятно – для среднестатистического снеговика, должно быть, очень страшно упоминание высоких температур. Снеговики между собой были похожи, состояли из двух или трех шаров, они имели лица, выложеные камнями. Тупые, почти круглые зубы местами казались милыми, а глаза, смотрящие непонятно куда, пугали безжизненой энергией. Ветки, торчащие на местах рук, воткнутые прямо в брюшину, имели неровный срез, будто сорвались во время метели с умервщленных деревьев и были подобраны по пути. – Извините, я не хотел. Минхо поднимается и вбегает обратно в комнату, громко захлопнув при этом дверь. Оперевшись на нее и тяжело дыша, он не может думать ни о чем другом, кроме того, что это все большой сон. Сюреализм и различного рода глупости во сне – феномен абсолютно нормальный, а говорящие снеговики – простительное явление, но страха это не отнимает ни на йоту. Во сне же обчно совсем не боязно, а Минхо угрожают чертовы говорящие снеговики! Может у них грелка на 220 Вт, которая максимум заставит немного вспотеть, а может сраная газовая горелка! За этими размышлениями Минхо решает найти Джисона. Если он здесь, то вдвоем они точно что-нибудь придумают, а, если нет, то это не сон, потому что сознание Минхо генерирует образ Джисона в любой непонятной ситуации, как лик звезды спасительницы. Снова выходить через дверь парень наотрез отказывается, в этот момент его взгляд падает на окно. Он цепляет пальцами синюю толстовку MAHAGRID, и с опаской тыкает взглядом в змеиную зановесь. Минхо аккуратно ногой подталкивает сброшенные шкурки, похожие на тыквенную шелуху, отодвигает шипящий змеиный занавес, но не чувствует укусов, только одна обвила его руку. Она поднималась к плечу, но не сдавливала, Минхо очень хотелось кричать, но приходилось сдерживать крик в центре горла, чувствуя, как оно раздувается. Дышать от этого почти не получалось, у парня закружилась голова, но стоять больше нельзя было. Он бесшумно отворил створки и выпрыгнул в снежную улицу, одновременно завязывая рукава толстовки вокруг шеи. Даже если двухметровые снеговики его заметили, ничего не сказали и вдогонку не бросились. Минхо как болванчик тряс рукой, пока обвишая уже третий раз кисть змея не спала с него как нефритовая нить, что позволило ему выдохнуть с облегчением. Порция кислорода ударила в голову опьяняющим рассудком, он, как впервые оказавшись в новом школьном дворе, начал оглядывать окружающую улицу. Это был район Хуа, в котором он учился. А еще это была хорошая новость, ведь через три улицы должна быть высотка, где, в теории, на десятом этаже живет Джисон. По улице не ходили люди. Вдоль дороги не ездили машины, она была усыпана красными фонарями-желаниями, и вечером от них скорее всего нет пользы – такие не способны дать полноценное освещение. Они несдержанно дрожали и перешептывались шуршанием ветра. Городские постройки не давили своей серостью, они были картонными и, если приглядеться, неумело изрисоваными, будто избрызгаными в спешке красками – криво лежащие огненные кирпичи с наложенными поверх резными рамами, местами отклеившимися, местами непрокрашеными. Вся улица была усеяна томатными из-за света фонарей ледяными статуями. По дороге бегали хрустальные олени, бодающие всех, кто попадался им на пути, горщими нитями светлячков рогами, острыми, как тончайший лист бумаги. Под ногами хрустели поломанные елочные игрушки, впивающиеся в босые ноги всех проходящих. Вдоль перекрестков были разбиты рыночные палатки. Они напоминали торговцев уличной едой, если бы не их абсолютно сказочный внешний вид. Женщина в коротком платье пшеничного цвета с клювом вместо носа и куриными лапами на месте ног, такими сморщенными, что в складки можно было складывать всю выручку с продавемых ей сердец величиной с мужской кулак, переворачивала их в коптильне и орала на всю округу. Ее глаза совсем не имели век, складывалось впечатление, что они, как пуговицы на игрушках, были просто приклеены или вшиты в голову. Через дорогу от нее сидел мальчик на четвереньках с лопоухими ушами. У него не было глаз, только абсолютно пустые щели со скопившейся в них пыли. Морда у него была вытянутая, и большую часть занимал рот, вернее пасть, в которую можно было просунуть небольшой июльский арбуз. Он отчищал человеческие пальцы от кожи зубами, выплевывал ее на обочину, и сжевывал мясо с громким причмокиванием. Сидел он на небольшом раскладывающемся стуле, и было видно, что всеми четырьмя лапами он изо всех сил пытается не упасть. В другом углу перекрестка ютилась стая кроликов, похожая на армию саранчи, действующей слаженно и точно, напоминали большой снежный ком – покатится чуть вперед и снесет всю картонную улицу. Они грызли что-то острыми зубами и смотрели на все кровавыми зрачками. В Минхо кипел певобытный страх, он старался обходить главные улицы, чтобы добежать до дома Джисона, но уже не был уверен, что встретит его здесь. Он очень надеялся не обнаружить его. На его глазах творилась бесовщина, в миг привычный мир преобразился, начал пугать своей неизвестностью, ему совсем не попадались люди на пути, только чем-то похожие на людей чудовища с ужасающими мордами. Когда он поднял глаза к небу, обнаружил, что оно имеет конец. Небо конечно! Это заставило его ноги подкоситься, в его колени и ладони впились десятки осколков витражных цветов. Ведь, если небо имеет край, то какой тогда вообще смысл во всем жизненном существовании, во всем мирском. При взгляде на небо, должен слепить зрачки горизонт, обязан! А, если видишь купол, видишь, как самая бескрайняя, неизведанная, манящая своей завораживающей красотой вещь в мире имеет где-то