Что ж, любить - так любить

Андрей Князев не его собственность. Миша знает это, Миша пытается убедить себя в этом, Миша цедит это самому себе сквозь сжатые от злости зубы, но когда его Андрюши снова касаются чужие руки, Мишу выворачивает всего наизнанку. Неважно, чьи это руки — фанаты, орги, товарищи по группе, проводница в поезде — Мише кажется, что все хотят Андрея потрогать. Мише кажется, что у него паранойя, и Мише очень хорошо известна её причина — это банальная ревность, боязнь потерять, упустить то, что должно быть его и только его. Андрей Князев больше не тот потерянный пацан с тетрадочками, хотя тетрадочки да, всё ещё присутствуют, но вот того взгляда, ждущего от Миши какой-то отмашки что делать, больше нет. Андрюше уже двадцать восемь, у него яркие сценические образы, яркие волосы, искрящиеся глаза и губы, губы тоже подсвеченные, потому что Миша на них залипает постоянно. Нужно бы слушать повнимательнее, что эти губы говорят, да сил никаких на это нет, ведь кровь тут же активно покидает несчастные извилины и направляется вниз, утяжеляя всё мишино существование. Андрюша обзавёлся крепкой фигурой и не боится эту фигуру подчёркивать и оголять. Андрюша обворожительно улыбается, лениво и сыто оглядывает лезущих к нему девчонок, а иногда и на всё готовых парней, на что у Миши неизменно срабатывает особенный сигнал тревоги, откуда-то изнутри черепушки бьющий по горящим ушам. А конкретно сейчас мишина голова похожа на гонг, в который прилетело со всего размаха, потому что возле этого невозможного — взмокшего, пышущего чистейшим послеконцертным кайфом — Андрюши снова вьётся тот самый — самый преданный фанат, самый частый посетитель концертов, автограф-сессий и прочего, прочего. И этот «тот самый» ведь уже давно не за княжеской завитушкой на компакт-диске приходит, нет, он несколько месяцев уже притирается, на какой-то, блять, сладкой смазке в само вот доверие втирается, пролезает в гримёрки и с удовольствием — ещё бы нет — едет по княжескому повелению на любую вписку, лишь бы урвать свой кусочек от княжеского бочка. Михе это вот с самого начала не понравилось. Ладно, бесконечная вереница группис, которая им всем прохода не давала, ладно, когда Княже один за другим выдаёт романтичные стихи о луне, звёздах и лодках, ладно, когда он по задумчивости старательно вырисовывает на клеточных страничках сиськи. Ладно даже то, что Княже однажды уже был Михой застукан лижущимся с объектом непонятного пола, и уже тогда Михе с вызовом — и выплёскивающимся прямо из глаз отчаянием — заявил, что да, он, кажется, и по тем, и по другим, и хочет жить эту жизнь, а не наставления от лучшего друга выслушивать. После того раза, правда, что-то больше не попадался, несмотря на то, что Горшенёв в тот же миг повысил свои навыки пастуха. После того раза, что-то вообще, Миша бы сказал, притих, и такое это прекрасное время было, лучше просто некуда — Андрюша снова весь только мишкин, и днём, и ночью, и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии, и в одном купе, и в одном номере. И тут вот, на тебе, нарисовался у него «да чё ты, Мих, прикольный вроде парень, обо всём поговорить можно». Ага, поговорить, Князю что, собеседников мало стало? «Смотрите, чё подогнал мне!» - восторженно заявлял Андрей, демонстрируя очередной редкий диск какой-нибудь — блин, крутой, очень крутой — зарубежной рок-группы, или дорогой шотландский виски, или тетрадь в брутальной кожаной обложке — вот ведь, Миша даже не успевал записывать все его подарочки, а Андрей как в наивном вакууме находился, не признавая простой факт, что это «подкупочки», лишь бы открыли наконец доступ к вожделенному телу. А, может, умело прикидывался, чтобы усыплять михину бдительность? А, может, уже и открыт этот самый доступ-то? Не просто же так парень за ним по пятам, по городам разъезжает, не просто же так