Любовь - волшебная страна, ведь только в ней бывает счастье...

Джеймс проехал Змеиный холм, окрестности Кимтона, до Пемберли оставалось не больше пяти минут шагом. Ему удалось закончить все дела на три дня раньше, и он решил сделать сюрприз Эйрин и Роберту. Предвкушая их радость от нежданной встречи, он улыбался. Вот и знакомая липовая аллея. Джеймс дал знак кучеру остановить лошадей. Вышел из экипажа и пошёл пешком, полной грудью вдыхая свежий аромат влажной от недавнего дождя осенней листвы. Кончался сентябрь, хотя погода оставалась летней, на деревьях и кустарниках кой-где появились золотые вкрапления. Милая Эйрин! За две недели отсутствия он страшно соскучился по ней. Всю дорогу представлял, что будет ночью делать с ней в спальне. Как же она прекрасна! Шёлковая нежная кожа, огромные глаза смотрят на него так доверчиво, так нежно! Розовые пухлые щёчки и губки, светлые, чуть вьющиеся волосы, роскошная грудь и лебединая шея. Джеймс ускорил шаг. Вот и ворота замка. Как же хорошо после пыльных улиц Лондона вновь оказаться дома в окружении высоких деревьев старинного парка. Он быстро шёл по аллее, вдруг совсем рядом услышал рассерженный женский голос. Женщина говорила чрезвычайно раздраженным тоном, почти визжала. Джеймс аж поморщился, в первые мгновения он даже не понял, что это Эйрин — настолько непохоже было то, что он сейчас услышал, на обычный тон его жены — мягкий и ласковый. — Дрянной мальчишка! Я научу тебя послушанию! Как ты посмел кататься здесь — среди моих цветов! Ты помял один куст, негодяй! Джеймс был настолько ошарашен услышанным, что остановился и встал, как вкопанный. Он стоял и слушал на соседней аллее, за стеной из высоких кустов боярышника, а Эйрин продолжала отчитывать невидимого хулигана. — Я заставлю вас самих пересаживать эти бедные цветочки, поливать и окапывать их. Ещё один такой случай, и тебя отправят в школу для негодных детей в Блоуберри, мерзкий мальчишка! А твою тупую гувернантку вообще на панель — там таким дурам самое место! В этот момент Джеймс услышал торопливые шаги, кто-то бежал по дорожке. Он узнал взволнованный голос мисс Морстен. — Извините, миссис Дарси, что случилось? — Ты совсем забыла свои обязанности, вот что случилось! Где ты шлялась, глупая девка?! Твой воспитанник помял куст моих любимых роз! Учти, еще один такой случай, и ты вылетишь отсюда с волчим билетом. Я вычту из твоей зарплаты стоимость этого растения и работы садовника, заставлю тебя работать на этом газоне каждый день. Джеймс выглянул из-за дерева и увидел всех троих: Эйрин — высокая и величественная, в роскошном нежно-розовом платье, гордо подбоченясь, возвышалась над двумя маленькими человечками, которые сгорбишись стояли перед ней. У него болезненно сжалось сердце, когда он увидел взгляд Роберта, полный горьких слёз. Рядом с ним на булыжниках валялся маленький самокат — на нём он видимо и въехал в тот злополучный куст. Он никогда ещё не видел своего сына таким жалким и униженным. Тот смотрел на Эйрин отчаянными, умоляющими глазами. Джеймс перевел взгляд на мисс Морстен. Выражение её лица точно соответствовало выражению личика мальчика. Кажется, за толстыми линзами очков тоже блестели слёзы. Вся её нелепая маленькая фигурка выражала смирение и покорность своей участи. Эйрин между тем смотрела на них властно и презрительно, насмешливая ухмылка чуть тронула её губки. — Простите, пожалуйста, простите меня, миссис Дарси! Это только моя вина! Я не уследила, Роберт еще не научился управляться с этой штукой, а я не научила его. Не ругайте его, пожалуйста! Он никогда больше не придёт на аллеи парка, будет кататься только на заднем дворе. Я всё исправлю, я оплачу весь ущерб, буду каждый день ходить помогать садовнику ухаживать за розами. — Посмотрим. Ты начнёшь делать это немедленно. Останься и убери за ним, полей все кусты, принеси торфа и положи под каждый. Я лично проверю. Вместо пятидесяти фунтов, ты получишь под расчет тридцать — пожалуй, и этого для тебя много. Мисс Морстен только горестно кивала, а Роберт, стоя рядом, с жалостью смотрел на свою учительницу. — Я помогу мисс Морстен, разрешите мне помочь, пожалуйста?! — с надеждой спросил он Эйрин. — Нет, глупый мальчишка, тебе будет хороший урок, когда за твоё хулиганство будут отвечать другие люди. Ты пойдёшь в класс и будешь учить неправильные глаголы, а Джон проследит, чтобы ты сидел там смирно. Джеймс не выдержал и вышел к ним из-за дерева. Его появление оказало странный эффект. Все смотрели на него с удивлением, но ни в одних глазах он не заметил радости. Скорее они выглядели так, будто увидели сейчас привидение. Эйрин, как ему показалось, смутилась, но лишь на секунду. На её устах расцвела приветливая улыбка, а выражение лица мгновенно сменилось: только что он видел грозно нахмуренные брови и сверкающие гневом глаза, теперь это был ангельский лик — мягкий, чуть растерянный взгляд, милая улыбка. — О, дорогой, ты вернулся! Какое счастье! Мы ждали тебя не раньше субботы. Наверное, с дороги ты жутко голоден. На обед грибной жульен с овощным рагу, но я сейчас же велю повару приготовить бифштексы из телятины. А к вечеру он запечёт утку с яблоками. — Что у вас здесь случилось? Почему ты кричала на Роберта? — не здороваясь, спросил её Джеймс. Он не обнял её, будто и не заметив кокетливо подставленную для поцелуя щёчку. Перед его мысленным взором всё ещё стояли глаза сына — настолько жалким и потерянным он выглядел. Когда Джеймс подошел к нему, поднял на руки и поцеловал, Роберт немного успокоился, просто дулся — смотрел не по детски серьёзно и промолчал в ответ на его приветствие — будто воды в рот набрал, почему-то он часто стал так делать в последний год. — О, Джеймс, не волнуйся, просто Роберт сломал на своём самокате несколько кустиков, мисс Морстен занималась где-то своими делами и совсем забросила бедного мальчика. Я конечно понимаю, что она с ним с самого раннего детства, он привязан к ней, но это не повод начинать халатно относиться к своим обязанностям. — Ты слишком громко и зло отчитывала его, тебе не кажется? — Прости, любимый, эти кусты редчайших черных и желтых роз привезла мне миссис Доусон, они из Голландии, на всю Англию их штук пятьдесят, десять из которых по большой дружбе она уступила мне. Я надеялась развести их позже, устроить питомник. Очень расстроилась, извини. Знаешь, у Энтони сегодня болело горлышко, мы не спали с ним всю ночь, одни огрочения. Возможно, у меня это от недосыпа и волнения, я срываюсь сегодня на всех подряд. Эйрин снова улыбнулась — на этот раз виноватой улыбкой, нежно и лукаво глядя на него из-под полуопущенных густых ресниц. Её взгляд обещал так много! Возможно, и вправду, она перенервничала из-за Энтони, не спала всю ночь. Джеймс немного расслабился и позволил супруге взять себя под руку. Теперь они шли вдвоем, Роберт с маленькой гувернанткой быстрым шагом, почти бегом, унеслись далеко вперёд. Ирэн томно изогнулась и прижалась к Джеймсу, склонила свою головку ему на плечо. Он постепенно отходил от раздражения. Близось желанной женщины начинала оказывать на него своё действие. После обеда он зашёл в детскую. Нянечка сидела возле кроватки, тихонько качая её. Кажется, она задремала, не прекращая совершать привычные ритмичные движения. Джеймс тихонько тронул её за плечо: — Привет, Дженни, как чувствует себя Энтони? — Хорошо, сэр. Он покушал недавно и заснул. — Как его горлышко? — В порядке. — Разве у него не болело горло вчера? — Вроде бы нет. — Миссис Дарси говорила, что всю ночь не спала из-за его болезни. Вдруг няня как-то испуганно округлила глаза и тут же торопливо закивала: — Ой, и верно, простите, мистер Дарси. Совсем глупая стала, запамятовала. Просто сейчас уже всё хорошо, утром он успокоился и хорошо поел, я и обрадовалась. Выздоровел, значит, малыш. Это вчера плохо было. Наверное простыл на прогулке, мы испугались. Или сны ему плохие снились. Миссис Дарси не выходила из детской всю ночь, конечно! В этот момент в комнату вошла Эйрин. Нянечка устремила на неё подобострастный взгляд и тут же встала, не переставая качать колыбель с младенцем. Она смотрела на госпожу с учтивой улыбкой, с выражением: чего изволите? Буквально ела глазами. Эйрин, одетая в шёлковый китайский халат нежнейшего оттенка топленых сливок, плавно прошла к кроватке сына. — Ну как он, Дженни? Больше не плачет, бедняжка? — спросила она ласковым шепотом. — О нет, госпожа, покушал хорошо и спит спокойно. — Ты давала ему микстуру, прописанную мистером Брауном? — Да, дала. — Вот и славно. Если что, сразу скажи мне. — Слушаюсь, мэм! Нянечка вытянулась во фрунт. Эйрин повернулась к мужу с нежнейшей улыбкой. — Дорогой, Энтони пока спит, может быть, расскажешь мне пока, как там дела у Мэтлоков? Дороти уже выезжает? Майкл вернулся домой? Она взяла супруга под руку, и он ощутил аромат розовой воды, идущий от неё. Запахи, идущие от Эйрин, всегда действовали на Джеймса возбуждающе. Он и сам не заметил, как они оказались возле дверей спальни. Эйрин в этот момент томно вздохнула и прикрыла глаза. — Ах, ты не мог бы проводить меня, любимый, я с ног валюсь от усталости. Джеймс подхватил жену, она и верно почти упала в его объятья. Он взял её на руки, её белая грудь показалась в вырезе распахнувшегося халатика. Она опустила головку ему на плечо. Он уже сходил с ума от подступающего желания. Джеймс наклонился и поцеловал эту нежную шейку. Эйрин снова издала томный вздох. Боже, как он хочет её! К Роберту он собирался зайти, но так и не попал в тот день. Эйрин не отпускала его от себя. Они провели в спальне остаток дня и ночь. Словно повторялся их медовый месяц. Вернулись все сладостные воспоминания. Джеймс забыл обо всём на свете. Только на следующий день он вспомнил о Роберте. Первая мысль, как он только проснулся, была о нём. Словно болезненный толчок в грудь разбудил его. Почему-то утром всё вернулось, с неожиданной ясностью и болью: он снова видел искаженное жалобной гримасой личико, испуганный взгляд, слёзы. Он и представить не мог, что его сын — наследник рода Дарси может выглядеть настолько жалко. Такого не должно быть. Нужно немедленно поговорить с ними обоими. Он оглянулся на жену: Эйрин спала, уютно свернувшись калачиком, в мягком розовом пеньюаре, россыпь золотистых волос раскинулась по её плечам и подушке. Как всегда очаровательна, просто неотразима. У него в голове по прежнему не укладывалось, как мог этот ангел во плоти так себя вести вчера: она никогда раньше не повышала тон, всегда говорила тихо, чуть слышно, с легкой улыбкой. Вот она улыбнулась и будто промурлыкала что-то во сне, повернулась на спину и раскинулась на подушках, обнажилась часть роскошной груди. Джеймс отвернулся, сдерживая возбуждение. Нет, хватит. Он решил отправиться к сыну. У порога детской он остановился, услышав оттуда голоса. Бесшумно приоткрыв дверь, он увидел такую картину: гувернантка сидела на тахте совсем близко с его сыном, приобняв его, их головы почти соприкасались. Они читали какую-то книжку с картинками. Ему показалось, что она целует его в макушку! Джеймс даже сморгнул, чтобы убедиться, что ему не мерещится. Видимо, всё-таки померещилось: мисс Морстен просто наклонилась, чтобы разглядеть, что там написано, и случайно коснулась волос мальчика. Когда до них дошло, что кто-то ещё есть в комнате, оба сразу резко отодвинулись друг от друга. Джеймсу это не понравилось: они напомнили ему двух заговорщиков, скрывающих какую-то тайну. Он громко откашлялся, чтобы обозначить своё присутствие, и в общем, не зная с чего начать. — Доброе утро, мисс Морстен, здравствуй, сынок! Как дела, Роберт? Что изучаете на этот раз? — Сказки Шарля Перро на французском. — О, и как твои успехи? — Я прочёл сегодня одну сказку. Зато большую. — Молодец! Вы ещё не завтракали сегодня? — Нет. — С самого утра за учёбу? Похвально. Я, собственно, пришёл пригласить вас в столовую. Сначала, думаю, стоит подкрепиться. Я велел приготовить для тебя взбитых сливок с черникой. Мисс Морстен, надеюсь, присоединится к нам. Они вместе спустились вниз, в столовой они оказались первыми. Эйрин еще спала. На столе стояло несколько соблазнительных блюд, которые Джеймс велел приготовить сегодня. Он решил устроить маленький праздник Роберту по случаю своего приезда: кроме взбитых сливок, повар приготовил несколько видов пирожных с кремом, тут же стояли вазочки с