конец, то все твои мечты рушаться прямо на твоих глазах, осыпаются этими осколками витражных цветов с этого купола. Видимо, кто-то также пришел в ужас в попытке пробить это стекло над головой руками, камнями, снегом – не важно. И, если Минхо уже сейчас испытывает такое первоклассное потрясение, то что стало с теми, кто был до него, в какие безумства впали они... Таких, парализованных страхом, и вешают, как говжью вырезку, порубленное вяленное мясо на цепях городских уличных палаток. Это и впрямь лучший способ сломать человека – забрать его возможность мечтать. Окунуть его в самую нереальную, галлюциногенную рождественскую хтонь и показать ему, что в самую волшебную ночь в году, в канун рождества мечты не сбываются, а убивают тебя. До Джисона Минхо добегает в полном беспамятстве, смотря под ноги, не поднимая глаза вверх, лишь бы не видеть чудовищ и чудовищную реальность. Его глаза грозятся выкатиться, настолько они распахнуты, зрачки дрожат от перенесенных потрясений. В его легких рабиваются тысячи осколочных гранат, ноги трясутся, мышцы режутся от пробежки на пятый этаж. И лишь мысль о том, что дом Джисона на месте, заставляет дышать полной грудью. Он такой же обшарпанный, как и все дома в этом районе в реальном мире, и такой же картонный, как в этом, придуманном. Этот мир пугающий до дрожи в костях, призванный ломать, и пусть единственного счастья Минхо здесь нет, этот дом будет его отдушиной, он обязательно найдет выход к тому миру с тем бескрайним небом и его единственным мальчиком, а в этой квартире на пятом этаже он будет прятаться, когда страх совсем прижмет к стенке. Будет жаться в углу в той самой спальне, на потолок которой он приклеил несколько десятков флюоресцентных созвездий, греться, укутовшись в воспоминаниях с ним, с его объятиями, детскими улыбками, неповторимым счастьем и азарством в его щенячьих глазах. Будет жаться в углу в той самой спальне, давая себе перерыв, чтобы с новыми силами броситься на поиски мира, где есть бесконечное небо и мечты о его поцелуе. – Хан-а! Хан-а, ты здесь? – сейчас бы услышать его голос, узнать, что с ним все в порядке. Минхо заглядывает во все комнаты, шуршит фантиками на полу, отмечает, что здесь мало что изменилось, когда по его сердцу царапает: – Минхо? Хен, это ты? Джисон выползает на четвереньках из под своего рабочего стола, накрытый с головой жестким пледом с его дивана, который со времен покупки ни разу не стирали, сохранившем и в этом мире следы разлитых ими соков, кофейных напитков, крошек от кукурузных палочек, кислой посыпки с мармеладных лент. Он весь в слезах, в треморе от страха, его взгляд совсем потерянный. Он, как всегда в каникулярное время, проснулся ближе к обеду на своем средней жесткости диване, под пошарпаным и блеклым пледом, хранящем динозавров. Джисону засыпалось легче, его эти эмоциональные разговоры вымотали, он на обычные вещи тратит больше энерги, чем среднестатистический человек. Его комната отличалась только наличием рождественских украшений. На полу были разбросаны бликующие на свете конфетти из новогодних хлопушек с нарисованными дракошами, на стене, распятые на степлер, носки, заполненные лимонными драже в сахарной посыпке и конфетами с нугой, с окна свисала гирлянда из склееных колец цветной бумаги, смастеренная чьими-то детскими руками. Джисон сонным мозгом даже посмел подумать, что это матушка украсила за ночь квартиру. Так он с полусклеенными веками и растрепаными волосами побежал ее искать с радостными предпраздничными воплями по всей квартире. А когда понял, что дома он один, услышал грохот со стороны улицы. Это был Санта Клаус! Лет десять назад Джисон был бы в щенячьем восторге, но сейчас он видел старика в красных одеждах шагающего так, что дорога сотрясалась, а картонные домишки дрожали осенними листьями от этого оглушающего грохота. Джисон не видел, но был уверен – на месте его подошв остаются следы размером со взрослого человека. Этот Санта Клаус был ростом с двадцатипяти этажную высотку. У него не было глазных яблок, вместо них в глзницах горели выкрашеные красной потрескавшейся от времени гуашью энергосберегающие лампочки. Его костюм был чистым и выглаженным, борода ухоженная спадала по самые ключицы, идеально белая, способная бросить вызов слепящему глаза снегу. От его начищенных до блеска берц, напоминающих военные, отскакивали осколки елочных игрушек, разбросанных по всей земле. А над его головой летал огнедышаший дракон! Никаких сомнений не возникало, что добрых мыслей в его огромной голове не водилось. – Как ты? С тобой все в порядке? – Минхо прижимал подрагивающую голову Хана, пока тот рыдал ему в плечо. Все его страхи отошли на второй план, пока Джисон мочил рукав его рубашки, захлебывался и не мог сказать, что здесь происходило, заставлял Минхо невольно напрягаться. – Посмотри на меня. Ну же, Хани, взгляни на меня, – он поднял его голову за подбородок, и, когда их взгляды встретились, слезы резко прекратили литься таким потоком, – вот так, молодец, давай, дыши вместе со мной, – Минхо продолжал держать его лицо в своих ладонях, вытирал большими пальцами мокрые щеки, они дышали одновременно, глубоко вдыхая и выдыхая весь воздух. Минхо и до этого не раз успокаивал Джисона, но сейчас, в его объятиях он казался совсем крошечным. Его макушка доходила примерно до рта Минхо. У Джисона стройная фигура, худые руки, не идущиени ни в какое сравнение с телом Минхо, плечо которого не удастся обхватить и двумя руками. У него рельефный торс, скульптурное лицо, по рукам струятся вены. Глаза у Джисона детские, наивные, всегда широко распахнутые