Путь из ножей

      Он спит на мне. И подобное хамство повторяется не в первые. Ладно, это не хамство, да и выразился я не совсем корректно. Просто мое вредное сердце настаивает на том, чтобы я ворчал на него. Ни на кого мне ворчать нет нужды, их действия не вызывают во мне ни возмущения, ни противления, ни согласия: надо — сделаю. Но в его адрес я не могу сдержать себя. Он просто бесит. Своим тихим оптимизмом, смирением, волнением, которое я для себя не могу объяснить. Я понимаю, почему волнуются Наташа, Вельт и прочие — у них есть чувство долга, может, крупица дружеского отношения. Я понимаю, почему волнуется Инсин — со мной он теряет выгодного проводника для своего брата, он смотрит меня с утилитарной точки зрения. Но почему обо мне волнуется этот эспер? Он знает меня всего ничего, я ему какого-то глобального и искреннего добра не сделал, да я даже ни разу не стабилизировал его до нормы. Откуда такое искреннее, почти детское сопереживание.       И все же он нагло вновь уснул на мне. С командировки он часто приходит усталым, поэтому несколько раз, пока я оказывал ему поддержку, он случайно падал со стула, засыпая. Я предложил садиться рядом со мной на кровати, пока я провожу поддержку. Так и вышло, что он, со временем расслабляясь, клал мне на здоровое плечо голову и наваливался на меня, мирно засыпая. Не знаю, как можно спать, когда твоя подушка каждые несколько секунд дергается, тяжело и громко дышит. Но он спал, это я слышал по его ровному дыханию и весу, который приходился на меня.       Пока он спал, я, прерывая время от времени поддержку, пытался помочь ему. Процесс шел медленно, лучше было бы, наверное, несколько раз переспать с ним. Но ни желания, ни сил на это я в себе не ощущал. Мой уровень энергии до сих пор был крайне низок, никакие медикаментозные средства не помогли мне, ни один сеанс с врачами и учеными. Поэтому большую часть дня я или лежал расслабленным апатичным бревном, или спал, потому что для всего остального у меня было ужасное самочувствие. Вообще удивляюсь, как я умудрился так долго в таком состоянии проработать проводником. Еще и делая вид, что мне хорошо.       Даже эта поддержка в неполную силу для меня трудна теперь. Я оказываю ее, хотя Наташа и Вельт к ней относятся неоднозначно. Вельт даже один раз категорично пробовал мне запретить это, считая, что это и мешает процессу лечения. Но я все равно оказывал ее из какого-то упрямства. А Вельт так и не сделал ничего для своего запрета, все же он и сам эспер, он боится, что Блэйд впадет в безумие. Он и так уже упустил мою беду, допустить новую для него будет катастрофой.       Я выпустил ненадолго руку Блэйда, чтобы перевести дух. Иначе я бы, пожалуй, в обморок рухнул бы, если бы продолжил поддержку. Как у меня болит голова и каждая клетка тела от этого. Но анальгетики мне почти не дают теперь. Как только плечо пошло в направлении выздоровления и перестало ныть, я остался без обезболивающих. У меня не было к ним зависимости, я специально выбирал «безопасные» анальгетики, но мою печень и почки они покрушили. Мне с опаской даже давали лекарства, которые могли бы улучшить мое энергетическое состояние. И все же во мне была как будто какая-то дыра, через которую энергия выливалась, не могла накапливаться.       Я перевел взгляд на мирно сопящего Блэйда. Все же не могу не гордиться собой, ему стало лучше. Да, до нормы было еще, как до родины Наташи пешком, но и его глаза стали менее глубокого карего оттенка, и потливость с бледностью почти пропали. Наверное, еще пара недель такой незамысловатой поддержки, и я смогу довести его цвет глаз хотя бы до золотистого, а оттуда, если не будет командировок и масштабных происшествий, до его родного голубого. Странно, но я хочу увидеть этот цвет, мне интересно, насколько он отличается от оттенка его брата.       Интересно, что тогда будет чувствовать этот эспер, как он изменится. Ведь, если я правильно понимаю, он чуть ли ни с детства не получал спокойную, ненасильственную поддержку. И никогда не доходил до стабильного состояния. Это не жизнь, а мучение. Уж я-то понимаю. Наверное, если я смогу привести его энергию в порядок, то это будет все равно что, если бы Сизиф смог закатить свой камень на гору в последний раз, после чего он не скатился бы к подножию.       