немерено

Откинувшись на мягкие подушки, Аластор загнанно дышит, пытаясь прийти в себя после рваного петтинга. Он раздет наполовину, но это не является проблемой уже некоторое время. Люцифер осторожно укладывается рядом, совершенно невинно оставляя на щеке каннибала поцелуй и готовясь уснуть. В этот раз они остались в отстроенной башне Радио Демона, забывшись в жарком обсуждении политических вопросов. Казалось, что после битвы с Раем оба освободились от чего-то тяжелого, давящего. Люцифер больше времени проводил с дочкой, теперь уже всерьёз подходя к вопросу с отелем, подсказывая и помогая решать организационные вопросы, забрав тем самым половину работы у Аластора. А сам демон... что ж, он понял, что никакой он не особенный. Сломавшийся от рук Адама микрофон вполне метафорично сбил корону с головы Аластора, указав демону, где его место. Вспоминать о том дне не хотелось, но шрамы болели. Подбитое чувство самоуважения визжало внутри подбитым оленем, донимая демона даже во снах.       — Ты же не планируешь засыпать здесь? — Аластор поворачивает лицо в сторону короля, невольно заглядываясь на чужое спокойное, умиротворенное лицо. Светлые пряди трогательно спадали на высокий лоб, что не был затронут складками недовольства или обеспокоенности. Люцифер никогда не внушал страха, а сейчас, слишком уж разморенный недавним оргазмом, король и вовсе прижимался к боку демона, не имея нужды двигаться.       — А ты не хочешь? — Голос владыки звучал хрипло, но невозмутимо. Он явно наслаждался моментом близости не столько сексуальной, сколько душевной. — Ты же знаешь, — Аластор не хотел портить момент. Глядя на обманчиво беззащитного Люцифера, что трётся щекой о его плечо, демон хочет вырвать себе язык за следующую фразу, которая обязательно вновь всё разрушит. — Я не воспринимаю это как что-то большее, чем секс. Под «этим» Аластор имел в виду их странные отношения. Начавшиеся со взаимных оскорблений и насмешек, они быстро перетекли в нежность и взаимопонимание. Люцифер умел слушать и не умел врать, говоря всегда открыто о собственных мыслях или чувствах. А Аластору просто иногда было не по себе. Не то чтобы он нуждался в чьем-то обществе на постоянной основе, но было во владыке что-то такое, от чего время с ним пролетело незаметно. А от прикосновений короля душа, что была продана за гроши, буквально воспевала Рай, будь он неладен. С Люцифером хотелось побыть подольше наедине, пока повседневные заботы вновь не разведут их по разным уголкам отеля, закружив обязательствами и работой.       — Я тебя услышал, — вздохнул Самаэль, отстраняясь. Это был не первый раз, когда демон, удовлетворив плотское желание обоих, просто выставлял короля вон, не позволяя остаться на ночь. Было ли Люциферу обидно? Слегка. Самую малость. Очень, блять, обидно.       — Люц, — виновато позвал падшего Аластор, приподнимаясь на локтях. — Я просто… не могу, ладно? Поднимая вещи и одеваясь, Морнингстар кивнул, даже не взглянув в сторону грешника. Он не был обижен на сам факт гонений, это для него уже привычно. Его обижало то, что Аластор не готов был открыться ему полностью, хотя и позволил касаться своего тела, что раньше было самым строжайшим табу.       — Адской ночи, — кинул Люцифер, стоя у приоткрытой двери, так и не посмотрев на любовника. Ему больше нечего было сказать ему, хотя душа рвалась развернуться, чтобы ещё раз поцеловать, обнять, взглянуть в глаза. Но король не смел следовать чувствам, отдавая предпочтение чужому комфорту и выбору. Он знал, как много для грешника значат признания его «нет», поэтому перечить не стал бы. Когда дверь за владыкой закрылась, Аластор обессиленно закрыл глаза, вновь укладываясь на подушки. Он чувствовал себя последней сволочью каждый раз, когда указывал Люциферу