Для души.

У Хонджуна тёплая комната. В ней всегда пахнет чаем и книгами, иногда ещё звёздами. Родители его сюда никогда не заходят, считают сына и его местечко не от мира сего. Под потолком здесь слегка пыльная пластиковая зелень, но о ней следует говорить лишь ночью, ведь лишь тогда она подсвечивается тусклыми оранжевыми огоньками гирлянд. Они свисают из углов и держат на себе прищепки с немногочисленными фотографиями. На стене живёт самодельный ловец снов с пёрышками и бусинками-звёздами. Своим воображаемым светом они озаряют подушку, но, к сожалению, не мысли. Джун изредка читает, зарываясь головой в белую наволочку и роняя на неё свои выкрашенные в ядерно-синий волосы, иногда чёркает в специальных тетрадках какие-то символы и называет это музыкой. Днём слушает пение птиц и певцов в наушниках и шелест розового куста в саду под окном. Сидя на подоконнике, ловит лицом солнечных зайчиков. Яркие лучики пробегают по щекам, скрываются за листочками розы, а появляясь вновь, играются с ресницами, прячутся в них и заставляют зажмуриться. Здесь часто кипит чайник на прикроватной тумбочке. Рядом, на ней и под ней постоянно валяются пустые пластинки из-под каких-то таблеток. Кровати хоть и нет, но есть разложенный жёсткий диван. И этого хватает, чтобы смотреть в потолок, думать много, запутанно и в крайнем случае спать. Чистого воздуха тут тоже нет, дышать приходится чайным паром. Он часто жуёт цепочку со своей шеи, яростно ненавидя вкус металла, и размазывает записки с красивым почерком по больным губам, с самой нежной любовью вспоминая чужие касания. Он сохранил каждую и перечитывает. С трепетом пробегает взглядом по строчке «Можно зайти к тебе сегодня?» в конце каждой из них снова и снова. Сонхва всегда находит нужные слова. Но у Джуна сердце каждый раз сжимается и крошится на живом «я волнуюсь». Со слабой улыбкой он думает о том, как старший так хорошо его чувствует. В самый нужный момент, даже сидя на занятии в университете, аккуратно придвинет к нему сложенный листок бумаги. Хонджун его развернёт, прочитает, вздохнёт. Лихорадочно кивнёт, глядя на Хва щенячьими глазами, почти отчаянно, потому что тот – буквально единственный. Хонджун впитывает в себя мир, но только тот, что обхватывается текстами энциклопедий и попадает в поле зрения из окна. Дальше он никогда не уходит (разве что в университет, но никогда не смотрит по сторонам), не хочет. В своей комнате он устроил чайную лавку для своей души – на полках миллионы душистых коробок и баночек. Ароматами пропиталось всё, даже сам Хонджун. На любителя, конечно, но для Сонхва у него в шкафу всегда припасена вторая кружка. А он всегда с улыбкой ворует чайные пакетики с полки, и вдвоём они никогда не разговаривают о том, что в записках. Джун этого не любит, и Сонхва это знает. Они лишь общаются о пустом, зажигают ночью свечи и рассматривают засушенные младшим гербарии между страниц альбомов со старыми рисунками. – Я люблю тебя, знаешь? – Хва обнимает его сзади, сидя вместе с ним на грубой постели, пока Хонджун листает странички с загнутыми уголками. Он вынимает альбом из чужих рук, поднимает растянутый свитер и цепляет его за ключицы. Джун всегда носит старый тёмно-зелёный свитер, большой и дырявый, с распущенными петельками и когда-то слегка подпаленный зажигалкой снизу, повидавший виды. Он запомнил вечера под гитару старшего брата (ему он раньше и принадлежал, а Хонджун теперь не помнит и его черт лица), редкие украденные у отца сигареты в попытках затуманить душевную боль, древние книги, которые на него ронялись из рук нового хозяина, ненароком уснувшего, провалившегося глубоко-глубоко на полуслове. Сонхва проводит рукой по хребту, чувствует позвонки под пальцами и горько вздыхает, утыкаясь в спину Джуна лбом, чувствует его тихое сердцебиение. Младший понимает, хмурится и прижимает колени к груди, пряча в них лицо. – Не надо так, ладно? – тёплые руки Сонхва мягко скользят под рёбрами, проходясь по огрубевшим шрамам. – Я тебя тоже люблю, – словно осекает его Хонджун, но на самом деле, просто отвечает с задержкой. – Прошу. Они о таком не разговаривают, но он почувствовал, что прямо сейчас нужно. Просто попросить. Он невесомо целует в лопатку, в плечо со слабо выпирающей косточкой, в шею. По рукам Хонджуна бегут мурашки, но он молчит. Хва совсем любовный. Он ругается про себя, ощущая ядовитый табачный оттенок в запахе свитера, и по коже вязко и безмолвно мажет губами всё то, что его рукой написано в каждой записке. – Сонхва… – Просто пожалуйста. Он напишет ему ещё миллионы записок, лишь бы Хонджун больше не делал ничего из того, что уже успел сделать и о чём успел подумать. Тот ничего не говорит, но чувствует, как мучительно что-то давит в груди. Оно выползает наружу со слезами в следующую секунду, и поэтому он точно не поднимет сегодня глаз. Хва целует его снова. – Ты знаешь всё, – голос Сонхва убаюкивает. Он ведёт пальцами по истерзанным предплечьям Хонджуна, и разбивая, и залечивая, – Ты помнишь всё, что я говорил. Джун знает и помнит. Он даже задумался, что, может быть, стоит попробовать. Он знает, что Сонхва не осудит даже за слёзы. Успокоившись немного, он повернётся к любви лицом, прижмётся. Сонхва напишет ему ещё миллионы записок, умудрится найти самые подходящие, самые целебные слова. Вслух больше не скажет ни слова, потому Хонджун этого не любит, и он это знает. Он выпьет с ним чаю, рассмотрит гербарии, поцелует, всё что угодно. Он просто боится его потерять. Благодаря ему Хонджун даже готов попробовать. Он просто любит его бесконечно.