миру, как бы он его не принимал, а с лица не спали детская припухлость, оставшаяся на абсолютно очароваельных щечках, которые так чудесно краснели, били прямо под дых своей исключительностью. У Минхо глаза прищуренные, кошачьи, всегда ждущие подвох, лицо острое, как майские листья осоки. – Здесь Санта Клаус. Минхо, я клянусь в том, что видел! Я не сумасшедший! Я его видел, он ходит по городу! В том, что Джисон видел что-то ужасное, нет никаких сомнений. И сам факт осознания этого создаёт вакуум злости внутри Минхо, прямо под сердцем, давящее на все органы и кости. – Я тебе верю, все хорошо. Расскажи мне, что ты видел? – на пугливый взгляд Джисона, он отвечал мягкостью, теплом. Для других Минхо так не сможет, но никто больше не в силах смотрть так. Вкладывать столько светлых чувств во взгляд. Парень в его руках выдыхает и продолжает: – Я видел, как почти стометровый Санта Клаус разрывал несколько десятов черных кроликов. Я слышал, как хрустят их кости и рвется их плоть, Минхо, клянусь, я не лгу. А летающий над его головой дракон сжигал их своим огнем, они пищали так громко, что надрывали голоса. А крыльями он разжигал пепелище. Я так рад, что ты здесь, Минхо, я так рад, честно, спасибо, что не бросил меня, Минхо, спасибо, Минхо. Бедный его мальчик. Джисона снова накрыло предистерическое состояние. Минхо продолжал его прижимать к своей груди, гладить по макушке, шептать слова успокоения. Голос Джисона низкий, немного грубый, в сравнении с ним, голос Минхо мягкий, успокаивающий, медитативный, вместе с рукой нежно поглаживающий по голове. – Хан-и, нам нужно выбираться отсюда. Обещаю, мы вернемся, я все для этого сделаю. Мне так жаль, что тебе пришлось все это наблюдать. Минхо помогает Джисону надеть свою толстовку, повязаннаю до этого на его шее, и они вместе выходят из квартиры. Входная дверь пугает своим пенопластовым скрипом, но на двух парней никто не обращает внимания. Минхо рассказал в общих чертах, что их ждет на улице, поэтому Джисон почти не удивляется, когда видит четырех-рукое чудовище, на голой спине которого полосатые шрамы. Его кожа смуглая, контрастирующая с красными отметинами, пересекающими всю его плоть сзади, а глаза горят ярким огнем свечей с прорезающими вдоль зрачками. Он громко спорил с другим существом, более знакомым глазу парней. Это были три эльфа, отличающимися от людей только невысоким ростом, они едва доходили своему собеседнику до пояса, и вытянутыми острыми ушами. На головах у них были длинные колпаки, которым все равно не удавалось компенсировать их низкий рост, а одежды их были зеленые с аккуратными белыми воротничками. – Куда вы прете, мусор дорожный! – четырех-рукий кошмар почти прорычал это. – Как ты нас назвал?! Ты в бронежилете что-ли? – эльфы будто имели телепатическую связь или делили единый разум – они поочередно продолжали фразы друг друга, – мы на службе Его Величества, а ты отстранен еще на одиннадцать лет, жалкая блохастая дворняга. Будешь громко мявкать, Великий Дракон тебя изжарит тварям на потеху. – Деревянный дракон мне не соперник. Он с минуты на минуту сам себя подпалит, такой же высокомерный, как и вы, глупые коротышки. Парни продолжили удаляться, голоса спорящих на дороге стихли совсем. Небо начало разрываться тысячами салютов, сияние их звезд лентами ниспадали к земле, а блеск отражался под поверхностью стеклянного купола, окончательно ослепляя все видящее и зрячее. Сияние этому городу чертовски идет, что бы Минхо с Джисоном не чувствовали, это они лишние здесь. В этом мире животные разговаривают, снеговики убирают снег с дорог, бегают ледянные, словно хрустальные, олени, гирлянды лепятся из светлячков и цепей, правит Санта Клаус, один шаг которого способен разбить четверть улицы в тысячи щепок. Вдруг в одном из переулков Минхо резко тянут за плечо, и Джисон, который все это время держался за его руку, падает вместе с ним. – Откуда здесь люди! Людям здесь не место! Казавшаяся щелью в картонной стене дыра таила в себе целую комнату размером со Вселенную. В углу стоял неухоженный камин, пепел в котором все еще таил тепло, на нем висели рождественские носки расшитые золотыми паетками, заполненные до отказа сладостями, сверху были разбросаны карамельные тростинки в красно-белую полоску. По всей комнате стояли сотни подсвечников разных форм. Прямые, с вырезанными снежинками, цветные и прозрачные, стеклянные и металлические, изогнутые, причудливой формы, висящие и стоящие, все они были подожжены, и, если соединить всю мощь их огня, можно спалить небольшой городок. Из мебили были лишь небольшой столик с раскинутыми на нем желтоватыми и немного плесневелыми свитками и табуреты, с торчащим паролоновым наполнителем. Комната пахла сыростью, всюду клубилась пыль, но была светлая и излучала морское тепло. Минхо было страшно, но он прикрыл собой Джисона, который наотрез отказывался отпускать его руку, вцепился в нее, как хищник, встретивший добычу впервые за неделю. – Как вы сюда попали? – девушка, которая их поймала, имела обычную, ничем не примечательную внешность, стала впервые встретившимся им человеком за весь день скитаний. На ней был рождественский колпак, белая сарочка с крупными рукавами и кружевным воротником и кофейный сарафан. Ее волос был жесткий, густой, это было бы видно даже с противоположного угла комнаты, и абсолютно седой. Местами кожа была покрыта гусиными пупырками, которые топорщились из кожи небольшими шипами. Выглядела она молодно, почти юно, но глаза совсем не искрились присущим этому возрасту сиянием. – Отвечайте! – Мы не знаем. Заснули в нормальном мире, проснулись