на дверь. И проблема-то была до ужаса смешной: кошмары. Они терзали демона каждую ночь, возвращая то на поле битвы с Адамом, ставя на репит тот унизительный проигрыш, то кидая в момент смерти, переигрывая всё новые и новые ужасные сценарии, где Аластор неизбежно гибнет. И каждый раз это было страшно настолько, что Радио Демон подскакивал на постели, сжимая ноющие шрамы когтями и тяжело втягивая воздух. Бывало, что просыпаться с криками приходилось по паре раз за ночь, находя у себя на щеках позорные влажные дорожки. Нет, нельзя было допустить, чтобы Люцифер разглядел в нём эту… беспомощность. В конце концов, Аластор привык держать непоколебимое лицо даже в постели, где страсть и более возвышенные чувства делят его и владыку на атомы. Несмотря на огромные достижения в общении и не только, раскрываться полностью перед Люцифером Аластор не хотел. Будто бы случись это, у него на спине появится вполне себе очевидная мишень, куда падший ангел мог бы кидать дротики-ухмылки. А такого допускать было ну никак нельзя, а значит, нужно избегать подобных копаний в нём, в Аласторе. Будь на месте Самаэля какой-нибудь другой представитель Ада, то Радио Демон с лёгкой руки уничтожил бы беднягу за одну только мысль о том, что Аластор бывает уязвим. Но никому другому Аластор и не позволял целовать себя в спину, путать пальцы в волосах и тихо посмеиваться над глупой шуткой в ухо. Аластор боялся. Боялся, что, увидев его Люцифер таким, каков он есть, тут же пропитался бы отвращением. Сморщил бы своё ангельское личико, показательно обтёр руки о белый фрак и ушёл, оставив демона со своими этими мыслями, проблемами, кошмарами. Боялся ужасно, что Люцифер, увидев чужую никчёмность, пожмёт плечами и потеряет интерес, решив, что эти чувства — это жалко. Что Аластор жалок. Что недостоин он, грешник этот, даже в одном помещении с королём находиться. И Аластор вновь и вновь гнал Самаэля, иногда сбегая самостоятельно, когда падший уснёт. Это рвало сердце и опускало уголки губ от отвращения к себе. Зайдя так далеко, демон не позволял себе сделать последний шаг, чтобы окончательно стать свободным. Даже эфемерный ошейник сделки не душил так, как собственный страх. Не было ничего хуже, чем увидеть осуждение в невозможных глазах короля. И демон грыз себя каждую ночь, когда находил себя до или после сна в кровати в одиночестве. Эта борьба между разумом и чувствами не давала покоя, а ужасные картины из прошлого лишь загоняли в тёмный и мрачный — даже по меркам Ада — угол ещё больше. И знал бы только Аластор, что нет нужды бежать и прятаться. Люцифер, изнемогающий от бессонных ночей, где размышления копились на потолке, падая тяжелым грузом на грудь, частенько присматривал за Аластором, зная, что тому приходится переживать. Сидя на самом краю чужой кровати, падший расправлял свои сияющие, мягкие крылья, укрывая беспокойного демона во сне. На большее Люцифер не шёл, оставаясь незаметным стражником чужих снов. В самые худшие ночи, когда от ужасов видений Аластор пускался в истерику, не просыпаясь сразу, Самаэль обращался к Отцу, божьими чарами отпугивая страх. Гладил падший и шрамы чужие, которые, наверное, болели сильнее, чем собственные. Забирая страдания и видения, Люцифер исчезал сразу же, как Аластор глаза распахивал. Прячась во мгле адской, повелитель всего Ада ждал, когда его личное страдание однажды позовёт к себе на ночь, чтобы рассказать, отчего же так сильно всё ноет и скулит. А пока Самаэлю оставалось лишь быть незримым в ночи спасителем, ни в коем случае не выдавая собственного присутствия. Когда-нибудь, когда Аластор будет готов, они поговорят об этом, а пока…       — Я буду рядом, пока ты не проснешься, — поёт мягкое касание перьев на щеке, куда недавно король целовал свою лучшую боль.