Уроки биологии.

      Елисей, что полный пиздец, женщин от слова «совсем» не понимает. Ведутся на бабки, хамоватый самоуверенный вид, пустое нутро и парочку пошлых комплиментов. (Вышеперечисленное собрано по крупицам опыта подглядывания за батей и его сменяющими друга друга любовницами)       На уроках литературы и «для успешной сдачи итогового сочинения, вам нужно прочитать данный список», плюсом или дополнением узнается, что все вышеперечисленное — наебка для уебка, и вообще: женщины — ранимые, трогательные, мечтающие об искренней и чтобы на всю жизнь. Так и запутаться недолго.       Дайте утвержденный конспект, в котором мудрейшие мира пропишут полную инструкцию. Типа: Понедельник. Называй ее дурой набитой и отправляйся тусить в клуб. Вторник. Подари цветы, пропылесось квартиру, устрой романтик. Среда. Решай ее проблемы, будто создан для этой роли небесами, и широко улыбайся. Четверг. Весь день не выпускай из кровати, чтобы проблемы появились только к следующей среде.       И чтобы тайминг с точностью до секунды был прописан, иначе, чувствует Королев, он лоханется на первом действии.       Но такого прекрасного помощника еще никто не догадался создать, потому что оказывается, все женщины разные, и то, что нужно одной, полная херь для             Матрешкину засосал — так да до соплей счастлива была, полевой букетик в охапку и любовь на всю жизнь. Ярослава Олеговна за те же действия почему-то по роже дала и «идиотом» припечатала. Бред какой-то.       По канонам всех душераздирающих историй, он предлагает сбежать. «Насовсем. Чтобы только ты, я и Васька». Любовь свою пихает в любом случае: когда она все «сама» и когда обессиленная в комок сворачивается; когда побеждает в их дурацкой игре, все равно восхищает и притягивает. Кто сказал, что мужчинам надо позволять выиграть? Проигрыш от нее — сладкий проигрыш. Боготворить ее больше некуда, но он и тут ухитряется: «какие недостатки, Ясь, ты пушка, бомба, ракета, вспышка сверхновой».       А она сердце забирает, разворачивается, каблуками своими цокая, машину заводит и уезжает.       Рыдает, разбитым полностью и его, и себя оставляя, но уезжает.       Да плевать бы ему на это было: он боль свою, как ненужный хлам, ежедневно выкидывает. Чистят же память на телефоне, вот и он свою — избавляется от негатива. Но на ее слезы ему вообще не плевать.       «Ясь, давай поговорим. Это фигня все, Ясь, я тебя люблю, ты — меня. Давай в Москву свалим, ну там на нас точно насрать всем будет, это же не наш Задрюпинск. Ясенька, умоляю, я найду выход, все будет хорошо» Голосовое вместе с десятками непрочитанными висит, а надежды на внезапное исцеление уже вообще не остается.       С каждой секундой что-то ломается. Когда видит счастливых батю и Валечку — разбивается ваза. Все равно уродливая была, от маман и ее хахаля.       Когда на уроках (чтобы переключиться пришел, а не для ЕГЭ этого нахуй) Матрешкина о чем-то с Кузнецовым угорает, а Маргаритка на лекцию собирает: «первые отношения — это очень серьезно. несмотря ни на что, вы должны думать о своем будущем, о том, сколько родители в вас вложили» и на него чуть ли не пальцем тыкает, — ломается рука Лопаткина. Нехер из себя первого клоуна строить.       Когда он часа четыре под дверью стоит, чуть ли не головою колошматя, только бы: «Ясь, открой, я не хочу всего этого прекрасного будущего без тебя», а потом отец его под мышки вытаскивает и в комнате запирает, исчезает вообще весь мир.       Это не боль, нет, — ее он все так же из себя выкидывает. Просто лед. Лед, холод и иней на внутренней поверхности рта.       Елисея трясет, мажет и куда-то не в ту сторону несет. Удаляет страничку, удаляет их фотки — совместные, одиночные, просто не видеть, не знать, не чувствовать. Ее из жизни удаляет.       Забывает: как звали, как стонала под ним, как волнительно было губами впервые прикасаться, как к ней пришел, когда с отцом посрался, как впервые сиськи эти идеальные увидел и оробел. Забыл. И вообще, кто такой Васька?       У Элси мечта так-то нихуевая есть, если он сам позабыл: МГИМО, свой лейбл, Штаты и вообще, почему бы им с Кузнецовым в клубе не оттянуться? ***       Макар Андреевич на сына с каждым днем все мрачнее и мрачнее смотрит, будто тот окончательно ебнулся. — И что это? — Отторжение, — заученно повторяет Валя. — Он принять не смог, поэтому делает вид, что ничего и не было. Полное отторжение ситуации. — Чем это грозит? — Все очень плохо, — шепчет она, думая, что Макар все-таки изменился: правильные вопросы задавать научился.       Макар Андреевич об этом не думает, ему бы бабу одну придушить, чтобы в некрологе «сучкой конченной» припечатать. ***       С Лопаткиным они снова лучшие друзья, втроечка по школе шлындраются, под юбки девчонкам и: весна, птички, солнышко, сирень цветет. (Елисей почти согласен, что идиот, раз этого лишить себя хотел). — Училка по биологии вернулась, — спотыкается мимо пробегавший семиклассник и, видя застывшего Королева, пискает: «ебаа-ать, ты же с ней…», тут же убегая. — Он прав, это — ебать, — шепчет Кузнецов сам себе, хлопая его по плечу. Вроде бы дружеский жест, но так и подмывает спросить, с чего такая забота?       Елисей решает, что достаточно вообще в школу походил и с него хватит. Скейт хватает и до полуночи в парке, чтобы только физически заебаться, чтобы не думать и гадать: «Зачем и нахуя вы вернулись, Ярослава Олеговна?» ***       Ярослава Олеговна в жизнь бы не вернулась, но директриса, сквозь зубы и настороженно глядя: «замены нет. До конца года будьте добры!» В школу — с оглядкой, чтобы уж на этот раз ни в кого не впечататься. В класс — с замирающим сердцем.       Одиннадцатый «А» ей на завтра двумя последними уроками ставят, видимо, чтобы совсем жизнь медом не казалось. А то: «Ярослава Олеговна, что-то вы побледнели так, схуднули, что вы, как вы?» Нахуй идите. Нормально всё. Шедеврально. Охуительно. Фак. Фак. Фак. Восемь одиннадцать классов выпустила, а тут — ебанешься. ***       Двух последних уроков в его реальности не существует. Будьте уверены, он оценку через комиссию получит, но с ней в одном помещении? С кем — с ней? Елисей эту женщину знать не знает. На полпути к выходу его Маргаритка перехватывает и практически за шкварник в класс тащит. — Королев, быстро зашел!       Как сторожевая собака в проеме стоит, а он глаз не поднимает, только тень изящную, до боли знакомую, замечает. Тут же себя напряженно-сломанной спичкой чувствует. Дайте огоньку, ребят, совсем что-то хуево. — Ярослава Олеговна, прогульщика получите, совсем охамел! — Спасибо, Маргарита Павловна. Королев, сядь, пожалуйста, — ух ты, какая вы безэмоциональная, ну прям актриса без Оскара! «Королев, давай не здесь, не срывай урок только» — слышится ему.       Послушно за лямку рюкзака хватается, так, что пальцы белеют, и в конец класса плетется, Лопаткина вперёд выталкивая. — Кошмар, — комментирует Маргаритка и с поджатыми губами исчезает за дверью. — Итак, сегодняшняя тема… — Можно выйти? — Как хороший мальчик даже рука-локтевую стойку сделал, все так же глаз не поднимая. — Нельзя, Королев, Маргарита Павловна тебя обратно приведет, — устало в ответ. — Да, Королев, тебе по всем Шекспировским законам — только в окно, — не выдерживает обещания «веди себя нормально, а то нос сломаю» Лопаткин, начиная ржать. — Ласточкой, с третьего этажа.       Двадцать шесть человек чувствуют себя как при просмотре лучшей трагикомедии мира, не скрывая ухмылок.       Ярослава Олеговна, наглотавшаяся фенибута, чувствует себя просто отлично. Ей вообще — параллельно. — Тринадцатый параграф, отвечаем на вопросы. Оценки будет две: за работу на уроке и за ответы. — Так у нас два урока, — замечает Матрешкина, и, блять, лучше молчи. — На втором пишем контрольную за десятый класс, освежаем знания, — не теряется Ярослава Олеговна, абстрагируясь от ехидно-злодейских детей за крышкой ноутбука. — Молодец, Лопаткин, — тяжело вздыхает Елисей, руки на стол складывает и головой в них утыкается. Заебали. — Так держать.       