в кошмаре! Ты вообще кто? Ты тоже человек? – Черт. Вас не должно быть здесь. Это очень опасно, вы понимаете это? Людям место среди людей! – Послушайте, – донесся голос из-за спины Минхо. Джисон попытался выйти вперед, но парень его удержал, – мы не желаем вам зла, – тембр он сделал мягкий, отличающийся от грозного голоса Минхо, которым он говорил только что и от которого Джисон, до этого ни разу не слышавший, впервые испугался. – Я – Джисон, а это мой друг Минхо. Вчера вечером мы расстались с ним, а сегодня проснулись в этом ужасном месте. Объясните нам, пожалуйста, где мы? – Вы в городе Тысячи Огней Рождества. Здесь обитают все ожившие атрибуты: китайские символы, ледяные скульптуры, эльфы, феи, олени, абсолютно все существа. Вы их создали, ваше сознание, и питаются они вашей памятью о них. И поэтому ничего они так не желают, как истребить человчество. Мир людей и мир Тысячи Огней Рождества не сосуществуют вместе, но их дороги пересекаются раз в год, когда вы празднуете рождение мертвеца. – Ее холодный голос заставлял катиться ледяной пот. Минхо подтолкнул Джисона еще немного за себя, сжал его руку сильнее и поглаживал большим пальцем его ладонь. – Но почему? Что мы сделали? – продолжил подавать голос Джисон наперекор открытым желаниям Минхо. – Отдать дань памяти. Его Величество в гневе. Вы не вспоминаете о нем и детях его весь год, это задевает, забирает жизненные силы каждой твари здесь. Они не могут нормально существовать без вашей памяти, поэтому, когда люди забредают в город Тысячи Огней Рождества, они измываются над ними за весь год, в котором они были вынуждены застыть до первых рождественских разговоров в ноябре. – Ты тоже застряла здесь? Как тебя зовут? – Нет, я тоже часть этого мира. Меня зовут Ари, я фея этого мира, покровительница людей. Я помогу вам выбраться отсюда, обещаю. – И как нам тебе верить? – Минхо внутренне собрался. Он не знает, на что способны существа в этом мире, не понимает, как дать отпор, – как нам тебе верить, если все твари этого города хоят навредить людям, почему ты нет? – Я понимаю твое опасение, но я не держу зла на человечество. У нас есть группа повстанцев, которая пытается переубедить Его Величество, показать, что вы не держите плохого умысла в своей памяти. – И как, удачно? – Минхо, – бьет его по плечу, – я верю тебе, Ари. Помоги нам, пожлуйста, мы будем тебе очень благодарны. Как нам выбраться отсюда? – Самое главное, вам нельзя попадаться на глаза Его Величеству, иначе его дракон в лучшем случае спалит вас в угли. – Лучший случай, прямо скажем, отстой. – Не слушай его, – по плечу Минхо снова прилетает тяжелой ладонью. – Путь действительно непростой, но у вас получится. Прямо по улице вы найдете похожую щель, в которую и засосало ваши души. Запрыгните в нее и окажетесь в мире людей. – Звучит подозрительно просто. Ты нас проводишь? – Я не могу, они знают, что я могу ослушаться приказов, и мы патрулируем с группой повстанцев улицы на наличие таких же забредших сюда случайно душ. – А вдруг это западня. Вдруг она хочет отправить нас на верную смерть к Клаусу, Хан-и? Как нам, черт возьми, тебе верить?! – Никак. Только доверившись сердцу. – Минхо, остынь. Давай ты будешь против, а я поверю, – глядя прямо в глаза, совсем предано. И в этих глазах Минхо вдруг увидел то звездное небо, в которое он стремится в своем мире, и которого его лишил этот. Блеск в глазах Джисона бьет прямо в печень, так, что даже вдохнуть приходится с усилием. Вот оно, его звездное небо смотрит на него просяще, – хорошо? – Только потому что ты хочешь. – Честно, на что получает самую детскую улыбку, которая бьет своим очарованием прямо в сердце. – Вот, наденьте, – фея Ари протянула им две деревянные, местами треснувшие маски, – Зеленый Деревянный Дракон отлавливает Водяных Кроликов по всему городу, чтобы сжечь в канун полного оборота Земли, когда войдет в свои права. Это их маски, горожане вас не узнают в них, вы будете под защитой плача скорбящих. Минхо помогает прикрепить застежку кроличьей маски на затылке Джисону так, чтобы волосы не защемило, и идет вперед в щель. Город с каждым выходом ощущается более бетонным и серым, плитой прямо над головой с весом в несколько тысяч футов проблем. Снежная пыль впивается в щеки серебром сюрикенов, и с каждым разом все сложнее воспринимать это как морозную прохладу. Джисон дрожит то-ли от холода, то-ли от страха, Минхо сокрушаается – влияние обоих факторов. У Джисона в голове вообще каша из страхов и сомнений. Он вроде пытается храбриться, выглядеть таким же смелым, как друг, но все увиденное очень сильно бьет по его чувственной, человеческой стороне, и, если бы не Минхо, он бы так и продолжил прятаться под столом и лить десятый ручей слез, понадобилось бы – всю кровь бы из себя выплакал, это Джисон точно осознает. Стыдиться себе он не позволяет, времени на это просто нет, если он себя сам не сожрет этими чувствами, их убьет кто-то из окружающих тварей. Поэтому парень впивается ногтями ладони, сжимает кулаки так, что в плечи отдает, и дырявит спину Минхо. Минхо страшно не меньше, его пальцы не дрожат только потому что дрожит кишечник. И сердце. Но он преобразует страх в злость. Агрессирует на каждое движение вокруг, и, если бы Джисон сзади не впивался ногтями в его ладонь, уже на кого-нибудь бы напал. Грозной рысью или бесстрашным котенком. Боль его не отрезвляет, только еще больше гнев внутри распаляет, поэтому энергии, которую он тратит на ее усмирение, хватило бы на весь город. Живой или нереальный – неважно. Он старается концентрировать себя в точке, где маска натирает щеку до ноющих