держится уверенно — и бровью не ведёт, когда Горшок их двоих подъебнуть пытается. И ведь нормальный такой чувак, и при бабках, сразу видно, и не кривой-косой, и зубы у него все на месте, в отличие от… от него, от Михи, в отличие. Андрей Князев Мише самый близкий человек со времён реставрационки, но Мише надо ещё ближе. Ну в чём вот он виноват, что осознал эту простую истину немножко поздновато — точнее, не позволял себе осознать её раньше, ещё тогда, когда Андрюша неуверенно жался к нему на совместных ночёвках и взволнованно дышал в ухо, словно сказать что-то хочет, да не может. Вот тогда, наверное, и надо было ловить Князева и приручать, как следует, чтобы не отбивался, как сейчас. Но только Миша сам понял, насколько глубоко он в Андрее тонет, когда увидел, что уводят. Отжимают, из души хотят с корнями выдрать, а оно больно так, что забывается даже страх быть не таким, как все, неправильным, порочным — хотеть лучшего друга, ещё сложнее задачку можно было придумать? Да, наверное, Миша раньше просто ссал, от всего и от себя самого открещивался, но теперь он принял свои ошибки и очень хочет их исправить. А у Княже уже всё, вон, «прикольный вроде парень»… Неужели поздно? - Да какой, нахуй, фашизм? - не выдерживает Горшенёв и срывается с места, расплёскивая на еле живой коврик пиво из бутылки в его руке. Все взгляды тут же устремляются, конечно же, на него, и в и без того тесной, кишащей заведённым народом гримёрке становится ещё неуютнее, - Вы ёбнулись что ли, Кинчева в фашисты записывать? - Погоди, Мих, - Князь как всегда кидается замять всё на том этапе, когда ещё не буря, но у в груди-то у Миши буря самая настоящая и есть — паренёк княжеский совсем своим стал, сидит, вон, руку на мишиного Андрея закинул и щупает, щупает ведь оголённое плечо, и Андрею, видать, вполне комфортно, как и слушать хуйню всякую во все уши, - Никто его никуда не записывает. Рассуждаем просто, сидим, чё журналисты строчат. Спокойно. - Да хули тут рассуждать, ё-моё, коловрат это, символ схождения Святого Духа! Не знаешь нихуя… так нехуй лезть, - последнее вылетает слишком быстро, слишком грубо и, вероятно, со слишком злобным ебалом, потому что чётко доходит до адресата. «Прикольный парень» хмыкает, сглатывает и, не отводя взгляда, откидывается на спинку кожаного дивана, и Андрея за собой утягивая, но тот из его руки выпутывается и вскакивает вслед за Горшком: - А ну, пойдём, выйдем. И они идут, идут по узкому коридорчику к чёрному выходу, и Князь так яростно впереди вышагивает в огромных своих ботах на платформе, что Миша жопой чует — довёл. Ну так и они его довели — ему так хочется закричать об этом на весь этот не самый крутой городишко, чтобы от всех стен эхом ещё неделю отскакивало, но вместо этого он не отстаёт, ноги в гадах размашисто переставляя, и бычится заранее, продумывая контратаку. Вот сейчас Андрей начнёт — чё ты взъелся, чё ты всех затыкаешь, чё ты… - Ну, - Князев резко разворачивается, как только за ними увесисто хлопает дверь, и они оказываются на свежем воздухе, - Давай. Давай, выговорись уже, давай! Чё там опять нагноилось у тебя? Душишь, блять, не вывожу, чё опять не так тебе? Андрей тяжело дышит, раздувая ноздри, и полыхает, Миша на расстоянии вытянутой руки чувствует, какой он горячий. Футболка, обтянувшая его торс, блестит не только из-за света фонаря и ткани такой, а ещё и потому что сырая вся насквозь, и Мише почему-то вот потный Андрей ещё больше заходит. По сценарию Горшок должен сейчас заорать в ответ, отстаивая своё задетое эго, а он почему-то не может, вот не может и всё, стоит только и на капельку пота, бегущую по княжеской шее залипает. И ведь распирает его всего, на кусочки рвёт, хоть волком вой, а вот в глаза эти голубые не кричится что-то. Грустно. На самом деле Андрей прав — ну помусолили они слушки эти про прошлогодний альбом