Чужая память

В пряничном домике – странные надписи на стенах. Незнакомой рукой к формулам добавлено русскими (кажется) словами: «антифриз», «лавсан». Антифриз – это понятно. Заливают в механизмы. В машину там, в генератор… Из лавсана делают хирургические нити… Да? Серьезно? В голове – туман, во рту, носу и ушах – шерсть. Давно бы задохнулся, если бы Лимбо требовало соблюдения условностей жизни. Но оно не требует, а мысли постепенно оформляются в слова. Слова – в предложения. Иногда из тумана выплывают целые чьи-то фразы. Понятия. Иногда они сразу тают без остатка. Иногда – чудесным (предначертанным?) образом совпадают с очередными настенно-пряничнодомичными рисунками, и он опознает в мазне на стене общую схему генетического редактирования кольцевой ДНК, бескислородное разложение глюкозы в клетке (2 АТФ, 2 НАДН – это очень мало, нужен кислород!.. Что?) и на минутку останавливается у стены, тщетно пытаясь вспомнить, к чему здесь неуместно озорная карикатура бутылки с надписью «Водка». Чем ниже по Лимбо, тем яснее в голове. Он – Сергей Нечаев – все еще не может говорить, но мысленно предложения уже собираются в цепочки мыслей. Итак, он где-то в Лимбо, модуль «Восход» в его голове сейчас нестабилен и ничего не блокирует, а значит, где-то здесь могут быть части его воспоминаний. Как бы только их найти в этой цветасто-фрейдистской мешанине… Он, сам от себя не ожидая, отбривает насмешку Слезы над его вспыльчивостью заученной фразой, описывая в терминах «юношеский максимализм». Откуда это в его голове? В другом пряничном домике стены изрисованы научными поисками. Коридор запачкан повторяющимися спиралями ДНК и пробирками для ПЦР, в диаграмме – цикл жизнедеятельности клетки; в синтетическом периоде спираль разматывается с этих смешных парных кружочков (белки-гистоны, подсказывает что-то изнутри) и увеличивается вдвое. Кто-то, оставивший здесь все эти воспоминания, занимался генетическими исследованиями. Кто-то… Кто-то, но точно не он. У другой стены Сергей с трудом разбирает в каракулях даты и записи об исследовании проб. Рука пишущего книзу всё менее тверда, и в итоге за перечеркнувшими самих себя линиями ничего уже не разобрать. Кто-то занимался исследованиями. Генетика, биология, химия полимеров. Кто-то искал нужную «пробу», и день ото дня его рука слабела, отражая течение болезни. Спускаясь еще ниже, в прояснившемся рассудке Сергей вдруг отчетливо слышит: «Это осколки чужой памяти. Ты здесь ничего не поймешь». Да как они сюда попали, эти осколки? ХРАЗ, значит… Кому же еще? Какого черта это дерьмо все еще хозяйничает в его голове?! В ответ на его раздражение – опять чьи-то мысли. Сухие, четкие, но совершенно обесцвеченные, точно прошедшие через фильтр. Мертвая зона за «Восходом» была защищена от влияния черного полимера. Можно скрыться там и наблюдать. Ждать. Когда-нибудь контакт с Лимбо стал бы достаточно устойчивым, чтобы выбраться из твоей головы. Здесь мне проще быть собой, как и твоей жене. Какая разница? Я мертв. И ты когда-то был тоже. У нас это общее. Лимбо – застывшая стрелка метронома посередине между жизнью и смертью. Когда-нибудь найдется способ качнуть ее назад, а не вперед. – Откуда ты тут взялся?! Здесь? Прямо в голове? Всё это время? Но как? Зачем? Дима хотел. Он был прав. Черный полимер не мог ему это позволить. Я сделал сам, когда модуль был установлен и создал границу, за которой никто не стал бы искать. В твоей мертвой зоне достаточно энергии циркулирующих нервных импульсов, чтобы сохранять целостность матрицы и наблюдать, никак тебя не беспокоя. Ждать. Ничто еще не закончено. И сквозь разрушающийся, неустойчивый фильтр «Восхода» снова проходит уже не бесцветное, а почти живое, вкрадчивое и слегка самодовольное: «Да. Да-да-да-да. Я всегда был рядом».