ссадин. Они с Джисоном не ели, наверное, со вчерашнего вечера, поэтому разложенные на крыльце вдоль улицы леденцы и рыбные пирожки скребутся в желудке голодом, сил становится меньше, а думать сложнее, но Минхо уже видит проход, о котором могла говорить Ари, в стене какого-то паба. Отверстие немного рваное с горсткой щепок вокруг, отливает голубым пламенем, и не заметить его почти глупо. А еще поток у входа в паб кажется почти нескончаемым, поэтому незамеченными уйти у них не получится, в лучшем случае только один успеет скрыться. – Даже не думай то, что ты сейчас думаешь, – Джисон тянет руку Минхо назад, когда видит как тот магнитится к выходу грудью, очень по-геройски и очень по-Минхо. – Думай, что-нибудь другое, то, что ты думаешь сейчас мне не нравится. – Ладно, нам нужно как-то выбираться. Какие идеи? – И не токсич, что-нибудь придумаем. Никаких Минхо я тут оставлять не собираюсь, особенно тебя. Мне все еще хочется пойти в парных костюмах и этой толстовке на зимний бал. И, если ты умрешь, мне будет неуютно ходить в этой кофте. А я не хочу чувствовать себя некомфортно в свой первый поцелуй, ясно тебе?! – Эй вы! – когда парни повернулись на звук, увидели как к ним начал подходить бык высотой примерно в два метра, его конечности были в виде копыт, и с каждым шагом он приближал землетрясение, одним копытом он скрывал половину лица. Рога его еле помещались в дверной проем, из-за чего ему приходилось немного поворачивать корпус. Видимо, благодаря этому он их и заметил. – Это было тупее, чем можно представить. – Тихо ты! Это все твоя чертова кофта и самопожертвование, а так может хоть я один бы выжил. Черт. – Минхо на это скомкано усмехается и по привычке задвигает Джисона за свою спину, тот, в свою очередь, поправляет его маску с узорами синего кролика. – Уважаемые колеки по кошмару, вы глаз мой не видели? Выпал. Мне его пару лет назад крысы выгрызли. – Бык выглядел устрашающе по комплекции и единоглазно, но угрозы от него не исходило, видимо, кроличьи маски действительно возымели эффект. – Господин мистер, – по напряженной спине Минхо Джисон уже понял, что ничего хорошего из этой ситуации не выйдет, – приносим прощения, но мы не видели здесь никаких глаз. Еще раз извините, нам нужно бежать, – Джисон уже схватил за руку друга, как их снова остановили: – А вы кто? Тоже крысы? – мышцы плеч быка напряглись так сильно, что чуть не лопнули, а единственный глаз во впадине выглядел как красный шарик для пинг-понга в пластиковой рюмке. – Нет-нет, господин мистер бык, это кроличьи мордочки, вот, видите ушки. Правда милые? – из под маски не видно, как сладко улыбается Джисон, одна эта мысль успокаивает бугристую спину Минхо. Он продолжает держать Джисона за спиной и с трепетом ощущает, как тот указывает на его торчащие кроличьи уши, расклееные звездным жемчугом, отливающим лавандовой пастелью. – Кролики – это хорошо. Куда направляются такие милые кролики? – его тон резко сменился на притворно доброжелательный. – Тронешь хоть пальцем и тебе не повязка для глаза понадобиться, а собака поводырь. – Таких отчаяных самоубийц я еще не встречал, решил подраться со мной? Минхо не привык решать проблемы кулаками, да и с существом, достигающем метра два в ввысь, это безумие. Он не выстоит и пяти минут, но понимает это, похоже, только Джисон за его спиной, которому адреналин в кровь не бьет восточными фонтанами. Небо как будто с каждым часом опускается все ниже к плечам, и без звезд это выглядит пугающе, как натянутый на голову холщовый мешок. Из подворотни, в которой они застряли, идет запах рвоты, из ворот паба по прежнему доносятся крики беснующейся там толпы, выпивающей и снующей туда-сюда. Если Минхо сейчас и придавят, как букашку, их даже никто не услышит, хотя может это и к лучшему, лишнее внимание повлекло бы дополнительное нежелательное насилие. – Молодому дракону очень понравится такой смелый кролик, – бык зацепил подковой шиворот футболки Минхо и замахнулся для удара. Пасть его была наполовину гнилой, из нее розило помоями и дешевым пивом, на языке налет, словно обнимающая плесень, а в уголках рта скопившаяся слюна. Его раздвоеное копыто размером превосходило половину головы Минхо, и несло собой, если не смерть, то сломанный череп. Эта подкова когда-то была предметом искусства, новой и начищеной она бы сияла серебром до прищура глаз. На них была гравировка вензелей, растений и лилий, опоясывающих металл, и инкрустрация ограненного стела, пускающего блики в мир, с высоты птичьего полета можно бло подумать, будто это лунный свет прыгает по зданиям. Но с годами подковы износились, покрылись ржавой пленкой, перестали сиять благородством и вынуждали прикрывать глаза уже от отвращения. Наверное, жалко наблюдать, как что-то такое величественное теряет свою значимость, лоск, красоту. И уж точно жаль наблюдать, как этот ржавый отпечаток останется на лице твоего лучшего друга. Но, не успевает Джисон подбежать и схватить бака за копыто, как из воздуха возниают сотни сияющих облачков, повторяющих контуры кроликов, маленьких, но до жути прытких, которые задерживают удар, валят быка и отвлекают своим сиянием посетителей паба, откликнувшихся на шум. Это происходит за несколько секунд, и, пока Минхо пытался понять, что произошло, Джисон уже за шиворот толкал его в портал, зияющей чернотой и надеждой. Проснулся Джисон от традиционого утреннего поцелуя мамы в лоб. – Сон-и, ты встаешь? У тебя сегодня зимний бал. – Ма... События последних суток покрылись слоем, напоминающим плохой сон, который в сознании остался отпечатком, подстертым ластиком. Джисон даже с