Я взялся за его ладонь вновь, но не успел начать поддержку. Он сжал мою руку так сильно, что суставы ладони полезли один на другой. Я завозился, силясь второй рукой разжать его хватку, замычал. Он не реагировал, продолжал смотреть свой сон, а, скорее всего, кошмар.       Я сильно толкнул его. Блэйд рванулся вперед, помотал головой в поисках кого-то и поник. Я озлобленно растирал руку, чувствуя, как в ней что-то пульсирует. Немного тревожная мысль, что он мог мне что-то вывихнуть или вовсе сломать, против моего желания укреплялась во мне.       — Неужели кошмар? — я против воли выдавил это саркастически.       Блэйд вздрогнул, он словно вовсе забыл, что я тут. С испугом он повернулся ко мне, увидел, как я растираю покрасневшее запястье, и подполз ближе. Осторожно, словно пытался взять в руки бабочку, он придвинул свои ладони к моей, но я одернул ее.       — Да все со мной в порядке, — я и правда уже в этом убедился.       Блэйд немного виновато улыбнулся и хотел отодвинуться дальше, но я удержал его. Вообще мне хотелось посмотреть на цвет глаз его радужки, но этот виноватый и усталый взгляд я уже не мог игнорировать. Я все же человек.       — Расслабьтесь, никого же не убили, — я хотел отшутиться, но он вздрогнул. Боюсь спросить, кто же в его кошмаре так умер, что смог удивить, ужаснуть умелого эспера. — Можете рассказать, если вам станет лучше, о том, что вам снилось. В мою работу тоже входит подобное, поэтому я могу гарантировать, что по проводниковской этике все, что вы скажете мне здесь, останется между нами.       Я взял его вновь, но на этот раз за запястье. Все же, если он вновь задремлет и ему приснится кошмар, я, глядишь, и без руки остаться могу.       — Это секрет, если честно. Но вы все же мой личный проводник, — он сомневался, но было видно, что он хочет сгрузить с души этот кошмар. — Наверное, брат не будет сердиться, если я расскажу.       Его брат точно может не бояться. Не думаю, что в таком состоянии во время поддержки я запомню много.       — Вы знаете, у меня три способности. Причем все три основные, не второстепенные или дополнительные. Разумеется такое естественным способом выйти не может. Обычно у эсперов в лучшем случае две основных способности. В детстве у меня было так же. Две способности: ментальная дезориентация и манипуляция воздухом — это мои способности. Манипуляция кровью принадлежала моему брату. Так уж вышло, что мы с ним попали в программу, целью которой было выведение эспера с тремя способностями. Наши посредственные родители, как говорит брат, мечтали остаться в истории родителями особенных детей. Было несколько подопытных групп. Насколько я знаю, в некоторых пытались пробудить третью способность страхом или непригодными для жизни условиями, в некоторых — создать из одной основной способности эспера-ребенка несколько ответвлений способности, тренируя способность. В нашей группе пошли дальше — от одного эспера передавали способность другому. Это делали разными способами, опровергая разные теории. Наша подопытная группа каждые несколько месяцев становилась все меньше и меньше, а удачного образца так и не удалось получить. И вот очередь дошла до нас с Инсином. Не знаю почему с нами все получилось. Может, из-за того, что мы были братьями, может, из-за того, что способность Инсина напрямую была связана с кровью, через которую и пытались перетащить его способность. Но его способность не только прижилась во мне, но этот процесс не убил нас с ним. Брат остался без способности, самым обычным человеком, а я стал единственным успешным образцом — эспером с тремя основными способностями. Но за все надо платить свою цену. Вскоре выяснилось, что я не могу получать поддержку. Ни один проводник не подходил мне. Меня насильно заставляли принимать помощь, терпя боль. В один день я убил очередного проводника, который пришел ко мне. Это вышло против моей воли, я не хотел этого. Но они не остановились даже после этого. Только Инсин был на моей стороне и заботился обо мне. Он был ни к чему им, разве что доказательством факта передачи. Но если бы они пришли за его смертью, то я бы не пощадил их. До десяти лет мы пробыли в том месте, а потом в массы как-то просочилось то, что делалось за теми закрытыми дверями. Тех, кого еще можно было спасти и влить в общество, спасли. Меня посчитали довольно перспективным для работы эспером. Идти нам было некуда, уж точно не к родителям, которые оставили нас в том месте. Так я стал эспером в десять лет, а Инсин получил образование и стал моим менеджером спустя несколько лет.       