вареньем нескольких сортов, в плетёных корзиночках лежали румяные пирожки, здесь же в хрустальных чашах были ягодный мусс и зефир. Джеймс привёз апельсины и лимоны из Лондона, до своего урожая в оранжерее ждать ещё долго. Роберт накинулся на сладости. Гувернантка смотрела на его пир с явным неодобрением. Джеймс перехватил её взгляд. — Вы чем-то недовольны, мисс Морстен? — Нет, что вы, сэр, — она потупила взор. — Я вижу, что вам что-то не нравится. Скажите, что? Я требую! — У Роберта может высыпать крапивница, если он съест слишком много сладкого. Потом долго не проходит. Приходится месяц сидеть на диете. — Откуда вы знаете, что это бывает от сладкого? — Так сказал мистер Браун. Он велел ему не есть в день больше одного пирожного или одной вазочки взбитых с сахаром сливок. Джеймс растеренно смотрел на неё. Почему он ни разу не слышал об этом? — Почему вы не сказали мне об этом раньше? — Вы никогда не спрашивали, сэр. Это первый раз, когда вы сами решили накормить Роберта, обычно я говорю Жаку на кухне, что он хочет сегодня, последнее время мы ели в детской, нам носили туда. — Роберт, ты слышал? Тебе, оказывается, нельзя всё это есть. Роберт с видимым неудовольствием отложил пирожное. Он успел съесть уже три штуки. — Ладно, надеюсь, последствия окажутся не слишком страшными. Я ведь хотел поговорить с вами о вчерашнем. Они оба, как по команде, нахмурились. Второй раз Джеймс поймал себя на мысли, что их лица снова точь в точь копируют эмоции друг друга. Сейчас они смотрели на него настороженными взглядами, в один миг ставшими колючими. Куда делась недавняя радость мальчика? — Роберт, пойдём ко мне в кабинет. Чуть погодя я позову вас, мисс Морстен. — Итак, расскажи мне всё как было, сынок. Почему Эйрин кричала на вас? Роберт опустил голову, некоторое время молчал, будто не решаясь сказать. — Прости меня, папа. Это я виноват во всём! Пожалуйста, не выгоняй мисс Морстен. Только не выгоняй её! Я сделаю всё, что нужно, выучу всё, вообще никогда не поеду больше на самокате, она ни в чём не виновата, пожалуйста! Джеймса поразил его жалобный тон, неподдельное волнение звучало в голосе мальчика. — Это мисс Морстен просила тебя так сказать? Роберт посмотрел на него с удивлением, потом отчаянно замотал головой: — Нет! Я сам! — Почему ты так волнуешься за неё? — Мне будет плохо без неё, папа, пожалуйста! Только не разрешай ей выгнать мисс Морстен! — у Роберта в глазах показались слёзы. Мальчик снова плакал. Видимо, он считал угрозу увольнения своей учительницы вполне реальной и боялся этого больше всего на свете. Его бедный малыш всей душой привязался к своей первой учительнице, проводившей с ним все дни напролет с двух с небольшим лет вот уже шестой год подряд. Джеймс сам с трудом сдерживал слезы, подступивший ком в горле мешал ему говорить. Роберт не помнил свою маму, он потерял ее в шесть месяцев. Джулия до последнего дня навещала его в детской, чувствовала, что уйдёт, лила рядом с колыбелькой горькие слёзы. Слава Богу, не заразила, старалась не кашлять в его присутствии, выходила на это время. Конечно, его бедный мальчик искренне полюбил ту женщину, что была рядом с ним все его сознательные годы. Может и неравноценная замена матери, но если другой рядом не было? Достойна ли она его любви? Как сама она относится к мальчику? Не слишком ли горячи его чувства? Ребенка так легко привязать к себе и воспользоваться его искренней любовью. Он отбросил нехорошие мысли. За эти годы он не замечал в поведении мисс Морстен никакого злого умысла, ни капли корысти. Старая дева, скромная, аккуратная и педантичная, она всегда старательно относилась ко своим обязанностям. И Роберт показывал отличные успехи в учёбе под ее началом. Все-таки надо поговорить с ней обо всём. Сегодня и начнём. — Что ты, Роберт! Я и не собирался увольнять мисс Морстен. Даже если бы ты помял не один куст, а все десять. Можешь быть спокойным. И жалованье я ей заплачу в полном объеме, не переживай. Эйрин немного вспылила, она слишком устала, не выспалась, извините её. Роберт молча, недоверчиво сверлил его взглядом. На его лице снова появилось колючее, замкнутое выражение. Всякий раз, когда разговор заходил об Эйрин, он замыкался в себе и смотрел на отца так. Из него слова не вытянешь. Полтора года Джеймс женат, Энтони уже полгода. За это время Роберт сильно изменился. Сначала Джеймс думал, что Эйрин удастся завоевать сердце мальчика. Она и старалась: дарила ему игрушки, книги, пыталась общаться. Но Роберт, поначалу, казалось, встретивший невесту отца с доверчивой радостью, почему-то всё больше отдалялся от неё. Эйрин несколько раз жаловалась Джеймсу, что его сын не хочет с ней разговаривать, как она ни пытается ему понравиться. Какое-то взаимное отторжение. Его ребенок не принял новую жену отца, она не смогла стать для него доброй матерью и, судя по вчерашней сцене в парке, выступает теперь в роли злой мачехи. Почему так происходит, и что с этим делать? Это ответная реакция Эйрин на нелюбовь чужого ребенка, отказавшегося принять её, или же она сама спровоцировала подобное к себе отношение? Джеймс проводил сына в детскую, мисс Морстен сидела там, застыв, как истукан, аккуратно сложив свои маленькие ручки на коленях. Она была похожа на китайскую куклу, ждущую своего хозяина. Когда они с Робертом вошли туда, Джеймс поймал на её лице радостную улыбку, ставшую лишь слабым отражением улыбки мальчика, осветившей, казалось, всю комнату. Роберт, забывшись, сразу бросился к ней, но потом, оглянувшись на отца, замедлил шаг. Он медленно подошёл и сел рядом с ней на некотором расстоянии. Джеймс вдруг поймал себя на мысли, что совсем не задумывался о том, чем живёт его сын. Особенно в последние два года, с тех пор, как встретил Эйрин. Настолько был поглощён своими эмоциями, своим новым счастьем. А всё это время его родная кровь — его ребенок проводил здесь — в одной комнатке, рядом с этой маленькой женщиной в очках, на этом маленьком диванчике. Здесь, по сути, прошла вся жизнь его сына, которой он так мало интересовался. Через несколько минут они оставили Роберта в одиночестве писать упражнения по арифметике. Джеймс пригласил гувернантку в свой кабинет. Пока они шли, он осторожно рассматривал её, следуя за ней по пятам, пропуская ее во все двери. Мисс Морстен выглядела и одевалась так, как и положено выглядеть небогатой провинциальной учительнице: маленькая в сравнении с высоченным хозяином — не выше пяти футов пяти дюймов ростом, худенькая, с пучком темно-русых волос, туго затянутых на затылке и накрытых бесформенным чепцом сероватого цвета, в уродливых очках, закрывающих половину лица. Сквозь толстые стекла очков едва проглядывали серенькие глазки. Личико ее — в общем приятное, очень портила безобразная роговая оправа, из-под неё даже бровей видно не было, а глазки за мутноватыми стеклами казались небольшими и невыразительными. Мисс Морстен всегда носила закрытые, неважно пошитые шерстяные платья темных оттенков — серого, коричневого, черного. Все ее наряды были на один фасон: с тяжелой перелиной, полностью закрывающей грудь и спину, довольно пышными, но бесформенными юбками, длинными объемными рукавами, скрывающими руки. Раньше её внешность никогда не интересовала Джеймса, он её не разглядывал. Только сейчас вдруг проснулся интерес: что его сын нашел в этом нелепом существе, столь невзрачном снаружи? Она ведь и разговаривала довольно скучным тоном. Сколько раз Джеймс наблюдал со стороны их уроки: да он бы, верно, с тоски повесился, окажись он на месте Роберта. Но тому почему-то нравилось сидеть рядом с мисс Морстен, повторять за ней неправильные глаголы. Его сын прекрасно учился, демонстрировал отличные знания и способности к рассуждению. Джеймс всегда оставался доволен, когда экзаменовал его. Мальчик занимался с видимым удовольствием. Нет, менять мисс Морстен на другую учительницу, конечно, не стоит. Еще как минимум два года Роберту предстоит готовиться к поступлению в элитную частную школу при Итоне. Именно туда Джеймс собирался отправить его учиться. — Мисс Морстен, расскажите мне, пожалуйста, что произошло вчера, перед тем как я застал вас в парке за неприятным разговором с моей супругой. Удивительно, но её первая реакция оказалась так похожей на реакцию его сына! Она несколько секунд с неподдельным страхом и тревогой смотрела на него, будто обдумывая что-то. Потом решилась ответить: — Это целиком моя вина, мистер Дарси. Я очень виновата перед миссис Дарси. Я оплачу весь ущерб, всё возмещу. Пожалуйста, не отправляйте Роберта в школу Блоуберри, он слишком мал ещё для школы, года два-три ему нужно поготовиться дома. Вот, вчера я набросала ему программу: то, что надо ещё пройти перед поступлением. Она вдруг достала откуда-то из складок необъятной юбки сложенные вчетверо листки пергаментной бумаги, с двух сторон испещренные мелким убористым почерком, протянула ему. Джеймс удивлённо вертел их в руках. — Пожалуйста, обязательно прочитайте это, мистер Дарси! — вдруг с волнением быстро заговорила гувернантка. — Здесь полный список тем, которые ему необходимо пройти. Я подобрала всю литературу в библиотеке. Вот список. Он сможет заниматься по конспектам, которые я оставлю, когда уйду. Новый учитель, он всё поймёт, даже… — Куда это вы собрались уходить, мисс Морстен? — недоуменно прервал её Джеймс. Теперь она, в свою очередь, удивленно смотрела на него. — Как? А разве вы не увольняете меня? — И не думал. Кто вам сказал такую чушь? — А как же ваша супруга, она сказала… — Послушайте, вы давно работаете с Робертом. Меня вполне устраивают его знания, а значит, устраивает ваша работа. Я никогда не собирался и не собираюсь отдавать сына в школу в Блоуберри, через два или три года он отправится учиться в частный лицей при Итонском университете. Она лишь ошарашенно смотрела на него, ее глаза стали круглыми от удивления. Почему-то сейчас ему захотелось снять с неё эти смешные очки и зашвырнуть их куда подальше. Он еще раз окинул взглядом объемистый перечень, повернул листки бумаги так и сяк. — И как долго вы писали это? — с кривой усмешкой спросил он. — А библиографию из восьмидесяти пунктов? Она покраснела и опустила глаза. — Всю ночь. — Вы не спали этой ночью? — Спала немного. Утром. — Да, если бы я знал, как напугала вас моя супруга, пожалуй, я вызвал бы вас к себе вечером, чтобы успокоить. — Не стоило, мистер Дарси. Я всё равно написала бы это, не в эту ночь, так в другую. У меня бывает бессонница. — Так всё-таки, что же случилось вчера? Почему Эйрин так кричала на Роберта и на вас? Что он сделал такого страшного? — Роберт ни в чём не виноват, вся вина лежит на мне. Я не уследила за ним. — Я это уже слышал, мисс Морстен. Меня интересует мой сын. Он страдает, я вижу, а он не должен больше страдать. Лучше бы вы написали мне список, что я должен делать, чтобы Роберт больше никогда не плакал. Она вдруг испытующе, очень серьезно посмотрела ему прямо в глаза. «Совсем, как Роберт, когда дуется на меня», — мелькнула у него мысль. — Вы правда хотите это знать? — Хочу, черт побери! Только этого я и хочу! — Простите, мистер Дарси, если я скажу что-то не то, — она помолчала, словно собираясь с духом, чтобы решиться сказать ему это. — Роберту очень нужно сейчас, чтобы его отец всегда был рядом с ним, чтобы жил с ним одной жизнью. — Но я и так стараюсь чаще бывать с ним, еду к нему сразу, как только могу вырваться из Лондона. Она лишь покачала головой. — Я не знаю, как объяснить это, мистер Дарси. Просто Роберт так одинок без матери. Ему нужен хотя бы отец. Но отец должен принадлежать ему, быть ему настоящим другом. — Вы хотите сказать, что я не друг своему сыну? — Вы живёте совсем другой жизнью, далекой от его жизни. — Но как я могу изменить это? Она беспомощно смотрела на него. У неё были какие-то беззащитные, потерянные глаза. Ему вдруг показалось, что он видит в них невероятную тоску. — Простите меня, мистер Дарси, я не знаю, что сказать вам в ответ. — Хорошо, мисс Морстен, я вас услышал. Теперь о другом: прошу вас впредь всегда информировать меня обо всех случаях, подобных вчерашнему. Хотите вы это делать или нет. Сообщайте мне немедленно, если Эйрин позволит себе кричать на Роберта. На щеках мисс Морстен появилось два красных пятна. — Я знаю, о чем вы сейчас подумали. И тем не менее, делайте это. Спокойствие моего мальчика для меня важней