легкостью верит в то, что это обычное утро, с его обычной мамой, в его обычной комнате с самыми дорогими в мире сердцу флюорисцентными звездами, падающими прямо с потолка несколькими десятками желаний. Уродуя мамин ремонт он сказал, чтобы тот загадывал желание, когда флюоресцсцентная звезда с потолка упадет, и оно обязательно сбудется. В том самом реалистичном сне звезд не было ни на потолке, ни на небе, и не было ничего пугающее, чем отсутствие возможности смотреть на ночное небо. Хотя бы секундный взгляд на него мог бы облегчить тысячи чувств, одна единственная возможность в мечтании раньше помогала в самые сложные периоды жизни, и сейчас даже мимолетный взгляд на искусственные звезды помогает осознать абсурдность всех переживаний. Джисон продирает глаза, подтягивается, хрустит, кажется, несколькими тысячами костей, и, наконец, находит в себе смелость позвонить Минхо. Телефон встречает парня безжизненным мессенджером, уведомлением об обновлении ПО и несколькими открытками о школьном зимнем бале. Два дня назад эта новость вселяла в Джисона что-то весело-воодушевлющее. Он видит, что Минхо не заходил в сеть прошедший день, и решает позвонить. – Хо, ты проснулся? Как дела? – Джисон нервно усмехается. У него борозды ладоней намокли, а сердце пробивало грудную клетку. Он плохо осозновал, почему испытывал страх, но пивык к нему за прошедшие несколько часов, как к родному и неотъемлемому. – Да. Ты спас нас вчера, Джисон-а. – Вроде того. Немного, – опять давит из себя улыбку и чувствует, как выравнивается дыхание. Голос Минхо ровный и уверенный, расслабляющий. Он вселяет в Джисона спокойствие, заставляет раскрыться грудную клетку и расслабиться тысячи узлов в его мышцах. Они проговорили еще час, в течении которого снимали последние страхи друг друга реальностью и чем-то на грани умиротворения. Джисон, наконец, придумывает им парные костюмы: он наденет толстовку, из горловины которой будет торчать светлый воротничок, а Минхо наденет свободный жилет с V-образным вырезом до груди и удлиненными рукавами на школьную рубашку. Это должно выглядеть похоже, а в образе с общими плетенными браслетами и подвесками их точно не обойдут стороной восхищеные взгляды, и тогда, Джисон точно наполнится уверенностью и позовет Джису на танец, после которого подарит ей свой первый поцелуй. В конце концов он герой! Сегодня и навсегда. Рыцарь, одолевший дракона со своей звездой и заслуживший поцелуй главной принцессы школы. Вечером заезжает Минхо, чтобы забрать парня на зимний бал в школу, и выглядит так, что у Джисона появляется неувереность по поводу его внешнего вида. Минхо всегда хорошо выглядит, но сегодня особенно прекрасен, его мимика и харизма бьют в сердце всех кто ему встречается, и местами наивность и инфантильность Джисона проигрывают на фоне. Он чувствует кисловатый одеколон Минхо, а потом смотрит на свой пуховик, скрывающий голые из-за удлиненных шорт коленки и чешет шапку в районе затылка. – Выглядишь мило. Это тебе. Минхо пихает Джисону в руки чупа-чупс и тащит в сторону школы вдоль по улице, откуда уже бежит музыка и голоса учеников. Хану в голову лезут вчерашние страхи и чешут острыми когтями мозг, воспоминания о том, как они бежали по соседней улице дворами, о драконе, которого они так отчаянно ждут в этом мире, и кроликах, которые подвергаются гонениям в том, об Ари, которая помогла им, несмотря на то, что они не знакомы, и о зиме, которая не ощущается холодом на коже, но морозит все внутренности. Джисон в приступе тревоги хватает друга за руку, который видит состояние парня и начинает отшучиваться. – Если бы мы не смогли выбраться, мне бы пришлось предстать перед богом за непреднамереное убийство. Или убийство по неосторожности? Короче, родители бы точно забыли покормить СуниДуниДори. – Блин, тогда бы мне тоже пришлось совершить преступление. Отстой. Оставшуюся дорогу они придумывают преступление для Джисона, на случай, если Минхо посадят и он не мог его оставить. От смеха у них розовеют щеки сильнее, чем от снежного пуха, раскиданного по всей улице. А над головой сияет самая звездная ночь за весь год. Джисон стягивает пуховик в пол с детской неуклюжестью и отдает его Минхо, чтобы тот сдал все в гардероб. А сам уже бежит в актовый зал. Школа в своих украшениях совсем не изменилась с доканикулярного времени. Да и в целом, украшают ее одинаково из года в год. С потолка свисают ксероксные 3D снежинки, окна исписаны снегом из балончиков, на стенах прилепленные на скотч бумажные гирляны, местами попадавшие на пол, всюду торчит вырвиглазная мишура. О приходе Минхо в актовый зал кричит скрипящий пол. Джисон уже возле стола разливает им газировку по одноразовым стаканчикам цвета детской язвы, шипящей своими хрустальными пузырьками на всех прохожих. Народу пришло больше, чем ожидал Минхо, и его это почти не злит, ведь вчера они провели весь день вместе, пусть и кости-трясущий. Он чувствует ранку на щеке, оставшуюся от натиравшей маски, и атомную червоточину в душе – в рюкзаке он спрятал подарок для Джисона, и планировал признаться самому близкому человеку в романтических чувствах, которые отравляли его последние несколько месяцев своей затаенностью и невозможностью обнять любимого человека так, как того так трепетно требовало его юношеское сердце, поцеловать его, почувствовать бархатом на кончике носа его кожу. Все эти чувства взрываются на клеточном уровне во внутреннем мире Минхо, который совсем не отличается терпением, и заставляют дрожать пальцы. – Ну, где ты ходишь? – Джисон протягивает химозную газировку в пластиковом стаканчике другу. – Надо