Несдержанный, какой-то трогательный и внутренности пробирающий смешок, ломает его сопротивление, возведенные стены и напускное безразличие.       Ярослава Олеговна смеется тихо и прерывисто, сама от себя такого не ожидала, но прекратить не может. Рот ладонью тонкой прикрывает, и эти звуки беспомощностью полной для всех отражаются.       Парочка с третьей парты на него с осуждением смотрят, «мда, Королев, опять отличился. мы этот год нормально вообще закончим? Козу сбил, под наркотой к завучу ходил, англичанку под отца подложил, с биологичкой в семью не наигрался» — Ярослава Олеговна, вы в норме? — первая отличница класса стреляет взволнованным взглядом. И ладно бы в сторону учительского стола! Так опять же — в него.       Елисей впервые голову выше задирает, чтобы оценить ущерб и масштаб всей трагедии, и смотрит прямо.       И понимает, как проебался, когда взгляд перехватывает, тут же робея, потея, сглатывая сухость и льды свои, тающие, обратно заморозить пытается. Да какая же она все-таки… Яся.       Их схватка (не ради борьбы за правду — она у них у каждого своя, а для понимания: почему бросила? почему ты так за нас держишься?) продолжается несколько минут, когда у Лопаткина совесть совсем теряется, и он вспышку отключить забывает, глаза ему слепя. — Лопаткин, придурок, — шипят девчонки, верящие в «большую, светлую и чтобы на всю жизнь». — Работу делаем, — сухо и надломленно у Ярославы Олеговны выходит, когда она их гляделки прерывает, опять в застывшую фигуру превращаясь. — Тридцать минут до звонка.       Елисей даже тетрадь не открывает, опять головой на сложенные руки падая. Ему бы в тишине/одиночестве подумать, как он в этом во всем снова оказывается. Вместо этого — сидит с ней, между ними два метра, и он душой чувствует эту ее боль припрятанную.       Дура. Не возвращалась бы, свалила — так свали наверняка. Им же лучше вообще не видеться, а не два раза в неделю в кабинете три-на-три! Сама понимает, что у него выдержки не хватит? ***       С горем пополам звонка второго дожидается, чтобы на резком старте первым из кабинета вылететь, пока однокласснички многозначительно переглядываться и в великих экстрасенсов играть будут. В туалет соседний — с матами, проклятиями и шипением, похуже гадюки ядовитой.       Как же не вовремя это все. Он почти остыл. Он почти в себя пришел. Он себя почти нормальным подростком снова ощутил. Почти       Нормальным пацаном почувствовал, а не бесплатно-ламповым приложением, которое вечно носом в возраст тыкают. — Братан, да ладно тебе, — Кузнецов с рюкзаками заваливается следом. — Держи, ты в порыве нежных чувств забыл, Юлька порывалась сама отнести. — Ее только не хватало, — вырывается у Королева, и на мгновение стыд прожигает: ну Матрешкина то тут причем? — А может, наоборот, тебе ее под себя подложить, чтобы лайтово стало? Ну, не трава, конечно, но хоть на часик отпустит. — Кузнецов, ты совсем мудак?       Недо- (и как это понимание спустя время приходит?) -друг усмехается пиздапротивно: «ой, Королев, кому ты чешешь, чай не в монаха превратился. Или у тебя пубертат весь в бальзаковскую бабу вылился?».       Елисей в себя приходит, от одноклассника нахуй отстраняется, чтобы не убить, и прочь из школы. Прочь. Прочь. Прочь. В одном батя прав был, сюда бы священника, чтобы осветил и грехи отпустил. *** Макар Андреевич в ярости.       Его на место ставят, вежливо-издевательское «нет уж, персонал я сама набираю» отвечают и за пределы школьной территории, как буйно-помешенного. — Закончишь обучение на семейном, — рычит он, в сторону безмятежного сына глядит и на понимает, чего ему это безразличие стоит. — Макар, так нельзя, — Валечка под боком увивается, жалобные глазки строит.       Ярослава Олеговна давно бы по шее съездила, чтобы хуйню не нес.       Елисей чертыхается, сквозь зубы беспомощное «да блять» выдыхает, понимая/осознавая, что снова ее на пьедестал возвел. Снова эту партию начал, придурок. — Маргарита Павловна разрешила мне присутствовать на уроках биологии, — добивает отец. Руки на груди складывает, типа не при делах.       