всего, надеюсь, и для вас тоже. Она наклонила голову, соглашась с ним. Он молча кивнул, отпуская её. Мисс Морстен сделала книксен и быстрым шагом вышла из кабинета. Спустя пару секунд дверь снова открылась, и в кабинет вплыла его красавица жена в полном блеске своего роскошного облачения. Эйрин плавной походкой приблизилась к Джеймсу, присела на валик его массивного кресла, соблазнительно коснувшись грудью его плеча. — О, дорогой, неужели ты решился наконец уволить это нелепое создание? — Тебя это не касается, Эйрин. Вопросы найма учителей моего сына пусть тебя больше не волнуют. Прошу тебя больше никогда не угрожать Роберту увольнением мисс Морстен. И вообще не кричать на него или на неё, тем более в его присутствии. Больше никаких криков, никаких угроз. Ты расстроила мальчика. — Это она нажаловалась тебе? — Нет. Я сам всё прекрасно слышал и видел, — Джеймс холодно смотрел на супругу. Вчерашняя сцена в парке вновь отчетливо встала перед ним. Раздражение вернулось. Он отстранился от жены, поднялся из-за стола и двинулся к двери. Эйрин продолжала сидеть на валике кресла, озадаченная его внезапной холодностью. — Ты останешься? — безразлично спросил он, приоткрывая дверь. — Нет, я тоже иду с тобой, милый. Он был вынужден ждать, пока она неторопливо шла к двери. Раздражение только выросло от этого. Эйрин шла, грустно опустив головку, её, видимо, сильно расстроил пассаж мужа. Он даже не поцеловал супругу, когда оставил возле двери её комнаты. Джеймс настоял, чтобы Роберт теперь всегда обедал с ними вместе. Мисс Морстен пыталась отказаться, но и ей пришлось ходить в столовую вместе с мальчиком. Почему ему раньше не приходило в голову, что его сын должен быть с ним рядом, на виду у отца как можно чаще? Ведь он уже достаточно взрослый, чтобы смотреть на своего родителя, во всём брать с него пример. Как давно он катал сына на лошади? А брал с собой в деревню, на прогулку, в город? Сейчас он понял, как была права гувернантка, высказав ему в лицо не слишком приятную правду. Если бы не случайно подслушаннный разговор… Он так и не осознал бы своих ошибок. Но кажется Эйрин с неудовольствием восприняла произошедшие перемены. Она брезгливо морщила носик, искоса поглядывая на гувернантку, сидящую в уголке. Ей теперь доставалось меньше личного времени мужа. Даже прогулки супругов по парку вдвоем прекратились. Джеймс всё чаще предпочитал гулять с сыном. А сын часто просил брать с собой мисс Морстен. Кто-то всё равно должен был ухаживать за семилетним ребенком во время прогулок. Гувернантка выполняла по совместительству обязанности его няни. Это было так привычно ей. Когда еще совсем малыш тянул к ней пухлые ручки, она с готовностью по первому зову мальчика бежала ему на помощь. Он просил попить, и сейчас же в ее руках появлялась бутылочка с водой или соком. У него шли сопли из носа, мисс Морстен тут же подступала к нему с носовым платком. Похоже, это вошло в её кровь, стало неисправимой привычкой — опекать Роберта по любому случаю, отвечать на все его вопросы. Джеймс с удивлением прислушивался к их диалогам, видимо, обычным для них. Мальчик задавал своей учительнице вопросы обо всём на свете, а она пыталась ответить на каждый из них, порой изобретательно фантазируя, если не знала точный ответ. Из уст Роберта звучало сто тысяч «почему?». Он спрашивал у мисс Морстен, почему с неба падает дождь, откуда там берутся облака, почему солнце заходит за горизонт. А она с готовностью отвечала ему. Джеймс с удивлением убедился, что некоторые из её ответов сильно напоминали лекции профессоров, которые он слушал в университете на курсе естественных наук. Откуда у этой бедной гувернантки столь широкие познания? А Роберт, казалось, верил, что мисс Морстен знает ответ на любой вопрос. А его — родного отца он почти никогда ни о чём не спрашивал. Не привык. Сколько же тысяч «почему» своего мальчика Джеймс пропустил за это время? Ему стало обидно, что пока он от скуки обсуждал глупые сплетни с соседями, его малыш учился думать, рассуждать и выявлять взаимные связи природных явлений в обществе гувернантки. Он пропустил самое интересное в жизни своего ребенка. Он дал себе слово, что постарается больше не упустить ничего важного в жизни своего сына. Эйрин на время затаила обиду и показывала лишь пассивное недовольство, но через пару недель новых порядков, введенных мужем, она пожаловалась Джеймсу, что он уделяет ей слишком мало внимания. Она не нашла ничего лучшего, как притвориться больной. В постели, в роскошном полупрозрачном пеньюаре она смотрелась намного выигрышней. Супруг, конечно, не смог устоять перед такой красотой и по случаю болезни жены вынужденно или добровольно тоже перешел в горизонтальное положение рядом с ней. Здесь, в спальне, она была настоящей королевой, и внутри этих стен он превращался в её добровольного раба. После их утренних занятий Джеймс становился намного терпимей и добрей к своей супруге, готов был потакать её прихотям и выполнять многие её сумасбродные просьбы. Эйрин снова пожаловалась мужу на враждебность Роберта, а когда тот нахмурился, намереваясь прервать её речь, торопливо заговорила: — Ты просто не понимаешь, дело не в самом Роберте. Это гувернантка настраивает мальчика против меня. Она делала это с самого начала, я уверена. Я пыталась подружиться с ним, делала всё возможное для этого, но с каждым днём он всё больше ненавидел меня. Потом я тоже начала на него злиться. В конце концов, я же не каменная, мне не нравится, когда ко мне плохо относятся. Я не настолько продуманная штучка, как она — поддаюсь эмоциям. А вот она — взрослая, умная женщина и пользуется доверчивостью малыша, чтобы заставить его думать и делать так, как ей выгодно. Я ей не нравилась с самого начала, это понятно. Если я буду иметь влияние на Роберта, подружусь с ним, то она перестанет быть для него самой главной, самой любимой персоной. В ее словах, при всей их явной склочности, был некоторый смысл. Джеймс не согласился с доводами Эйрин, но и спорить с ней не стал. Он посоветовал ей больше не вступать в конфликт с его сыном или гувернанткой, оставить их в покое и дать им возможность жить своей жизнью. Но Эйрин вскоре поняла по его задумчивому виду, что заброшенный ей крючок зацепил супруга. Эйрин оправдывала свое поведение враждебностью мальчика, а причину его негативного отношения видела в происках гувернантки. Как бы там ни было, стоило присмотреться к мисс Морстен и немного поближе познакомиться с её методами воспитания его сына. Но как это сделать, ведь в его присутствие учительница ведёт себя вполне корректно? Успехи мальчика в науках говорят сами за себя — гувернантка отлично выполняет свои обязанности, что ещё надо родителю? Как бы она не относилась к Эйрин, даже если Роберт почувствовал её антипатию и проникся ей, что это меняет? Через два года мальчик подрастет, поедет в школу, учительница получит расчёт и навсегда покинет этот дом. А Роберт заживёт своей жизнью — сначала юноши, потом взрослого человека. Он создаст свою семью. Что ему мачеха? Идиллии не получилось. Эйрин не смогла, а может, не захотела стать ему матерью, Роберт тоже не захотел принять её в таком качестве. Эйрин продемонстрировала мальчику не лучшие качества характера, а Роберт — живой человек, не станет он любить по команде всякого, на кого укажет папа. Сердцу не прикажешь. Разговор с супругой заставил Джеймса стать наблюдательней. Он начал больше приглядываться и прислушиваться к этой дружной парочке. У него даже появился соблазн подслушивать их порой, незаметно следить за ними. Как-то он отпустил их гулять вдвоем, а сам тихонько пошёл следом, чуть позади, прячась на соседней тропинке за густыми деревьями. Их беседа в принципе ничем не отличалась от того, что он слышал недавно в детской: мисс Морстен увлеченно пересказывала Роберту древнегреческий миф о Геракле, Роберт по ходу повествования постоянно прерывал её, задавал вопросы, а она живо ему отвечала. Пожалуй, её голос звучал заметно звонче, веселее, он не был таким скучным и однообразным, а речь текла намного непринужденнее, причем у обоих. Вот что заметил Джеймс: вырвавшись на улицу, где их никто не мог слышать, они словно перестали играть свои роли учителя и ученика, сразу превратились в двух лучших друзей, увлеченно обсуждающих интересную книгу. Он не видел сейчас их лиц, но голос мисс Морстен перестал быть похожим на голос скучной старой девы, он казался голосом юной девушки, беседующей со своим младшим братом. Пожалуй, не удивительно, что Роберт отлично для своего возраста владеет логикой, умением рассуждать на заданную тему, так хорошо усвоил языки и историю. Если большая часть их уроков проходит так весело и свободно, мальчику при подобном режиме совсем не в тягость заниматься учебой. Он оставил их через полтора часа, так и не найдя доказательств злого умысла со стороны мисс Морстен — никаких разговоров на темы, не относящиеся к образованию воспитанника, она не допускала, старательно следуя программе занятий. И Роберт ни разу не жаловался ей и не пытался заговорить о чем-то личном. Им обоим нравилось заниматься учебой, и они были вполне счастливы, делая это. Пока он обнаружил только доказательства её энтузиазма, добросовестности и новаторских методов преподавания, дающих отличные плоды. Джеймс попробовал продолжить слежку и на следующий день. На этот раз он отпустил их вдвоем на озеро. Они взяли с собой корзину с провизией и покрывало, чтобы отдохнуть на берегу. Прекрасная возможность для наблюдений представлялась. Грех не воспользоваться. Нужно было только подобраться к ним незаметно. Ему повезло. Они выбрали полянку рядом с зарослями высокого кустарника, а дальше — густой лес, также обросший кустами. Джеймс без особых усилий смог подойти сбоку и следить за ними из-за деревьев с десяти метров. Он хорошо видел их затылки, порой они поворачивались в профиль друг к другу, и он слышал часть того, о чём они говорили. Они устроили настоящий пикник. Мисс Морстен расстелила скатерть, разложила принесенную снедь. Они оба с аппетитом поели, жизнерадостно улыбаясь друг другу. Мисс Морстен, как заботливая мама или няня, вытирала мальчику рот салфеткой, подавала ему сок и пирожки. Потом Роберт расшалился и стал бегать по поляне. Он нашел длинную гибкую ветку, ободрал отростки, согнул ее и быстро соорудил лук. У мисс Морстен среди принесенных вещей оказался подходящий шнурок. Стрелы нашлись под ногами — обычные ветки. Роберт стрелял по птицам, сидящим высоко на деревьях. Конечно, неудачно. Потом он предложил свое оружие мисс Морстен. Она сняла очки, отложила их и начала целиться в ближайшую птичку. Чепец тоже мешал ей, сползая и закрывая обзор. Тогда она сняла его. Джеймс к этому моменту потихоньку отошел на расстоянии больше двадцати метров, опасаясь, что они его заметят. Но когда мисс Морстен прицелилась, а он смотрел на неё в профиль, ему показалось, что он видит перед собой не убогую старую деву, а богиню Афродиту. Ему почудилось издалека, что без очков и чепца она превратилась в настоящую красавицу. Мало того, пока она целилась, шпилька, стянувшая её волосы в толстый пучок, неожиданно выпала, и тяжелая грива темных волос рассыпалась по её плечам. Он мог бы поклясться, что перед ним прекрасная юная дева, настолько сильна оказалась иллюзия — он даже из-за дерева вышел — так ему хотелось разглядеть поближе увиденное. Не знай он точно, что это всего лишь гувернантка его сына, он бросился бы к ней, чтобы познакомиться с прекрасной незнакомкой. Самодельными стрелами им удалось сбить только парочку шишек с ближайшей сосны. Они удовлетворились этой добычей, и тут Роберту пришла в голову новая мысль: разжечь костёр. Насколько эта мысль принадлежала мальчику, а насколько - его гувернантке, Джеймс не знал. Потому что спички она тоже принесла с собой — быстренько достала их из складок своего необъятного платья. И вот через десять минут они вдвоем уже радостно прыгали вокруг костра, как парочка малолетних хулиганов. А на углях они решили запечь принесенные из дома колбаски. Теперь Джеймс не сомневался, что костер и колбаски были запланированы заранее. Он никогда не дал бы им разрешение на подобные опасные развлечения. Мисс Морстен знала, что занимается запрещенным делом. Но до его ноздрей доносился соблазнительный запах жареной свинины, а потом он вынужден был смотреть голодным