дождаться, когда объявят медленный танец, я признаюсь Джису, мы с ней станцуем и поцелуемся. Только я переживаю. – Он начинает тараторить и активно машет руками, чем грозится уже ударить кого-то. К щекам приливает жар, а шея покрывается уродливыми красными пятнами. – Я же никогда не целовался, я знаком только с теоретической частью. Боже, Минхо, а вдруг я сделаю что-то не так, ей не понравится и она скажет, что я лох. И куда девать язык, когда его нужно сувать ей в рот? Боже, а нос, что делать с носом? Он же будет мешать! – Джисон, – Минхо пробивает неконтролируемый смех, что дико злит Хана, – действуй по мере поступления. Начнем с танца, с козырей не иди – язык при первом поцелуе ни в чей рот не суй, а нос твой от любопытства скоро оторвут. Джисон делает глубокий вдох, который не помогает успокоиться, а только душит его, и чувствует, как противно потеют голые коленки. Ему страшно из-за возможного отказа, а еще стыдно из-за того, что его могут обсмеять. Но ему так чертовски сильно хочется поцеловаться, хотя бы просто прижаться к чужим губам, поэтому он сильно сжимает кулаки и идет в сторону Джису. Она выглядит потрясающе, в белом легком платье ее запросто можно спутать с ангелом, хрустальные украшения подчеркивают ее утонченность, а стрелки – лисий разрез глаз, совсем не кошачий, который Джисон привык видеть каждый день. Она о чем-то смеется со своими подругами, собравшимися в кругу с ней. Даже смех ее очаровательно-милый, женственный, улыбка совсем не искажает ее лицо. В последний момент Джисон оборачивается на Минхо, ловит его ласковую улыбку, вспоминает его бархатный смех, от звука которого мурашки на плечах чешутся, и подходит к Джису, игнорируя желание сбежать и спрятаться под столом. Минхо перестает давить из себя улыбку и чувствует биение сердца в висках, будто его голову разбивают на накавальне. Он ведь знал, что Джисон планировал все каникулы позвать ее на танец, но совсем не учел это, когда планировал признание. И этот поцелуй, заставляющий гнить все органы, совсем не придает уверенности, а чувства, расцветающие внутри, протыкают своими ростками душу. – Привет, девочки. Привет, Джису, – Джисон незаметно протирает ладони о карманы шорт и неосознанно сводит коленки. – Привет, Джисон-а. Как твои дела. С Новым Годом! – Да, спасибо, вас тоже, – большую неловкость и придумать сложно, – я бы хотел пригласить тебя на танец, Джису, ты мне нравишься. Вот, – протягивает карамельную свечу, находившуюся все это время в кармане, – это тебе. Минхо со стороны видит, как Джисону некомфортно, как он пытается все сильнее сжаться, и совсем не может стоять на месте. В лице Джису растерянность, но Джисон не смотрит ей в глаза, а дырявит взглядом дощечки пола. Но, не успевает Минхо забрать друга оттуда, как его оттаскивает Чанбин, который учится на класс старше в соседней школе. – Что здесь происходит? Это кто, малышка, и какого ему от тебя надо? – У Чанбина обтягивающий мышцы пиджак, надетый на футболку, и букет садовых роз в руке. – Я... – На пару тонов повежлевее, пожалуйста, – грозит подбежавший Минхо и прижимает Джисона к себе, положив руку ему на предплечья. – Это ребята из паралельного класса, а это мой парень ребят, – пытается сгладить углы Джису, которая не может выносить ссоры, – а это мой парень – Чанбин. Знакомьтесь, а это Минхо и Джисон. Мы играли в тайного Санту и, вот, Джисон подарил мне свечу. – Окей, приятно познакомиться парни. Ничего личного – Чанбин пожимает им руки, его ладонь крупная и уверенная, и наконец обнимает свою девушку. – Ладно, мы пойдем тогда. Приятного вечера и еще раз с Новым Годом. Минхо так же за предплечья уводит Джисона в сторону первого открытого кабинета в коридоре. Тот совсем понурый, опустил голову и еле перебирает ногами. – Вчера ты меня спас от здоровяка, а сегодня я тебя, – Джисон садится на подоконник, ковыряет голую коленку, и пытается надышаться успокаивающей кислотой Минхо. Толстовка MAHAGRID серебрится луной, а звезды за окном будто облепляют его силуэт, и одна эта картина – повод продолжать мечтать, – мы квиты. – Он сжимает сияющие луной предплечья, – сильно расстроился. – Мгм, – Минхо удваивает тоску во взляде Джисона своей, – меня даже отшить нормально не смогли. Черт, так хотелось уже подарить кому-нибудь свой первый поцелуй. – Подари его мне. Ты же не приготовил мне подарок, – Минхо достает из рюкзака разноцветную коробку и пихает в руки Джисону. – Ха-ха, смешно. Что это? – Типо подарок. С Новым Годом, Сон-и. Разорвав подарочную упаковку, Джисон вертит в руках адвент календарь, на котором их совместная фотография с зимней прогулки по центральной площади годичной давности. Обида за отказ тут же сменяется интересом, а глаза загораются очагом огня. Джисон разрывает первую ячейку, и дастает шоколадный батончик, за которым лежит еще одна фотография с запиской на обратной стороне. Тут же он рвет вторую. – Разве их не нужно открывать по одной? – Разве их не нужно дарить в начале месяца? – Справедливо. – Джисон совсем по детски трясет ногами с конфетой в зубах и продолжает потрошить коробку с присущим ему одному азартом, в ячейках которого спрятано послание, совсем его не пугающее. – Я это... вроде, как не шутил про поцелуй. Я правда очень хочу забрать твой первый... и второй тоже, – нервно расчесывая шею, – и вроде как на всю вечность. Джисон пробует эту идею на вкус, вертит в сознании, как новую игрушку в яслях, рассматривает со всех сторон. Он любит Минхо, но он никогда не думал, что это может быть чем-то больше дружбы. А сейчас его холодный со всеми окружающими друг сжимается до размеров котенка