Алисы, ничего же такого — но как ему скажешь тут, что Мишу одна конкретная деталь раздражает, а не вот это вот всё? Обречённо вздыхая — о нет, нет, только не признаваться — Горшенёв подносит бутылку ко рту, собираясь уже глотнуть холодненького, как пиво выбивается из его руки и отшвыривается в сторону, разлетается звонкими осколками по асфальту и продолжает звенеть в михиных ушах. Его, судя по всему, оглушило, иначе как он объяснит то, что творит сейчас? Руки тянутся к влажной футболке, сгребают Князя за грудки, рвут на себя, но вместо привычной разборки Миша почему-то целует. Вот берёт и целует, будто сто раз так делал, прямо в маленькие эти, ничего не успевшие возразить, губы. Горшенёв даже глаза не прикрывает — всё так завертелось реактивно — поэтому первое, что он перед собой видит, когда отрывается от своего отчаянного засоса, это княжеские ошарашенные глаза и от возмущённого вдоха распахнутый рот. Или от рваного выдоха, жаркого такого, потому что Андрей наспех облизывается и, хватая Миху за шею, подталкивает и сам ответным поцелуем впивается. По спине пробегает разряд, как молнией шарахнуло, Миша аж вздрагивает от того, как Андрей его захватывает — он губами в губы так плотно, с таким напором впечатывается, что это уже и не михино признание какое-то выходит. Их обоих ведет, и они одновременно заваливаются к стене — Миша Князевым придавленный, но его всё устраивает — и это даже не ласки, это пожирание какое-то, потому что они сейчас словно борются, кто кого. Андрей скользит языком, проникает глубже, всем собой затыкает, а Горшенёв, окрылённый такой бурной реакцией, не сдерживается и кусает, кусает, и ещё раз кусает — хочется откусить уже по-настоящему и сожрать, потому что Княже своего ему уже пиздец как давно… хочется. - Ай, бля, - Князев всё-таки шипит и отстраняется, очерчивая языком свежую ранку, а Мишу от этого зрелища топит хуже, чем от бутылки виски, которую он собирался прикончить сегодня в гордом одиночестве и думах о том, есть там у кого допуск в княжеские кожаные штанишки или нет, - Нахуя? - Прости, - говорит Горшок и смотрит осоловело, сквозь неподъёмные ресницы своего Андрюшу всего в память утаскивая — какой же красивый, какой же он красивый. Миша вовсе не расслабляется, нет, его пальцы всё так же до белых костяшек сжимают тонкую ткань, его кровь кипит и по венам гонится, неизменно прямиком туда, где уже очень надо расстегнуть молнию, потому что давит. Подумать только, с девчонками можно было пол вечера слюнявиться, и ничего, а с Андреем две минуты — и Миша готов, на всё готов, и даже, может быть, уже не будет испытывать угрызения совести. - Нахуя ты вообще это сделал? - Андрей отмирает от их общего транса первым, и Горшенёв чувствует, как его хватка на шее слабнет — нет, нет, Андрюша, пожалуйста, не уходи — и не даёт Андрею сделать этот его робкий шаг назад. Князь выглядит встревоженно, испуганно даже, на долю секунды Миша успевает засомневаться — вдруг он сам себе напридумывал всякого, вдруг это он свои собственные желания видел в чужих поступках, потому что хотел так видеть? Но внутренности от одной только мысли «отпустить» все скрючиваются, поэтому Миша, наоборот, кладёт руку на дрогнувшую спину и решается: - Потому что хотел, Андрюш, так давно хотел, не могу больше… - Как… давно? - лепечет Князев, еле выговаривая слова — на его лице такой шок, словно он сейчас расплачется — и никуда не вырывается, между прочим, а животом прямо к михиному животу прижимается и глазами по михиному лицу бегает, выискивая что-то, видимо, крайне важное. - Не знаю, ё-моё, вообще с самого начала, кажется, - краска приливает к щекам, это точно, потому что Миша весь сейчас как одно огромное смущение. Андрей же после мишиного признания резко меняется — обмяк весь — только лупится завороженно и гладит, водит пальцами по затылку, зарываясь в волосы — он и раньше ведь так делал, только когда они совсем мелкими были, а потом стало уже вроде как… неловко. Взрослые лбы, мужики в конце концов. А приятно-то как, у Миши аж мурашки разбегаются, как ему этого не хватало. - Боже, Миша, ну какого хуя ты молчал так долго? - Я… страшно просто было, понимаешь, да? И щас тоже страшно. - Так и… что изменилось? - Княже выдыхает, и Миша замечает, как его трусит всего, и Миша проскальзывает второй рукой тоже на спину и придвигает Андрея ещё ближе, и в то же мгновение в его лоб упирается княжеский, и Андрей делает этот смешной взгляд-муху — опять то, чем они лет в шестнадцать баловались — и что-то так на душе легчает. Реально, это же Андрей, его Андрей, чё страшно-то? - Просто подумал, - из горла выбивается хрип — Горшенёв волнуется так, будто он школьник с невыученными уроками, - Подумал, скоро совсем потеряю тебя и кранты. Не знаю, как я тогда… без тебя выживать буду. - Да как ты до этого дошёл вообще? Как ты меня потеряешь-то? - шепчет Андрей и превращается в такого ласкучего — Горшок в своих скромных фантазиях не воображал даже, что к нему притрутся вот так всем телом, что носом в его щёку воткнутся и вдохнут жадно, изголодавшись. За окатившей его гипернежной волной Миха вдруг вспоминает ухмылочку на лице княжеского самого преданного фаната, и жгучая ревность опять жалит, и Миха стискивает своего Княже до хруста, выдавая обиженное: - Вот так вот, ё-моё, шароёбятся возле тебя всякие! Группис, блять. - Серьёзно? - Князев смеётся, сползая лицом в михину шею, - Ты серьёзно? - Нет, а хули? Чё скажешь, нет у вас с этим… - на этих словах Миша сдувается — так ведь ссыкотно узнать правду, если она та, какой ты её себе накрутил, - …дружищей твоим ничего? Резко становится прохладнее — то ли вечерний ветерок виноват, то ли Андрей, отлепившийся от пригревшегося к нему Горшка. Миша гоняет в голове колючий клубок из возможных ответов, хмурит брови и боится поднять глаза, но его лицо накрывают тёплые ладони, и его свернувшееся ёжиком сердце начинает раскрываться, потому что Князев говорит, говорит такие вещи — ну почему, почему они и в самом деле так долго друг с другом молчали? - Да что у нас с ним может быть, Мих, тебя когда так переёбнуть-то успело? - Тогда, - буркает Горшенёв, - В том клубе ещё. Ты сказал, что и по парням тоже. У меня башню как сорвало, пиздец, я же, блять, я же столько лет… Андрей опять заливается смехом, на этот раз громче и откровеннее, мотает головой неверяще, откашливается, трясёт ещё и михину голову заодно, взлохмачивает ему волосы и выдавливает из себя наконец: - Да я же, ох, я же специально это тогда сказал, у тебя такие глаза охуевшие были! И предъявлять чё-то начал, а я подумал, да какого хуя? Ты же сука, пасёшь меня постоянно, а сам… блять, и сам не ам, и другим не дам, обидно было, Мих, пиздец! - Как специально-то, ё-моё? Ты же сосался там вовсю, я видел! - Да девушка это была, девушка. - Девушка? - тупо переспрашивает Горшенёв и — странно — расстраивается, потому что окунается опять во все свои годами нажитые фобии, даже руки вдруг ощущаются как варёные макаронины, не способные Андрея держать, - Так ты… с парнями не…? - Нет, - Андрей по привычке улавливает изменения в михином настроении и сам замирает и напрягается, - А ты? - Да какой там, ха-ха, - смех выходит идиотским, фальшивым, и уж Княже точно всегда замечает такое. Его ладони медленно сползают с мишиных щёк, но — нет, нет, Андрюша, куда ты — Миша старается их поскорее поймать и вернуть на место, - Но ты — это же совсем другое, понимаешь, да? Ты — это не кто-то там, это ты, с тобой я… - Миша запинается, потому что в грудной клетке бухает так, что не продохнуть, - …всего хочу. - Всего? - выпаливает Князев и двигается как-то… вот как-то так, что Мишу пробирает по новой, ведь между их телами теперь не остаётся ни сантиметрика. Мишины