взглядом на то, как они с аппетитом поглощают пожаренное на костре мясо. Сейчас они оба расшалились еще больше, обменивались дружескими тычками и даже щекотали друг друга. Над поляной не смолкал их заливистый смех. Лица у обоих стали чумазыми, он видел даже издалека. Мисс Морстен так и не надела обратно свой чепец, и очки куда-то пропали. Волосы она кой-как сколола, но они всё равно свободной волной падали ей на лицо, которое казалось сейчас удивительно милым. Джеймс не помнил, сколько ей лет, то ли двадцать семь, то ли тридцать. Она всегда выглядела намного старше своего возраста. Но сейчас, издалека, она казалась ему совсем девчонкой. Джеймсу захотелось внезапно выйти к ним и в один миг разрушить радостное оживление, царящее на поляне. Он злорадно представлял себе, как вытянется лицо мисс Морстен при виде хозяина. Но он никогда еще не видел своего сына таким довольным жизнью. Смотреть на Роберта было сейчас одно удовольствие. Вот, значит, какими методами действует хитрая гувернантка, чтобы приручить его ребенка. Но тут их идиллию прервал неприятный эпизод: на запах свинины из леса вышла стая из трёх крупных бродячих собак, прибежавших, видимо, из деревни. Джеймс сразу направился к ним, намереваясь прогнать собак, но не успел ничего предпринять: мисс Морстен смело выступила вперед, заслонив собой мальчика, взяла большую палку, почти бревно, лежащее рядом, принесенное ими раньше для костра, и решительно замахнулась ей, громко и грозно крича на них. Роберт последовал ее примеру: тоже схватил палку помельче и стал громкими криками отгонять собак. Те зарычали, но попятились, увидев дружное сопротивление человечьей стаи. Колбаски и прочие вкусности были уже съедены, а человечки без боя сдаваться не собирались. Собаки не выглядели дикими или слишком голодными. Они просто развернулись и побежали дальше — искать добычу полегче. Инциндент был исчерпан за одну минуту. Но на этот раз и его терпение оказалось исчерпанным. Злой, прямо-таки взбешенный, Джеймс вышел к ним на поляну. Мисс Морстен заметила его приближение метров за десять. Ведь теперь он и не думал скрываться — топал и шумел вовсю. Он поразился, с какой скоростью она нацепила на нос свои несчастные очки и водрузила сверху бесформенный серый чепец. Иллюзии мгновенно рассеялись, когда он увидел ее вблизи. Чумазая старая дева в скособоченном уродливом чепце и в заляпанных очках стояла сгорбившись перед ним, а рядом с точно таким же виноватым видом стоял его сын, с ног до головы испачканный сажей. Это было бы действительно смешно, если бы не было так жалко. Как, интересно, они собирались скрыть от него свои запрещенные забавы, если вся их одежда в саже? Да, видно тут и его вина. Они этим занимаются явно не в первый раз. И всё им сходило с рук. Он раньше, видимо, совсем не следил за их похождениями, вот они и распоясались — дальше некуда. — Что здесь происходит, мисс Морстен? — спросил Джеймс строго. — Простите, сэр. — Вы жгли костёр? — Да, сэр. — Вы прекрасно осведомлены об опасности этого мероприятия. Я только что видел около костра бродячих собак, привлеченных запахом мяса. А если бы к вам вышли волки? — В парке нет волков, — вставил свои пять копеек Роберт. — Голодная стая собак может оказаться страшней волков. Мисс Морстен, вы вели себя безответственно, подвергли опасности жизнь моего сына и свою собственную. На этот раз вы действительно провинились. Я вычту из вашего жалованья. И впредь, прошу, не допускать подобного. Вы знаете правила безопасности. Для такого мероприятия нужен мужчина — вы должны были попросить у меня разрешения, взять с собой как минимум слугу. Возможно, я мог бы составить вам компанию, но в одиночку делать то, что вы делали, нельзя. Больше никаких пикников вдвоём. Они выглядели такими жалкими, просто убитыми. Джеймс сразу вспомнил сцену с Эйрин, его передернуло. Нет, он не должен слишком угнетать своего сына. — Ладно, надеюсь, мисс Морстен, вы всё поняли, — продолжил Джеймс более мягким тоном. — Я говорю это вам, потому что хочу уберечь от неприятностей. В следующий раз вы пойдете на пикник не одни. Я сам пойду с вами. Он подошёл к Роберту, достал носовой платок и стал вытирать ему лицо. — Мисс Морстен, вы выглядите ужасно, советую вам тоже заняться своим внешним видом. Она послушно начала приводить себя в порядок. Он чувствовал, что разрушил счастливый момент в их жизни, почему-то ощущал себя виноватым перед ними обоими. Хоть и выступал сейчас в роли их обвинителя. Ему вспомнились юные годы: каникулы и их совместные с кузенами путешествия по реке, строительство плота, шалаши и костры на острове. Отец не принимал участия в его забавах, не поощрял их, но и не запрещал — будто и не замечал вовсе. Каждому мальчишке положено пожить хотя бы немного жизнью дикаря, ощутить себя частью природы. Его сын тоже имеет право на это счастье. Джеймс уже жалел, что поддался порыву гнева и вышел к ним. Его бедный мальчик и так лишен матери, а теперь еще и отец, вместо того чтобы помочь, вставляет палки в колеса. Они молча шли по тропинке, постепенно превратившейся в аккуратную дорожку парка, почти все следы сажи были стерты. Джеймс, недовольный собой, не знал, как загладить вину. — Роберт, наверное, мне стоит поучить тебя стрельбе из настоящего лука или ружья, а также верховой езде. Ты — мужчина, наследник рода, пора привыкать к настоящим мужским занятиям, а не ко всякому баловству, — наконец произнес Джеймс. У Роберта загорелись глаза. — Правда, папа, ты научишь меня? — Да, давно пора. Ты уже совсем большой, сынок. Немного потренироваться не мешает. Пойдем завтра в лес, я научу тебя стрелять. Джеймс стал часто брать Роберта с собой везде: в деревню, на встречу к арендаторам, на деревенский рынок, на охоту и рыбалку. Сын с удовольствием следовал за ним, смешно пытался подражать его манере говорить и двигаться. Джеймс купил ему пони и начал учить езде верхом. Иногда он подсаживал его на свою лошадь и делал несколько кругов вокруг двора, держа ее под уздцы. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Джеймс радовался, что случай помог ему осознать свои ошибки в воспитании сына и исправить их. Эйрин с деланной улыбкой следила со скамейки за мужем и пасынком. Сейчас они медленно двигались по дорожке парка, сидя каждый на своей лошади. Она не любила верховую езду и лошадей тоже не любила. Она прекрасно понимала, что тот случай, когда Джеймс услышал, как она отчитывает Роберта и его гувернантку, стал поворотным моментом. Муж окончательно отбился от рук. Он решил всё внимание уделять сыну, а её отправил на задний план — в детскую и в спальню. Роберт не причинял ей больших неудобств до поры до времени, так — раздражал. Она иногда, в отсутствие супруга, срывала злобу на нем и на его неказистой учительнице. Эйрин быстро поняла, что мальчик ту искренне полюбил, поэтому часто угрожала ей увольнением, чтобы побольней уколоть его. А её доставала тем, что грозилась отправить воспитанника в местную школу для мальчиков, которая славилась строгими порядками. Но это были мелкие забавы, она даже не злилась на них по настоящему. Просто тянуло над кем-то поизмываться. А они оказались очень удобной мишенью — слабые, зависимые существа, дрожащие перед ней от страха. А сейчас она злилась на них всерьез, больше не имея возможности срывать злость. Ей хотелось как-то ущемить обоих. Чтобы Джеймс не догадался, и чтобы они снова дрожали и плакали перед ней. Гувернантка, несмотря на внешнее смирение, не выглядела слишком испуганной, когда Эйрин ругала её при Роберте. Видно, что научилась скрывать свои эмоции. Но у неё тоже есть ахиллесова пята — любовь к мальчишке. Она боится за него. Роберта лучше вообще поскорее убрать из Пемберли. Отправить бы его в школу. Ждать еще два года, терпеть это охлаждение со стороны мужа? Он только с сыном и занимается целыми днями. И эта учительница бегает за ними по пятам, Роберту вместо няньки. Вот если бы гувернантку уволили, то Роберту больше будет нечего делать здесь, и отец отправит его в школу. В тот день они с Робертом поздно вернулись с охоты. Шли вместе по коридору второго этажа, как двое взрослых друзей. Никогда еще Джеймс не ощущал так свою связь с сыном. Это дорогого стоило. А Роберт, похоже, очень гордился, что отец доверил ему сегодня нести настоящее ружьё и даже стрелять из него по мишени. Джеймс сначала собирался, как обычно, поохотиться несколько дней, заночевать в охотничьем домике, но вечером он вдруг решил, что с семилетнего ребенка хватит пока и одного дня — хорошенького помаленьку. Успеет. Ни к чему гнать лошадей. Ночи холодные, а в домике могут быль сквозняки. Джеймс услышал странный шум в конце коридора. Там, вдали, за библиотекой толпились люди, мелькали огоньки свечей. Он пошёл туда, Роберт бежал следом за отцом. Когда они подошли совсем близко, Джеймс увидел, что открыта дверь в комнату гувернантки. Несколько слуг стояли со свечками рядом, тут же в центре была и Эйрин. Она зычно командовала: — Джек, ищи, оно должно быть там! — Да, мэм, оно в ящике для белья, вот я нашел его! Джеймс спросил: — Что здесь происходит? — и вышел из-за спин. Все расступились, пропуская хозяина. — Сэр, мы нашли колье в комнате гувернантки, — ответила ему экономка миссис Уэзли. Тут он увидел саму мисс Морстен. Она стояла в глубине комнаты, возле своей кровати, на ней была теплая ночная сорочка и длинный шерстяной халат. Только очки и чепец она надеть забыла. Издалека, при слабом мелькающем свете нескольких свечей её лицо снова показалось ему очень хорошеньким — как тогда у озера. Он снова видел юную девушку — Афродиту. Он сморгнул, чтобы снять наваждение. — Эйрин, что случилось? — спросил он жену. Эйрин с удивлением смотрела на него. — Вы уже вернулись? Так быстро? У меня на днях пропало колье, сегодня мы искали его по всему дому весь день, вот — нашли наконец в комнате этой особы. Похоже, она украла его. Неужели мисс Морстен способна на кражу? У него в голове не укладывалось подобное. И прятать колье в своей комнате? Умный человек не станет этого делать. Может быть украл кто-то другой, а у неё только спрятал? Но кто? Прислуга вся старая, заслуженная. Работа в Пемберли ценится в деревне на вес золота. Кого попало сюда не берут. Кто из слуг готов жертвовать своей репутацией, а возможно и свободой? Не складывается, хоть убей! В эту минуту Джеймс услышал голос Роберта: — Это я украл колье и спрятал его здесь. Раздался общий изумленный вздох, несколько человек сразу — Джеймс, Эйрин, миссис Уэзли и, кажется, даже мисс Морстен вдруг заговорили разом, слышалось только: — Не может быть! Нет, Роберт, ты не мог! Начался такой шум, все вдруг зашумели, обсуждая слова мальчика. Джеймс спросил его: — Зачем ты это сделал? — Я хотел сбежать из дома и взять его с собой. Час от часу не легче. Еще невероятней. Эйрин злым, свистящим шёпотом сказала Джеймсу: — Дорогой, позволь поговорить с тобой наедине? Когда они отошли ото всех на приличное расстояние, Эйрин огорченным, упавшим голосом разочарованного в людях человека прошептала: — Это так ужасно, что в голове не укладывается. Я уверена, мальчик не виноват. Наверняка, это она подговорила Роберта. Иначе и быть не может. Он совсем крошка. Сам бы ни за что не догадался. Джеймс не знал что и ответить, ошарашенный абсурдностью всего произошедшего. Он был настолько поражен случившимся, что долго не мог заснуть. Роберт?! Это какой-то бред! Только что они разговаривали о разных видах оружия, Роберт ему в глаза смотрел с неподдельным восхищанием, чего давно уже не бывало. И он собирался сбежать из дома? Джеймс накинул халат и пошел в библиотеку. Потихоньку, с одной свечкой пробрался туда, сел в кресло и начал читать первую попавшуюся книгу. Может заснуть удастся наконец. Был, наверное, час или два ночи, когда он услышал чьи-то шаги в коридоре. Дверь в библиотеку была приоткрытой. Джеймс без свечки, в потемках выглянул в коридор. Он увидел впереди по коридору Роберта, медленно идущего со свечкой. Куда это он снова идёт? Ворует, сбегать собрался. Какие сюрпризы готовит еще этот мальчишка? Джеймс прокрался за ним на цыпочках. Роберт был освещен своей свечкой, Джеймс нет. Поэтому спокойно шел следом, незамеченный. Роберт постучался в комнату мисс Морстен. — Шарлотта, это я, открой! Она пустила его, и мальчик скользнул внутрь. Джеймс, не дыша, встал под дверью, которая