Я сам не понял, как в один момент прекратил оказывать поддержку. С изумлением я слушал его рассказ. Если бы он шел не из уст Блэйда, а кого-то другого, то я не поверил бы ни слову, потому что это звучало, как сюжет фантастического романа. Если бы это рассказывал кто-то другой, то я скептически смотрел бы и ждал, когда же он наконец скажет, что все это байка и шутка. Но нет, Блэйд не шутил никогда.       То, что Инсин и люди из СМИ, шутя, называли даром божьим, новым витком эволюции человека в борьбе с иномирцами, на самом деле было проклятьем, жестокостью целой группы людей. Он просто жертва чужой алчности.       Теперь я иначе смотрю и на Инсина. Может, страдал он меньше, но всю жизнь видел страдания старшего брата. Поэтому он так печется о нем сейчас, поэтому он смотрит на меня так. Эта жадность и цепкость в мой адрес — просто страх, что Блэйд вновь попадет в этот круг страданий. У них нет никого в этом мире кроме друг друга, кому можно было бы доверять, поэтому в Инсине чувствуется некоторая хищность, настороженность, хотя он мастерски прикрывает это улыбкой и сопереживанием.       Теперь понятно, почему Блэйд так лаконичен и неразговорчив. Это опять же недоверие ко всем и просто нежелание заводить знакомства. Когда дети вокруг тебя уходят и не возвращаются один за другим, когда взрослые не дарят ничего кроме мучений — разговаривать не с кем, ни с кем и не хочется говорить. Только брат.       Мне стало стыдно, неловко и искренне жаль этого человека, который спокойно рассказывал то, что и жизнью не назовешь. Я вел себя по-скотски с ним, я прикрывался им в своих меркантильных целях, я пытался умереть, даже не понимая, насколько я был важен для него. Насколько тяжелым испытанием могла бы стать для него очередная смерть. Убивали детей рядом с ним, убивал он сам не по своей воле, испытывая чувство вины, умирали эсперы рядом с ним. И хотел умереть я. Прямо у него на глазах бросился навстречу смерти.       Я впервые по-настоящему задумался, насколько эгоистично я поступил по отношению к окружающим, попытавшись умереть. Сампо до сих пор винит себя в смерти Келуса, а тут и я бы пошел следом, Вельт и Наташа, которые переживают о нас, как о своих детях, которые схоронили не одного своего коллегу, многие мои коллеги и знакомые. Я знаю, жить надо не ради кого-то, ради себя. Но как жестоко, как эгоистично я хотел поступить, не задумываясь ни на мгновение на самом деле, что моя смерть могла значить для каждого из них, какие воспоминания всколыхнуть в них.       В груди защемило. Так резко и неожиданно, что мне показалось, что этого ощущения в ней не было уже очень давно. Что этот человек делает со мной? Почему я только сейчас подумал о том, какую ошибку едва не совершил?       — Господин, вам нехорошо? — Блэйд засуетился, напугался.       Я крепче сжал его руку и начал поддержку, отвернулся от него.       — Ничего со мной не происходит, — я словно упрямо пытался убедить себя, что ничего во мне не изменилось в эти минуты. Как сложно, как сложен конфликт между ощущением предательства Келуса и тем тихим счастьем от этого чувства печали, сочувствия внутри.       — Господин, простите, я не хотел вас напугать этим рассказом. Поверьте, я уже полгода никого не убивал, кроме иномирцев. Вас ни за что не убью! — он волновался все больше, неверно трактуя мои действия.       — Ой, да замолчите вы или нет?! — я повернулся и рукой закрыл ему рот.       Блэйд удивленно замер, даже перестал дышать. Я застыл на несколько мгновений, а потом почувствовал, как меня бросает в краску. Чужому человеку вот так буквально закрыть рот!       Я отнял руку.       — Извините, — я провел по лбу ладонью, словно мой позор можно было смыть так. — Я не должен был быть грубым. Я вас не боюсь, я понимаю, почему вы убивали.       Блэйд расслабился, но посматривал на меня все еще робко.       Меня снова начало потрясывать от боли поддержки. С удивлением я только сейчас заметил эту боль. Я даже не знал, была ли она все то время, пока я переваривал в себе его рассказ и проявлял грубость, и я просто ее не замечал, или ее и правда не было.       В любом случае я разжал руки. На сегодня поддержки уже хватит.