джинсы воспламеняются, как по приказу, потому что Андрей ёрзает отчётливым стояком по его паху и ладонями ведёт по плечам вниз, и жуёт свою нижнюю губу — выжидает, - Ты уверен, Миш? Если ты решишь потом заднюю включить, я ведь не смогу… Миша делает глубокий вдох и ныряет, прям как несколько минут назад, только с чётким пониманием того, что никаких откатов уже не будет. Его руки ложатся на княжеские ягодицы, подталкивают ближе, его губы снова накрывают губы Андрея, и тот с тихим стоном поддаётся в ту же секунду и спешно — дорвался наконец — лезет к Мише под футболку, ощупывает всего и гладит прохладными пальцами чуткие рёбра, от чего Горшенёв никак не может перестать дрожать и стекать по стеночке. Андрей просовывает колено между его ног, и Миша попадает в самую настоящую парилку — Андрей зажимает его так, как никто никогда не зажимал, его объятия совсем не робкие и не девичьи, его поцелуй жадный и требовательный, но Миша здесь как раз ради того, чтобы всем требованиям угодить. Он тоже бросается своего Княже оголить хоть немного, с опозданием соображая, что всё, уже всё можно, и восхищённо ахает, когда ведёт ладонями по княжеской подкаченной спине и думает лишь о том, что это всё его-его-его, его Андрюша и всегда его будет. Потому что никаких «заднюю включить» Миша уже не позволит, ни себе, ни ему, потому что никому не отдаст, потому что ни с кем делиться не намерен. - Я так давно мечтал об этом, Миш, о тебе, - Андрей бредит, потому что он пылает, он отрывается от их смазанного, снова кусаче-пожирательного поцелуя только для того, чтобы нашептать что-нибудь подобное, - Так давно хочу тебя, какой же ты… Какой это он такой Миша решает спросить позже, а сейчас он не может ничего, кроме как двигаться Андрею навстречу и повторять, зеркалить его движения. Всё опять такое…правильное, словно не в первый раз, но ведь он первый, и Горшенёв на бешеной эйфории какой-то витает — стоило догадаться, что с Андрюшей именно так и будет — без ума, без тела, без времени и пространства, плавится и горит, подставляется и берёт, толкается членом в андреево бёдро и дуреет от того, что Княже проделывает всё то же самое в ответ. Им должно быть неудобно, им должно быть стыдно — прямо вот так, на улице, стоя у стены, через нихуя не комфортную ткань джинсов и кожаных штанов — но им обоим так охуенно, что никто даже не заикается об остановке. Андрей что-то такое бормочет только один раз, губами уже просто тыкаясь в губы, потому что ему тоже дышать нечем, но Миша никуда его не выпускает, и он очаровательно жмурится, вжимается всем собой ещё сильнее и, постанывая придушенно, кончает прямо так, а Горшенёв от одного этого вида присоединяется, даже и не пытаясь скрыть своего позорного полувсхлипа-полувздоха. Его снова увлекают в поцелуй, но до того сладкий и трепетный, зализывающий маленькие ранки и припухлости, что Миша забывается на непонятно сколько минут, и очухивается только от того, что Князев опять посмеивается сквозь бубнёж. - Чего? - произносит Горшок, откидывая назад голову, чтобы заглянуть хоть в это хитрое, явно очень довольное лицо и расплыться тоже в глупой лыбе, - Чего ржёшь, бля? - А я-то думал, ну чё тебе этот фанат сделал, он ведь к тебе и так, и этак пытался, а ты на него зырк и сразу, сразу нахуй! - Потому что нахуй, - подтверждает Миша и рефлекторно трётся об Андрея ещё разочек, - Только не на твой. Андрей хохочет, счастливый такой, что и в мишиной груди зарождается вот это самое счастливое зёрнышко — Княже по нему тоже давно сдвинутый, получается, Княже не просто так «притих» тогда, он выжидал, пока и до жирафов дойдёт. Намекал, значит, Михе уже напрямую, а тот всё размусоливал, придурок, верно оно или не верно, можно так или не можно. А оказалось, нужно, ведь Андрей Князев — его душа, его мир, его жизнь, его всё. Не собственность, но только его.