осталась приоткрытой. В ночной тишине он хорошо слышал их громкий шепот. — Роберт, зачем ты сказал, что ты его взял? — Я понял, это она подложила колье, чтобы посадить тебя в тюрьму. — Ты не должен был врать. Теперь папа не будет доверять тебе. — А если она отправит тебя в тюрьму, Шарлотта? — Я не брала это колье, кто-то подложил мне его в комод. Я доказала бы свою невиновность мистеру Дарси. Ты не должен с ней ссориться. Теперь она всерьез возненавидит тебя и заставит мистера Дарси отправить тебя в школу, когда меня уволят. — Мне всё равно, я не боюсь её. Я ее слушался и делал то, что она скажет, только потому, что боялся, что она тебя уволит. Если ты уйдёшь, я украду её колье, по настоящему украду и зашвырну его в реку, я все её платья туда выкину, а ей подложу лягушек в кровать! — Роберт, нельзя! Нельзя этого делать! Пойми! Ты только разозлишь её, и она сделает что-то очень плохое тебе, а может и твоему папе, — в голосе мисс Морстен слышались неподдельные тревога и страх. — Роберт, Роберт, тебе надо учиться, потерпи два года, не делай, не говори ей ничего, делай вид, что она тебе нравится, старайся, учись дома, потом легче будет учиться в школе. — Шарлотта, я пойду к папе, я скажу ему, что ты не виновата, что это я украл и спрятал колье. Может он не уволит тебя? — его голос сорвался, мальчик заплакал. — Пожалуйста, не плачь, мой малыш, — в её голосе тоже слышались слёзы. — Нет, дорогой, умоляю, лучше скажи ему правду — что ты не вор — иначе папа потом не будет верить тебе. — Роберт, Роберт! — твоя мама на небе хочет, чтобы ты хорошо учился, слушался папу. Мама любит тебя. — Шарлотта, я не могу без тебя, я не хочу, чтобы ты уходила! Ну почему папа не понимает, какая она злая? Роберт ревел, а Шарлотта его утешала, тоже вся в слезах. Джеймсу хотелось зайти в комнату, обнять Роберта, утешить его. Ком сдавил ему горло. Неужели Эйрин могла это сделать? Невероятно! Он не хотел верить в виновность жены, но эти двое точно не виноваты. Он пошел к себе, совершенно разбитый. Творилось что-то непонятное. Зачем всё это Эйрин? Что ему делать? Он заснул на диване в кабинете. Спал наверное часа четыре, и то хорошо. На рассвете пошел в спальню, вызвал слугу, кой-как привел себя в порядок, оделся. Утром немного прояснилось в голове. Услышанное в комнате мисс Морстен — похоже на странный сон, но, видимо, не приснилось ему. Для начала вызвать к себе её. Он попросил лакея пригласить учительницу в кабинет. Она вошла к нему через минуту, почти сразу, будто ждала приглашения. Мисс Морстен выглядела неважно, хуже, чем обычно — совсем бледная, осунулась, вид понурый, видимо, всю ночь не спала. — Мисс Морстен, расскажите мне правду, что произошло. Как вы объясните случившееся? — Мистер Дарси, я не брала это колье. Как оно оказалось в моей комнате, я не знаю. Мне не было никакого смысла ни красть его, ни тем более прятать в своей комнате. Если бы я действительно его украла, то положила бы в дупло в парке. Но я уверена, что Роберт тоже его не брал. Он взял вину на себя, чтобы помочь мне, поскольку был вечером рядом с вами, всё слышал. — Вам не кажется странным, что маленький мальчик так легко признается в воровстве? Почему он так горячо заступается за вас? — Мистер Дарси, я не просила Роберта делать это. Наоборот, уговаривала его отказаться от этих слов. — Вы стали слишком близки с моим сыном, мисс Морстен. Вы не находите? — Я только стараюсь, чтобы он лучше учился, я не пыталась ему понравиться больше, чем нужно. — Не уверен в этом. Некоторое время он молчал. — Ладно. Можете идти. — Я уволена? — Нет. Идите работать. Я верю вам. Она изумлённо смотрела на хозяина, не ожидала, что так легко всё обойдется. — Мистер Дарси, объясните, пожалуйста, Роберту, что лучше всегда говорить правду. — Я сам разберусь, что сказать сыну, мисс Морстен. — Простите, сэр. — Роберт, ведь ты не брал это колье. — Брал. Я украл его у Эйрин, чтобы бежать из дома. — И что бы ты потом делал с ним? — Продал бы камни ювелиру, он дал бы мне деньги. — Зачем ты положил колье в комод мисс Морстен? — Просто подвернулось место, комната была открыта. — Значит, её можно считать твоей сообщницей? Роберт испуганно смотрел на отца. — Сначала я думал, что она никак не могла украсть, было бы совсем глупо настоящему вору прятать украденное в своей комнате. А мисс Морстен не кажется мне глупой. Но теперь я верю, что она хотела помочь тебе. Может быть, вы вместе договорились сбежать? Роберт понял, что запутался, он склонил голову и разревелся. У Джеймса ком в горле появился и слезы выступили на глазах от жалости к нему. Он подошел к сыну, обнял его, подхватил на руки, прижал к себе. — Роберт, Роберт! Я знаю, что ты не крал колье, знал с самого начала. И мисс Морстен сказала мне, что ты хотел помочь ей, поэтому оговорил себя. Пожалуйста, не плач, родной мой сыночек. Пойми, ложь обличает самого лжеца. Человек запутывается в своей лжи и делает только хуже. Поэтому никогда не лги. Честному человеку это ни к чему. Ты можешь промолчать о чем-то, не сказать правды плохому человеку, но никогда не лги! — Папа, ты не уволишь мисс Морстен? Она не виновата, папа! Пожалуйста, не увольняй её! — Нет, не уволю, Роберт, будь спокоен. Эйрин очень удивилась, увидев в столовой гувернантку, как обычно, сидящую в своем уголке. Она демонстративно округленными от удивления глазами смотрела на это чудо природы. Повернулась к супругу и всем своим видом демонстрировала ему удивление и непонимание. А супруг игнорировал её недвусмысленные гримасы. Эйрин вошла в кабинет следом за ним. — Джеймс, дорогой, но почему ты не вызвал констебля? Почему хотя бы не уволил эту особу? — Эйрин, я предупреждал тебя, чтобы ты не вмешивалась в вопросы найма учителей Роберта. Я разрешил тебе заниматься увольнением твоих горничных и няней Энтони. — Но то, что она сделала — неслыханно! А если она подожжет дом? — Эйрин, мне не о чем говорить с тобой. — Я не буду сидеть за одним столом с воровкой. — Ты можешь обедать в своей спальне. Я распоряжусь, чтобы тебе приносили туда. — Ну, знаешь ли! Фыркнув, она вылетела из кабинета, взбешенная его тоном. Раньше он никогда не позволял себе такого. Презрение в его взгляде обожгло её. Джеймс из окна кабинета увидел, что перед крыльцом остановилась коляска, кучер занимался упряжью лошадей. Рядом стояла Эйрин — давала какие-то указания лакеям, загружающим чемоданы в багажное отделение. Он быстро спустился вниз. Успел как раз вовремя: Эйрин усаживалась в экипаж. — Ты куда-то собралась? — Я уезжаю к маме в Кинсингтон. Пока поживу у неё. — А как же Энтони? — Пока кормилица кормит его, потом они вместе с няней повезут его в карете. Я не могу больше оставаться здесь, под одной крышей с воровкой. — Тебе не кажется, что ты не имеешь права перевозить Энтони в другое место без моего разрешения? Мой ребенок будет жить вместе со мной. — А я ещё не верила, что ты — тиран. Мне говорили об этом до свадьбы. — Значит, надо было поверить умным людям. Тебя никто насильно не тащил под венец — я ведь тоже раньше не верил, что ты можешь быть такой лживой и злой. — Ты отказался выгнать из дома воровку, а вместо этого выгоняешь собственную жену и вдобавок отнимаешь у неё ребенка. Люди осудят тебя за это. — А тебя когда-нибудь люди осудят за ложь и клевету. Я никуда не выгоняю тебя. — Неприлично мне — порядочной женщине сидеть за одним столом с воровкой. Пока она здесь, ноги моей не будет в этом доме. Учти, все узнают о том, что ты делаешь. Эйрин надула губки и отвернулась, гордо вскинув голову. Джеймс повернулся и пошёл домой. Хватит! Он не собирается потакать её прихотям. Она перешла все границы дозволенного. За его спиной коляска тронулась и покатилась в сторону ворот. Он чувствовал себя не в своей тарелке после ее демонстративного отъезда. Но манипулировать собой он ей не даст. Джеймс по прежнему обожал жену как женщину, но в его отношении к ней с недавних пор пропал флер романтичности. Он перестал боготворить её. Это случилось после той безобразной сцены в парке. Как-то сразу его супруга перестала быть в его глазах ангельски милой девушкой, какой преставлялась ему совсем недавно. Он вдруг увидел совсем другую женщину: эгоистичную, властную, лживую и злую. Увиденное один раз воочию, не развидишь обратно. Поведение Эйрин всё больше настораживало его. Он дал ей возможность делать то, что она хочет. Хочет уехать — пусть уезжает. Скатертью дорога. Её дело. Но Энтони он ей не отдаст. Его сын будет с ним всегда. Как и Роберт. Она решила показать ему характер? Отлично. Джеймс через некоторое время почувствовал дискомфорт от отсутствия привычной близости супруги. Но это только обозлило его. Менять свои решения ради ее прихотей он не собирался. Теперь Джеймс проводил еще больше времени с сыном и его учительницей. Он не забыл те странные иллюзии, родившиеся в его сознании и заставившие увидеть в ней сказочную красавицу. Он вглядывался в её лицо и терялся в догадках, откуда это взялось? Внимательно смотрел он и на то, как они общались между собой. Порой он чувствовал себя лишним, находясь рядом с ними. Роберт смотрел на учительницу таким любящим взглядом — его лицо преображалось, в светлых глазах загорались золотые искорки, на щеках появлялись ямочки, когда он улыбался ей. А ее взгляд в ответ лучился добротой и лаской. Джеймс не сомневался, что Роберт всем сердцем полюбил эту женщину, случайно оказавшуюся рядом с ним. А что еще оставалось делать его мальчику, лишенному настоящей матери и не знавшему настоящей материнской любви? Только отвечать на ее заботу искренней любовью. Роберт имел на это право, в конце концов. Джеймс не собирался разрушать чувства мальчика. Его смущал другой вопрос: отвечала ли мисс Морстен на его чувства так же искренне или лишь использовала их в своих интересах? Он стал чаще присматриваться к ней и следил за ними каждый раз, когда предоставлялась возможность. Однажды он из окна библиотеки заметил, как Роберт поранися, собирая с деревьев яблоки. Ветка спружинила и сильно хлестнула его по лицу. Мальчик схватился за щеку. Джеймс от испуга вздрогнул, опасаясь, что Роберт попал веткой в глаз. Мисс Морстен сразу бросилась к нему, гладила его личико, волосы и просила, видимо, открыть ей больное место для осмотра. Роберт убрал руку, и она поцеловала его ранку, ласково привлекла мальчика к себе. Всё обошлось. Роберт успокоился, и они пошли вместе по дорожке, о чем-то беседуя. Сначала Джеймсу очень не понравилось то, что он увидел. Слишком близкие у них отношения. Так позволено целовать ребенка лишь матери или сестре, но никак не гувернантке. Он вспомнил, что мать до девяти лет часто целовала и обнимала его, и ему это очень нравилось. В школе он быстро поменял привычки — там из него выбили детские нежности — розгами. Но те волшебные ощущения от маминых рук он помнил. Его малыш тоже заслуживает материнскую ласку, даже если ее дает чужая женщина. В тот день он передумал делать выговор мисс Морстен. Быстро пролетят два года, его мальчик вырастет, повзрослеет, мисс Морстен покинет Пемберли. Пусть всё идет, как идет. Позже, через несколько дней он снова заметил, как во время прогулки в парке учительница украдкой целует его мальчика. Перед этим она оглянулась посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь за ними. Джеймсу не понравилось, как она это делает. Понимает ведь, что совершает нечто неправильное, но всё равно продолжает делать это. Он опять следил за ними из окна дома — специально поднялся на четвертый этаж и взял подзорную трубу. Роль соглядатая была ему неприятна, но как еще узнать истину? Каков же её мотив? Делает ли она это, испытывая к ребенку искреннюю любовь, или только пытается покрепче привязать Роберта к себе? Опять-таки — с какой целью? Ладно, если только для того, чтобы заинтересовать воспитанника учебой. В конце концов, его сын — будущий наследник Пемберли. Это сейчас он — маленький беззащитный мальчик, а потом, став богатым, влиятельным человеком, сможет помочь своей бедной учительнице. Джеймс не питал особых иллюзий на этот счёт. Вокруг богатых людей всегда собирается кучка прихлебателей, лизоблюдов. Даже если эти люди — вполне респектабельные джентльмены, благородные аристократы древних родов, ведут они себя порой так, что смотреть противно. А уж от прислуги ждать другого — тем более не приходится, она обихаживает своих господ исключительно ради выгоды. Придёт время, и он всё объяснит своему мальчику. Пусть пока порадуется, побудет в мире детских искренних чувств. Не стоит разочаровывать его раньше времени. Джеймсу стало вдруг очень грустно — его жена оказалась совсем не такой женщиной, какой представлялась ему раньше, она никогда не станет его ребенку не то что матерью — даже просто другом. Его сын вынужден довольствоваться подделкой настоящей любви, как и он сам. Разница между ними лишь в том, что ребенок еще верит в существование искреннего чувства, а вот он, похоже, эту веру уже потерял. И так слишком долго пребывал в плену иллюзий. А сейчас — промозглой осенью пришло время избавляться от весенних романтических грёз. Мисс Морстен вряд ли любит Роберта столь же искренне, как он её, но по крайней мере, во время того подслушанного им в её комнате разговора, она не просила мальчика и дальше выгораживать её, наоборот — умоляла его отказаться от своей лжи, она не дала Роберту ни одного совета, который мог бы ему повредить — она честно играет на его стороне — и на том спасибо. Наверное, он зря сомневается в её добросовестности. Тут, скорей всего, как раз всё в порядке. Прошло две недели, и Эйрин вернулась домой, как ни в чём не бывало — прекрасна и свежа, как ее любимые розы в оранжерее. Она по прежнему холодно обращалась с супругом, делала вид, что не замечает его, он платил взаимностью. Возможно, она рассчитывала, что он, истомленный длительным воздержанием, приползёт в её спальню, и там она, немного покапризничав, великодушно простит его. Но не тут то было — нашла коса на камень. Супруг превратился в этот самый камень — кремень. Так прошло три дня. Джеймс старался не встречаться с женой даже в столовой, хотя она демонстративно являлась туда вовремя — не просыпала завтрак. А вот он стал катастрофически запаздывать. Исчезал куда-то. Эйрин завтракала, обедала и ужинала в гордом одиночестве. Потому что и гувернантка, почуяв, куда ветер дует, мигом перенесла приемы пищи Роберта, и свои заодно, в детскую — как раньше. Мисс Морстен тоже умело избегала хозяйки. Эйрин злилась, её раздражение росло день ото дня. События развивались явно не по её сценарию. Ей хотелось сорвать злобу на пасынке и гувернантке — с них же всё началось. Именно их Эйрин винила в своей размолвке с мужем. Но хитрая мисс Морстен ловко скрывалась от миссис Дарси, каким-то шестым чувством всё время уводя своего воспитанника подальше от мачехи. Шестое чувство у неё выработалось за время пребывания Эйрин в Пемберли. Кажется и Роберту она его привила — научила ребенка мышью бегать по родному дому, не попадаясь под горячую руку мачехе. Мисс Морстен давным давно заметила, что в присутствии мистера Дарси Эйрин никогда не позволяла себе ничего лишнего, вот и выбирала места для игр Роберта в зоне его видимости и слышимости — в соседних помещениях — ведь хозяин не ездил сейчас никуда — безвылазно сидел в Пемберли. Или уводила мальчика в парк, на дальние тропинки, к самой реке, куда Эйрин никогда не ходила и не смогла бы их случайно встретить. А тут миссис Дарси их всё-таки подстерегла. В холле, когда они с Робертом собирались на прогулку. Мальчик замешкался, как мисс Морстен его не подгоняла, чуя приближение беды — то есть хозяйки. Эйрин подошла к ним и злорадно смотрела, как они возятся в прихожей — ребенок никак не мог надеть осенние башмаки, а гувернантка, сидя на корточках, помогала ему. — Та-а-ак, сбежать собиралась, сорока-воровка? Мисс Морстен молча продолжала своё дело — расправляла смявшийся шерстяной носочек. — Что, думаешь, я не вижу, как ты прячешься по углам, бегаешь от своей хозяйки? Совесть не дает в глаза посмотреть? — Отвечай, когда с тобой разговаривают! Эйрин больно толкнула мисс Морстен, и та упала на четвереньки. Впрочем, тут же поднялась, отряхнулась, встала. На этот раз она выпрямилась и смотрела теперь в лицо Эйрин. Молча. Не отвечая ей ни звуком. — В общем так, я по прежнему хозяйка этого дома, и ты будешь делать то, что я скажу. Я приказываю тебе собирать манатки и улепетывать из Пемберли со всех ног, если ты не хочешь большого скандала — я кое-что узнала про тебя, милочка — про твои прошлые грешки! А если и это тебя не убедит, то ещё одно: если ты не уйдешь, я сживу твоего ненаглядного малыша со света — ты бы в любом случае покинула этот дом через два-три года, а я останусь здесь надолго. Выбирай, что тебе дороже: его жизнь или твой заработок. Ты — ничтожество, а я здесь хозяйка. Пусть отец отправляет мальчишку в школу, а отправит он его туда, только если ты уйдёшь — значит, тебе пришло время уходить. Эйрин говорила это в сердцах. Не то чтобы она собиралась выполнить свои угрозы Роберту — она была всего лишь домашним тираном, избалованной стервочкой, а не леди Макбет. Ей хотелось всего лишь поиздеваться над ними и насладиться их унижением. Она должна быть главной в этом доме, всё должно подчиняться её власти, происходить так, как ей хочется, по её сценарию. Раз она решила уволить учительницу, та должна послушно уйти. А вот маленькие, бессильные человечки приняли её угрозы всерьёз. Оба сейчас же задрожали и побледнели. Особенно мисс Морстен — она боялась за мальчика. Роберт же сильно разозлился и ничуть не испугался за свою жизнь. Он испугался другого — что больше никогда не увидит Шарлотту. На мачеху он смотрел с лютой ненавистью. На этот раз мальчик, по своей природе — умный и не робкого десятка, сжал кулачки. Он понял, что с Эйрин больше не договоришься и не умаслишь послушанием и показными слезами. Эйрин недолго наслаждалась их страхом. Роберт бросился к ней и вцепился в её роскошное платье, он оторвал несколько оборок, цветков с подола и сделал дыру в верхней атласной юбке. Эйрин завизжала и начала отдирать кричащего диким криком мальчика от себя, ругая на чем свет стоит — никто раньше и не догадывался, что благовоспитанная леди знает подобные слова. А мисс Морстен попыталась успокоить обоих. Она закричала в ужасе: — Нет, Роберт, отпусти её, пожалуйста! Отойди! — Миссис Дарси, я уйду, сегодня же уйду отсюда, только, пожалуйста, не наказывайте его, не трогайте больше Роберта! Я всё поняла, я ухожу сейчас же! Но Роберт продолжал рвать подол платья Ирэн, кусаться и царапаться, отбиваясь, в свою очередь, от её острых ноготков, царапающих ему лицо и рвущих волосы. Эйрин сильно недооценила этого ребенка, иначе, верно, подгадала бы момент, чтобы никто, кроме самой мисс Морстен, не услышал её угроз. Мальчик был маленького роста, при мачехе он только дрожал и плакал, вёл себя, как и положено вести запуганному до полусмерти малышу. Не воспринимала его всерьез, а зря. Он поумнел и обозлился за последние полтора года, и мачеха приложила руку к воспитанию пасынка в определенном, извращенном ключе: часто по ночам он обдумывал ее угрозы и строил планы мести — совсем ещё малыш, а жизнь свою вынужден был начинать с подобных мерзостей. Роберт родился наследником рода Дарси — он отличался сильным, самостоятельным характером, умом, смелостью и волей. Мачеха думала, что сломила его, запугала, но это было не так — он просто понимал, что сила и власть на стороне Эйрин, поэтому ему выгодней притворяться испуганным, послушным, только таким образом он надеялся спасти свою учительницу от увольнения. Когда угроза реализовалась, Эйрин больше нечем стало запугивать мальчика — за себя он не боялся. Эйрин не знала, что большую часть этой сцены слышал и видел её муж. Видимо, Бог до этой осени почему-то тщательно уберегал Джеймса от правды, а теперь вдруг решил раз за разом тыкать его в эту неприглядную правду лицом. Судьба дала ему сначала увидеть некрасивую сцену в парке, после которой начал разматываться клубок событий, каждое из из которых, так или иначе, было спровоцировано предыдущим. И вот клубок докатился до этого действия — безобразного, хуже некуда, его уже никаким недосыпанием или даже дурным характером не оправдаешь — криминал настоящий. Каждое действующее лицо здесь говорило само за себя и высказалось достаточно, чтобы стороннему наблюдателю стало всё ясно. Джеймс просто вышел к ним. Он мгновенно успокоил присутствующих. — Роберт, иди ко мне, — громко позвал он. Подошел и взял сына на руки. Мальчик послушно сидел на руках отца, плача и с ненавистью глядя на мачеху. Джеймс ни о чём не спрашивал супругу — молча смотрел ей в глаза. Эйрин, увидев мужа и не зная, как много он слышал, трагическим тоном прошептала: — Смотри, что они сделали! Это её рук дело — так она воспитывает твоего сына — диким зверёнышем! — указывая сначала на своё разодранное в клочья платье, а потом на мисс Морстен. Отвернулась, всхлипнула и, гордо вскинув голову, пошла по лестнице наверх — к себе. Джеймс повернулся к гувернантке: — Я всё слышал. Вы никуда не уходите, мисс Морстен. Не вздумайте покинуть Пемберли. Пойдёмте в детскую. Вся компания двинулась по лестнице вверх. Джеймс усадил Роберта на его кровать, гладил по головке и успокаивал, как мог. — Мисс Морстен никуда не уйдёт, Роберт, слышишь? Успокойся, уйдёт Эйрин. Ты больше не увидишь её здесь. Джеймс оставил всё еще всхлипывающего сына на руках у гувернантки, а сам пошел к супруге разбираться. Эйрин уже успела снять испроченное платье. Сейчас она стояла в одной тончайшей кружевной сорочке и панталонах перед зеркалом. Муж зашел в ее спальню без стука, кивком головы выпроводил горничную и подошел к жене на расстояние вытянутой руки. Лицо её приняло несчастное, трагическое выражение, слёзы лились из глаз. В общем, это было эффектно, можно сказать, прелестно. Она не смотрела на вошедшего супруга, изящно наклонилась и стала искать что-то в ящике комода. — Эйрин, ты немедленно покинешь Пемберли, — твердо сказал ей Джеймс. — Что?! — она смотрела на него с выражением праведного гнева и ужаса на прелестном личике. — Я?! Я должна покинуть Пемберли?! После всего, что они со мной сделали, после того, как твой сын напал на меня по указанию этой бессовестной особы?! — Предупреждаю тебя, если ты этого не сделаешь, я вынужден буду ходатайствовать о проверке твоего душевного здоровья и о заключении тебя в Бедлам. — Ты!.. Ты! — Она смотрела на него, задохнувшись от возмущения, не веря, что он мог это сказать. — Ты не посмеешь так поступить со мной! Мои родственники, мои дяди в правительстве — они уничтожат тебя. — Я посмею. Будь уверена — посмею. Ты угрожала жизни Роберта. Не знаю пока, что это — помешательство или преступный замысел. И уж конечно, независимо от причины, не желаю, чтобы ты воплотила свои угрозы в жизнь. Я подам в церковный суд прошение на раздельное проживание. Ты уедешь отсюда сегодня же, немедленно. Собирайся. Или я помогу тебе собраться. — И ты не дашь мне даже посмотреть на моего крошку? — Не дам. Повторяю, я не знаю, насколько ты вменяема. Если честно, меня это не волнует, меня волнует жизнь и здоровье моих детей. — Нет, ты не можешь быть таким жестоким! Не верю! — трагическим тоном произнесла она. — Наверно, эта ведьма околдовала тебя. Вот, что я узнала про неё: она не та, за кого себя выдает, она — коварная соблазнительница, подлая интриганка, свою карьеру она начала с этого и нас вот решила рассорить. С помощью твоего сына. Она использует его. Ты еще вспомнишь мои слова! Он прервал её пламенную речь: — Повторяю: ты немедленно соберешь вещи и уедешь, иначе я прикажу вышвырнуть тебя за ворота. Джеймс развернулся и вышел из спальни. Эйрин, в досаде кусая губы, приступила к сбору чемоданов. Бог долготерпелив, но злопамятен. Объясняется частая реализация этой поговорки на практике очень просто: люди, долгое время не получающие наказание за свои неблаговидные поступки, становятся наглее — они идут на новые и новые преступления против совести, воспринимая отсутствие наказания, как поощрение преступных действий. Отсутствие адекватного наказания ВСЕГДА порождает новое преступление — еще более наглое и циничное. И лишь когда количество этих преступлений зашкаливает, задевает интересы слишком многих людей, обиженные люди собираются вместе и на преступника наконец-то, всем миром, находят управу. Иногда процесс длится целыми поколениями — преступный, неправедный образ жизни родителей сказывается уже не на них, а на их детях, если сами они каким-то образом избегают возмездия. Примерно так действует так называемое «родовое проклятье». Эйрин почти ежедневно исподтишка издевалась над пасынком и его