Маргаритка походу хочет по популярности дом два обогнать, какие-то гнилые у нее схемы, но батя ведется. — Да сиди ты, — отмахивается он, в комнату стрелой пролетая. — Блять. Заебали. ***       Ярослава воздухом давится, слова приветствия из себя выдавить не может, только улыбку натягивает.       Королевы за последней партой среднего ряда сидят: первый злой до невозможности, второго можно к шизоидам в палату — отсутствует он здесь, причем давно. — Биологический регресс — эволюционное движение, характеризуется сокращением ареала и… — Можно выйти? — у нее глаз дергается, а Лопаткин — никакой.       Нос зажимает, чтобы совсем вслух не заржать. — Ты куда? — влезает какой-то крайне обеспокоенный Макар Андреевич. — Поссать, — невозмутимости Елисея можно памятник ставить: девчонки поголовно краснеют, а Ярослава Олеговна взгляд неодобрительный кидает. Дура. Чтобы ей легче было. — Ты и туда со мной? В одну кабинку не влезем.       Макар Андреевич с достоинством кивает, мол, один сходишь, развеешься, я пока за тебя предмет позубрю. — Юль, составь на доске таблицу рудиментов и атавизмов, — бормочет Ярослава Олеговна, и они как-то одновременно из класса вылетают, друг на друга непонимающе глядя.       Королев в себя первым приходит, из плена этого мучительного выбирается, в карман пиджака лезет нагло и ключом проворачивает два раза. Для надежности.       Отпрыгивает вместе с ней подальше, за талию к себе прижимая. — А ну открыли, быстро! — рев Макара Андреевича здесь фестиваль за пару минут соберет, только этого им еще и не хватило для полноты картины. — Валим, — решает Елисей. — Вот сейчас без твоей хуевой нудятины, просто валим. Васька где? — У Сапрыкиных, — она даже не отстраняется: потерянная и размякшая вся.       У Елисея сердце колотится, из груди выскочить норовит: она из-за него такая. Это он. Химическая реакция и любовь на всю жизнь, ебать. — Ну, вы серьезно?       Валечка как черт из табакерки, со строгим взглядом и поджатыми губами: — Яся! — Это он. — Это я, — решают одновременно и так же смотрят друг на друга.       У него впервые за месяц улыбка на лице прежняя появляется.       Схавали, Ярослава Олеговна? Вы без меня не сможете же, совсем в вакханалию отправитесь. Выкусите, я теперь не отстану.       Она понимает эту двусмысленность и глаза закатывает. — Ключ, — требовательно тянется к их качественному коннекту Валя, а потом и для себя что-то решает. — Машина Макара у спортзала, ключи в зажигании, у вас пять минут. И лучше бы вам не дома сегодня ночевать…       Елисей кивает, серьезный и одобрительный. Выбор бати понимает и принимает, согласен держать подушечку с кольцами и широко лыбиться. Яся фату потащит, чтобы без дела не сидела, а то опять хуйбалы напридумывает. ***       Елисей женщин все еще не понимает.       Живет около года с одной, истерико-нравоучения сносит, глаза к небу возводит, изредка тенотеном закидывается, но не понимает.       Они с батей по букету цветов домой везут, одинаковых и дорогущих, как средняя цена на скейт. Валечка с улыбкой принимает, вся такая святая великомученица, а Яся его — по лбу. — Да что не так? — взрывается сам. — Ты совсем идиот, у меня аллергия! — взрывается она.       Макар Андреевич философски вздыхает, коньяка от души плескает и радуется, что вовремя биологичку сбагрил.       Елисей излюбленным методом всех мужиков пользуется, к себе притягивает и в волосы зарывается носом. «Прости, родной» через секунду слышит, хочет съязвить, но им тогда Валечка точно чем-нибудь втащит. Психолог, начинающий алкаш, ипэшница без доходов, репер на дистанте и Васька. Идиллия, мать его. *** В понедельник утром, стоя у зеркала в ванной комнате, Яся у себя два седых волоса замечает. Елисей морщится, глаза к небу опять возводит и пересчитывает собственные нервные окончания. Еще одного расставания он не выдержит.