под килограммами ожидания. И это так необычно, а Джисон так хотел поцеловаться! – Могу я... – Минхо приближается к Джисону и кладет свою ладонь на его щеку, мягкую и припухлую. – Минхо... – выдыхает. – Пожалуйста, – и целует. Мягко и нежно, со вкусом шоколадного батончика и счастья. Джисон даже не вспоминает удивиться о том, что нос не мешается. Кислый одеколон Минхо обнимает так же крепко, как и руки, прижимающие его за талию и заставляющие ерзать по подоконику. В голове Джисона отчетливо видны несколько десятков полок с рулонами видеопленок, которые он по-очереди прокручивает в своей голове. О том, как ему важна забота Минхо, его слова и мысли, о том, как часто его взгляд застревает на нем, о его пушистом голосе, о том, какие у него теплые руки, умещающих в себе всю Вселенную и маленькую слабость перед звездами. А самое главное – его сердце, хрупкое и теплое, живое. – Ну, как? – выдыхает Минхо и прослеживает взглядом их перемешавшуюся слюну между губ. – Лучше, чем я представлял. – Они так давно близки, что мысль об их романтических отношениях совсем не вселяет страх, а наоборот – успокаивает. Как и все, что связано с Минхо. До этого Джисон не задумывался о том, чтобы встречаться с парнем, особенно тем, кто красной нитью проходит по всей его жизни. И так быстро в нем приживается мысль об их отношениях, будто он давно понимал, что место Минхо возле него всегда было в роли любимого, а сейчас, такое сакральное и интимное, наконец достигло своей долгожданной рзвязки. Они были предопределены. – Будешь моим парнем? – Буду, – Джисон скрещивает свои руки за его шеей, улыбается и сам тянется за новым поцелуем. Поцелуем уже не таким тягучим, как первый, но таким же сладким. Минхо касается его губ языком, не может удержать всех своих чувств внутри, прорывающих все баррикады, сильнее вжимает в себя и совсем не следит за своими руками. С ним никогда такого не было, счастье никогда так сильно не падало на него, не баловало собой в таком объеме. В объеме, равном одному Хан Джисону, однокласснику, медленно утопающему в Ли Минхо – друге детства, по уши влюбленного так искренне и всеобъемлюще. – Эй! Ты что делаешь? Это харасмент! – бьет по рукам на своей талии, а Минхо с ума сходит от того, как правильно она чувствуется под его ладонями. – Я могу потрогать своего парня, когда захочу! У геев, вроде нас, это так и происходит, – Минхо усмехается ему в шею и продолжает невесомо касаться ее губами. – Это газлайд! Я может и гей, но я этого не хочу! А ну убери свои пидорские ручонки с моей талии! То, как их поцелуи переросли во что-то более страстное начало пугать Джисона. Прижимать Минхо к себе, чувствовать его на своих губах и чувствовать то, как он прижимает к себе в ответ – крышесносно. Но то, куда все идет, и как он сам чувственно реагирует на поцелуи, для Джисона ново и неизведанно. А Минхо продолжает целовать, запускает руки под толстовку и рубашку, растирает голую кожу горячими пальцами, ловит тихие вздохи, которые Джисон пытается приглушить, и упивается всем этим. Пускает Джисона внутривенно, никак не может насытиться, сгорает изнутри. Минхо дотягивается до ширинки шорт, ткань которых так предательски абсолютно не скрывает желания Джисона, никак не может оторваться губами от его шеи и надавливает на член под своей ладонью. Джисон не может сдержать чувств внутри, весь извивается, показывает, как ему дорог Минхо, ждет, когда тот уже растегнет проклятую ширинку, боится сам попросить. Весь мир сжимается до одного кабинета, и, если вчера несколько улиц чудовищ пугали своей невместительностью, то сейчас совсем не тесно. В объятьях любимого невозможно устать. – И, как это у вас происходит? – Джисон тяжело дышит ему прямо в ухо, еле сдерживает тихий скулеж. – А я откуда знаю? Я тоже первый раз в жизни гей! – Отлично, меня лапает неопытный девственник. – Можешь отомстить мне. Я не против того, чтобы меня полапал один конкретный неопытный девственник. – Минхо немного замешкался, но тихо продолжил, – Ты уверен, что хочешь зайти дальше? – Да, – тяжело дышит Джисон, – только, как мы..? – Давай делать так, как чувствуем. Скажи мне, если я сделаю что-то не так, хорошо? Минхо тянет его руку на свой член, поглаживая себя ладонью Джисона, а сам пытется справиться с пуговичкой и молнией на чужих шортах второй, параллельно целуя так, что сознание взрывается галактиками прямо в черепной коробке. Джисон дрожащими в возбуждении руками сам пытается растегнуть ширинку и чувствует Минхо кожа к коже в своем самом сокровенном месте. Наконец, он добирается до чужого возбужденного члена, ощущение которого в руке распалят еще больше страсти внутри, заливая его бензином, хотя казалось уже некуда больше, но предела будто не существует в этой их новой Вселенной. Минхо резко притягивает Джисона к самому краю подоконника и обхватывает их члены вместе, второй рукой укладывая ладонь Джисона поверх. Тот уже не сдерживает тихие стоны, второй рукой цепляясь за плечо Минхо, и пряча себя в сгибе его шеи, обжигая ее теплом своего дыхания. Минхо сбивчиво шепчет о том, какие его чувства ядерные, головой трется о макушку Джисона, и уже сам толкается в их сцеплненные руки, чуувствуя, как ладонь Хана из-за обилия неумещающихся в одном человеке чувств меньше контролирует себя и сжимает ладони крепче, что отдается жаром в плече и на члене. Они кончают с небольшой разницей. Отдышавшись, Минхо вытирает свою руку и застегивает молнию на своих штанах и шортах Джисна. – С Новым Годом, Хан-и. Я все сделаю, чтобы все твои мечты исполнились, станну твоей звездой. – Значит, никогда не позволю тебе упасть.