учительницей, а в отсутствие мужа делало это открыто. Она привыкла к полной безнаказанности, воспринимая их, как законных «мальчиков для битья». Когда муж наконец что-то заподозрил и взял их под свою защиту, она потеряла законное уже, с ее точки зрения, ежедневное развлечение, почувствовала, что теряет власть в доме, влияние на мужа, возмутилась и решила во чтобы то ни стало отыграть свои «законные» права назад. И тут уже череда случайностей, до того играющая на её стороне, помогающая оставаться безнаказанной, развернулась в другую сторону и привела к тому, что муж узнал обо всём, что она до той поры скрывала от него. Конечно, рано или поздно, вероятно, Джеймс понял бы её характер. Но кто знает, насколько поздно? И не было бы слишком поздно для юного Роберта и для него самого? Как часто даже просто амбициозные, самовлюбленные, эгоцентричные люди — вроде не преступники, и не убийцы, разрушают судьбы людей вокруг своей алчностью, жаждой власти и безудержных удовольствий, полным пренебрежением интересами близких ради своих интересов. Мачеха разводит отца и его детей, чтобы дать преимущества своим кровинушкам, муж разрушает жизнь своей семьи, просаживая семейное состояние, пьянствуя и играя, жена, ради удовольствий светской жизни, ради любовника, оставляет и детей, и мужа. Сыграла важную роль позиция учительницы. То, что она любила своего воспитанника, имело огромное значение в данном семейном конфликте. Если бы гувернантка была пустым местом, равнодушной, сухой особой, то Роберт остался бы в полном вакууме, Эйрин наверняка легко убедила бы отца отправить отбившегося от рук сына в школу с максимально строгими порядками. А уж чтобы он отбился от рук — выставить его перед отцом отъявленным хулиганом и тунееядцем — тут Эйрин бы постаралась. И гувернантка не мешала бы ей это делать, а с готовностью, из страха или корысти, помогла бы хозяйке. Мисс Морстен, полюбив мальчика, запутала свою судьбу с судьбой Роберта — да, так называемая квантовая запутанность — опасная штука — два электрона начинают полностью копировать судьбу друг друга — что происходит с одним, то же случается и с другим. Опасная штука потому, что теперь, случись что-то плохое с мисс Морстен, и Роберта бы ждала нелёгкая участь, а случись что-то ужасное с Робертом, то и ей бы не сдобровать. Но зато эти два электрона так крепко держались друг за друга, что справиться с ними двумя оказалось намного трудней, чем с одним. Ведь рядом с ними оказался еще один запутанный электрон — Джеймс, любящий сына всем сердцем. Зловредная Эйрин легко справилась бы с каждым из них по отдельности, справилась бы и с двумя, наверняка. Но вот против троих людей, крепко связанных между собой этой незримой силой любви, она оказалась бессильна. К Джеймсу приехал погостить его старый друг и родственник — троюродный кузен Эрвин, сэр Бартоломью. Они дружили со школы, но потом их пути разошлись. Джеймс увлекся хозяйством, а Эрвин предавался всевозможным излишествам — сибаритствовал вовсю. Эрвин любил собирать сплетни и слухи и этим часто оказывался полезен Джеймсу, букой сидевшему в своем поместье годами. Сейчас Эрвин приехал к нему выпить местного вина и закусить местными закусками, повар Пемберли всегда славился изысканными блюдами. — Джеймс, говорят, Эйрин ушла от тебя из-за твоей интриги с гувернанткой? — Кто тебе сказал такую чушь? — Ты что, друг, газет не читаешь? Об этом даже в Таймс написали. Джейм действительно не читал газет — по крайней мере, колонки светских сплетен — ограничивался колонкой биржевых сводок. Сказать, что Джеймс был в шоке, — ничего не сказать. Он настолько искренне возмутился и поразился, что Эрвин поверил в его невиновность. Джеймс вкратце поведал другу историю расставания с супругой. Но все-таки приятель пересказал ему злую сплетню во всех подробностях: — Пишут, что твоя гувернантка — та еще штучка, она начала свою карьеру с того, что соблазнила хозяина одного богатого дома. Хозяйка выгнала ее, но сжалилась и дала ей рекомендацию. Потом пожалела об этом. В статье намекается на то, что Эйрин ушла от тебя из-за происков этой интриганки. — Ты хоть видел гувернантку моего сына? — Нет. — Так посмотри — поймешь, что это грязные домыслы, не имеющие ничего общего с реальностью. Увидев гувернантку воочию, Эрвин не согласился с мнением Джеймса, что мисс Морстен никак не может быть коварной соблазнительницей барона К**. Он относился к типу любвеобильных мужчин, считающих, что некрасивых женщин в принципе не бывает — бывает мало виски. — Она очень даже ничего. Ее бы приодеть поприличней, снять с неё очки и чепчик, ты и сам увидишь. Это она, Джеймс, не сомневайся. У тебя же есть ее рекомендательные письма? Почитай. Джеймс почитал. Действительно, было письмо от баронессы Каррингтон, написанное целых семь лет назад. Значит сейчас мисс Шарлотте Морстен двадцать пять лет. После Каррингтонов она работала гувернанткой в семье Доплер два года, от них тоже есть рекомендация, и вот уже пять лет она работает здесь, в Пемберли. По наводке Эрвина Джеймс отыскал среди своей корреспонденции из Лондона бульварный листок, в котором напечатали эту историю. Он не сомневался, что газетная утка — дело рук его супруги и ее родственников. Намек был достаточно прозрачным, чтобы все, кому надо, всё поняли. А пока Джеймс решил поговорить с мисс Морстен откровенно. Он показал ей лист газеты, в которой была напечатана та самая сплетня. Описывался случай в доме барона К**, рассказанный его супругой, считающей себя пострадавшей. Она застала своего мужа, обнимающим гувернантку собственной дочери в собственной гостиной. Девушке гувернантке было всего восемнадцать лет, и хозяйка дома пошла навстречу её мольбам и уверениям в своей невиновности — уволила не просто так, а согласилась написать ей рекомендательное письмо. Но неприятное воспоминание не давало даме спокойно жить, и позже она поделилась с подругами данной историей. Рассказала по секрету фамилию гувернантки — её имя — мисс М**. Верить в порочность юной особы не хотелось, но впоследствии обстоятельства заставили эту даму убедиться в своих подозрениях: сейчас эта особа проживает в богатом поместье господина Д** в Дербишире, а супруга этого господина вынуждена была покинуть мужа из-за его нездорового пристрастия к гувернантке своего сына. Мисс Морстен сидела молча, опустив голову. А он испытующе смотрел на неё. — Что вы на это скажете? Это написано про вас, мисс Морстен, так ведь? Кто такой барон К**? — Барон Ричард Каррингтон. Это был мой первый дом после выпуска из школы гувернанток. Туда я попала по рекомендации моей директисы миссис Фергюсон. — Что произошло с вами в этом доме? — Он стал преследовать меня. Однажды он подстерег меня в гостиной и зажал в углу. У меня не было выхода. Я громко закричала. Прибежала его жена. Он вынужден был отойти от меня. А я потом умоляла её отпустить меня с миром. Она согласилась написать мне рекомендацию. Джеймс пристально смотрел на неё, потом вдруг встал, подошел к ней и рывком снял с неё очки. Девушка даже не успела отпрянуть. А он тут же сорвал с неё объемный чепец, и одним быстрым движением вынул шпильку из тугого узла на затылке. Тёмные волосы густой волной упали ей на плечи. Она и ахнуть не успела, как он сделал это. Теперь он стоял в шаге от неё и с удовлетворением наблюдал, как краснеет от стыда её нежное личико. — Давно вы освоили весь этот маскарад? Она покраснела ещё больше. — После увольнения я поехала обратно в школу, в которой раньше училась. Директриса не взяла меня на работу — не было вакансий. Но она научила меня, как обманывать хозяев, чтобы избегать их домогательств. Она сразу сказала мне, что я слишком молодая и хорошенькая, поэтому в каждом новом доме меня ждут подобные неприятности. Она дала мне свои старые очки — не слишком удобные, я в них плохо видела, но другого выхода пока не было. У неё было также старое платье подходящего фасона и чепец. Я ушила платье под свой размер, показала ей, она похвалила. Миссис Фергюсон очень добра к нам — своим ученицам. Я некоторое время жила в школе, в каморке под лестницей, работала уборщицей. Через месяц она нашла мне новое место. — А я какой по счёту? — Третий. Второй хозяин оказался вполне приличным. Я проработала у него два года, пока он не отправил своих детей в школу. — Значит, всё это время вы прятались от меня, Шарлотта? Она потупила взор. Сейчас, глядя на неё, он убедился, что нисколько не ошибался в своих ощущениях, когда увидел её мельком тогда, при обыске в спальне, и еще раньше — на озере. Теперь его смутные подозрения полностью подтвердились: она действительно очень хорошенькая, нет, она — настоящая красавица. Даже не имея возможности оценить её фигуру под толстой шерстяной попоной, он уже знал, что и фигурка у неё под стать личику — преотменная. Почему-то личная жизнь некрасивой старой девы мало волновала его, но к судьбе этой милой девушки он сразу почувствовал живой интерес. — У вас не было желания однажды прекратить маскарад? Неужели вы настолько не доверяли мне? — Я привыкла. Это было очень удобно, и к тому же неизвестно, чем может кончиться, если его прекратить. Джеймс представил на минутку, а действительно, что могло бы случиться, если бы до встречи с Эйрин, в своём одиноком холостяцком доме он каждый день видел бы это милое личико. Смог бы он удержаться от соблазна? — Вам стоило, во всяком случае, попробовать. Не врать больше. Ни себе, ни мне, никому. Помните, что вы говорили Роберту? А сами не придерживаетесь своих рекомендаций. Она с удивлением вскинула на него глаза: откуда он знает про разговор с Робертом? — Я слишком боялась потерять это место, чтобы рисковать. — Почему? Вернулись бы снова к своей любимой директрисе, она подыскала бы вам что-нибудь ещё. Она молчала. До него вдруг дошло, что она имела ввиду. Она привязалась к Роберту, слишком боялась потерять его. Эта девушка, возможно, по настоящему любила его сына и готова была устраивать любой маскарад, лишь бы подольше оставаться с ним. — Вы сирота, Шарлотта? — вдруг спросил он её. Хотя зачем он спрашивает, он прекрасно помнил ее биографию. Она осиротела в шесть лет и попала в приют, потом дальняя родственница воспользовалась своими связями и определила её в эту школу. — Да, я потеряла обоих родителей в шестилетнем возрасте. — Вы жалели Роберта, не хотели оставить его одного, поэтому боялись потерять это место? — Да. Он сглотнул ком, подступивший к горлу. Пока он разъезжал по балам, выискивая себе невесту во время лондонского сезона, его бедный сын — одинокий и беззащитный, заброшенный своим отцом маленький мальчик оставался один на один со своей гувернанткой — такой же одинокой и беззащитной душой. Два несчастных маленьких человечка, не получивших в детстве вдоволь родительской любви, нашли и полюбили друг друга самой чистой на свете любовью матери и ребенка. Она, как смогла, заменила мать его сыну, в то время как он — его родной отец, фактически бросил его. Джеймс встал, подошел к окну, повернулся к ней спиной. Он не хотел, чтобы она видела сейчас его лицо. В это мгновение всё, что происходило у них с Эйрин, показалось ему пошлым бездарным водевилем, который окончился так, как и должен был окончиться — грубым, пошлым скандалом. У них с ней и близко не было никакой любви. А ведь он в глубине души понимал это с самого начала. Лишь похоть владела им. Пошлая похоть. Джеймса вдруг пронзила щемящая тоска — он ощутил боль в сердце — так захотелось ему вернуть настоящую любовь. Ту, что была у них с Джулией. Такую, какая, он видел, светилась в глазах Роберта и Шарлотты, когда они смотрели друг на друга. Он лишь смотрел на эту неземную любовь со стороны. Грустный сторонний наблюдатель. Но сейчас его душу охватило болезненное желание, причиняющее ему почти физическую боль — чтобы она полюбила его так же, как любит Роберта — чтобы её чистые светлые глаза смотрели ему в глаза тем же лучистым ласкающим взглядом, каким она смотрит в глаза его мальчика. Он представил всю жизнь этой маленькой девушки, выживающей в жестоком, страшном мире, вынужденной в одиночку противостоять ему, не имеющей ни семьи, ни поддержки, ни даже надежды когда-нибудь обрести её. В своей беспросветной жизни она нашла единственную отдушину в маленьком беззащитном малыше, доверившемся ей, увидевшем в ней мать. Ей уже пришлось перенести много несправедливости: клеветы, похоти, злобы. Достаточно вспомнить этого старого козла Каррингтона. Если бы Джеймсу он в эту минуту попался под руку, то он, верно, от всей души дал бы ему в морду. А Эйрин? Он вспомнил отвратительные сцены, свидетелем которых стал недавно — как та издевалась над ними обоими — Робертом и Шарлоттой. И сейчас вот эта газетная утка, явно направленная против него самого, и против неё тоже — её репутации пришёл конец. Красавица — она годами уродует себя, лишь бы снова не стать жертвой очередного мерзавца. Безмолвно терпит издевательства и унижения со стороны хозяев, не имея возможности уйти — ни родных, ни друзей, ни своей крыши над головой. Сердце его болезненно сжалось от жалости к ней и к своему сыну и от тоски по несбывшейся любви. Ему захотелось подойти к ней, крепко обнять, стать для неё опорой и защитником от всех невзгод. Навсегда — на всю жизнь. Он женат, но если бы он не был женат на Эйрин, он мог бы… На мгновенье его захватили сладкие мечты. Но он грубо прервал их. Нет, он не может сейчас даже думать об этом. Он и пальцем не прикоснется к ней. Прошла ещё минута. Они оба молчали, думая каждый о своём. Наконец Шарлотта услышала его голос, он звучал странно хрипло. — Шарлотта, я хотел сказать вам. Пока я жив, Пемберли всегда останется вашим домом. Здесь вас никто не обидит. Здесь вы найдете защиту от всех бед, поверьте хотя бы в это. Маскарад больше не нужен. Я никогда не обижу вас. Ей всего двадцать пять лет, она пришла работать в Пемберли двадцатилетней девушкой, но в своём ужасном прикиде она с самого начала выглядела на тридцать — тридцать пять. И вот с сегодняшнего утра она вышла к Роберту без чепца и очков. Джеймс старался не слишком пялиться на неё, чтобы не смущать, но не мог удержаться от соблазна рассмотреть её хорошенько при свете дня: ее внешность разительно изменилась! Нелепые очки с толстыми стеклами в пол лица, уменьшающие глаза, скрывающие брови, резко искажающие все пропорции юного гармоничного личика, неказистый, намеренно деформированный чепец, скрывающий изящную головку и роскошные волосы. Уродливый покрой платья, прячущий девичий стройный стан. Насколько же слепы становятся люди, придавая такое значение предметам гардероба! Теперь, видя юное личико, больше не искаженное, дышащее гармонией, гриву роскошных волос, собранную сзади в огромный тугой узел, он мысленно продолжал эту нежную изящную шейку, и в его воображении сама собой достраивалась её чудесная фигурка. Теперь уродливое платье уже не мешало ему видеть суть, а лишь ещё больше раздражало. Эту красоту нужно наряжать в шелка и бархат, а не прятать в черные балахоны. А вот простодушный Роберт не заметил никаких перемен в своей гувернантке. Он-то всегда знал, что Шарлотта красива, видел её без очков и головного убора много раз, не делал никаких различий и не обращал никакого внимания, во что она сегодня одета. Мальчик любил свою учительницу не за красивые глазки. Ребенок видел сердцем то, что взрослые люди не хотели замечать глазом: придавал значение не внешней оболочке человека, а тому, что стояло за ней. Старая дева мисс Морстен нисколько не интересовала Джеймса. Он готов был заподозрить её в расчетливости, в корысти, не мог поверить в то, что она способна на искренние чувства. Он видел в ней лишь сухую функцию — не человека. Юная милая девушка Шарлотта, всё так же скромно сидящая в уголке, по прежнему старающаяся реже попадаться ему на глаза, теперь занимала все его мысли, как не старался он отвлечься. Ему вдруг стало интересно всё, что касалось её: как и где провела она своё детстве, кем были ее родители, почему они умерли, как она жила здесь, в Пемберли, все эти пять лет — ведь её жизнь стала неразрывно связанной с жизнью его сына. В её поведении и в поведении его сына ничего не изменилось. Но сейчас Джеймс украдкой ловил её взгляд в сторону своего мальчика и видел в нём искреннюю любовь, в каждом её движении теперь сквозило изящество, а любой её привычный жест заботы по отношению к Роберту восхищал его. Почему он не замечал этого раньше? Сам себе задавал этот вопрос и не находил ответа. В этой новой прелестной мисс Морстен он готов был увидеть рафаэлевскую мадонну с младенцем и наделить ее всеми достоинствами души, в которых почему-то отказывал нелепой старой деве. Теперь он понял и оценил наконец удовольствие, которое его сын находил в том, чтобы слушать свою учительницу часами и неотрывно смотреть ей в глаза. Он сам готов был заново выучить французскую грамматику и латынь, вызубрить историю древнего Рима, только бы без конца слушать этот нежный голос, снова и снова встречать этот ясный чистый взгляд. О нет, он и не думал преследовать мисс Морстен, навязывать ей своё общество. Напротив: старался избегать близкого контакта с ней. Они встречались, как обычно, в столовой, иногда, по просьбе Роберта, он брал ее на прогулки с сыном. Сам он, с некоторых пор, никогда не становился инициатором близкого общения с мисс Морстен, и даже их уроки, на которых он частенько присутствовал раньше, теперь он слушал из-за приоткрытой двери, стесняясь заглянуть внутрь. Теперь ему не нужно было смотреть на неё, чтобы чувствовать её приближение: он знал, где она находится в любой момент времени, знал, чувствовал, когда она проходит неподалёку. Закрывал глаза и видел её лицо. Он и сам не помнил, когда это началось с ним, сколько дней ему понадобилось, чтобы влюбиться. Короткие свидания в столовой, когда он мог сухо поздороваться с ней, спокойно встретить её взгляд и несколько минут побеседовать об успеваемости сына или о планах на день, стали манной небесной, о которой он мечтал всё остальное время. Сначала он даже не сознавал этого. Осознание пришло к нему чуть позже — вместе с пониманием безнадёжности своего положения. Он не мог и мечтать сейчас о близости с ней. Она — под его защитой в этом доме, ни словом, ни жестом он не обидит её, не даст ей и намёка на свои чувства. Поняла ли сама мисс Морстен, что с некоторых пор за ней неотрывно следят не одна, а две обожающих пары глаз? Чувствовала ли она, что купается в любви сразу двух мужчин — наследников рода Дарси — большого и маленького? Наверное так. Потому что однажды на прогулке, когда нужно было взобраться по крутому склону, Джеймс подхватил Роберта, помог ему, а потом протянул руку мисс Морстен, а она подала ему свою маленькую ручку. Он впервые в жизни коснулся её и ощутил в этот миг сладостный ток, пронзивший его тело и душу. И он увидел, как она вдруг покраснела, низко опустив голову. Джеймс сам горел сейчас огнём. Он не хотел выпускать мягкую нежную ладошку, некоторое время он держал её в своей руке, желая продлить волшебное мгновение. Но мисс Морстен, совсем смутившись, отвернулась от него и сделала порывистое движение к Роберту, который как раз позвал её. Джеймс нехотя отпустил её. Чуть позже, Роберт по хозяйски взял свою учительницу за руку, а другую руку протянул отцу. Они так и шли остаток пути втроём, как настоящая семья. Джеймс держал тёплую детскую ладошку, Роберт радостно обращал свой взор то к Шарлотте, то к отцу. Мальчик был совершенно счастлив — оба человека, которых он любил, находились сейчас рядом с ним. Он чувствовал их настроение — купался в их любви и заботе. За время отсутствия мачехи ребенок успокоился, поверил наконец, что никогда больше не увидит свою мучительницу, главная мечта его сбылась — он рядом с отцом, который защитит и поможет, и рядом с любящей матерью, именно так воспринимал он Шарлотту, она прочно заняла это место в его душе. Всех троих словно окутало мягкое тёплое облако любви, и каждый из них ощущал сейчас эту горячую нежность в своём сердце. С того дня Джеймса стали преследовать мечты о ней — он позволил им целиком захватить свою душу, больше не прятал их в дальних уголках разума. Теперь он знал, чего хочет больше всего на свете — всю жизнь идти с ней рука об руку, с ней и с детьми, сколько бы их не родилось у них. А Шарлотта стала ещё тише, ещё скромней. Она боялась теперь глаза поднять на хозяина, сталась забиться в дальний уголок, где ее не было видно. Джеймс не пытался приблизиться к ней, снова взять её за руку, он лишь смотрел жадным пылающим взором, теперь уже не скрывая этот взгляд от неё и от себя, словно хотел запомнить каждую ненаглядную черточку, чтобы потом беречь и лелеять её в своем сердце. Так продолжалось несколько недель. Джеймс знал, что пока он женат, ни за что не сделает шаг к сближению, он не обидит её в своём доме. Безусловно, она поняла, как изменился его взгляд, при каждой их встрече она ощущала его настойчивое безмолвное внимание. Он видел, что она страшно смущена им, но что она чувствовала при этом? Хотел бы он знать! Сколько лет она прожила рядом с ним, видела его каждый день, и для неё он был хозяин — далекий, чужой человек, равнодушный к ней и к её проблемам, ни разу не поинтересовавшийся её личностью. Сейчас он хотел бы знать о ней всё, но стеснялся задавать вопросы, выходящие за рамки обычных для их прошлого общения тем. Джеймс отправился в Лондон по делам. Главное его дело было добиться развода с женой. Он прибыл на встречу с ней в дом её матери в Кинсингтоне. Эйрин заявила ему, что разводиться не будет, что он — виновная сторона и не имеет права ничего просить у неё. Церковный суд не даст ему развод, как бы он не стремился к этому, без её согласия. — Чего ты хочешь? — спросил он её. Она закатила глаза и злорадно улыбнулась. — Я хочу сама воспитывать своего сына, и еще — требую в собственность твой лондонский дом и пятьдесят тысяч фунтов. Приданое Эйрин составляло всего десять тысяч, замужество было для неё выгодным — она поднялась по социальной лестнице, став миссис Дарси. Приданое и так оставалось в её полном распоряжении — он не трогал этот счёт, дав ей доверенность снимать с него деньги. Она тратила на себя больше, чем тысячу фунтов в год, Джеймс никогда не ограничивал её в тратах. Дом, деньги — всё это он готов был отдать ей. Но Энтони? Он не хотел отдавать этой женщине своего ребенка. Он сам должен воспитывать сына, вырастить из него достойного человека. — Эйрин, ты можешь приезжать на свидания к Энтони. Неужели этого мало тебе? Не помню, чтобы ты часто бывала в детской, не больше пары раз в неделю. — Нет. — Эйрин встала и вышла из комнаты. Он остался сидеть за пустым столом. Приближалось Рождество. Джеймс купил подарки Роберту и всей прислуге. Он долго думал, что подарить мисс Морстен. В ювелирной лавке он увидел изящные золотые часики, инкрустированные драгоценными камнями, выполненные в виде медальона на золотой подвеске. Он приобрёл их. Домой он приехал за день до Сочельника в мрачном настроении. Цена развода оказалась слишком высока для него. Мисс Морстен останется недоступной, ему нечего предложить ей, кроме как стать его любовницей, но он не посмеет сделать это. Слуги выстроились в ряд, приветствуя вернувшегося хозяина, и Шарлотта с Робертом были здесь. Роберт сразу бросился отцу на шею. Он подхватил мальчика на руки, расцеловал. Его взгляд встретился с её взглядом, но она тут же опустила глаза, зардевшись. Он мечтал расцеловать и её, но лишь кивнул. Отпустил сына, и тот сразу вернулся под крыло к любимой воспитательнице. Настал вечер Рождественского сочельника. Мисс Морстен надела скромное темно-синее шерстяное платьице, разительно между тем отличающееся от её прежних нарядов: оно было обычным — таким, какие носят большинство гувернанток — с небольшим квадратным вырезом, с маленьким кружевным воротничком. Но оно не скрывало её великолепную фигуру — облегало округлую полную грудь, осиную талию, рукава плотно обхватывали изящные девичьи плечи и руки. Даже тонкие косточки ключицы, чуть виднеющиеся в скромном вырезе горловины, казались Джеймсу верхом откровенности и совершенства — он глаз не мог оторвать от них. Её появление в этом новом платье было как подарок лично ему. В холле под большой разряженной ёлкой горкой лежали подарки, домочадцы и слуги разбирали их. Джеймс развернул подарок Роберта и увидел овальный серебряный медальон, внутри — два миниатюрных портрета — два мальчика, в одном из них он узнал себя в шесть лет, а в другом — Роберта. Он давно не видел свой портрет, раньше он лежал под стеклом в картинной галерее. Портрет сына был сделан полтора года назад. Джеймс никогда их не сравнивал раньше. Только сейчас он понял, насколько они с сыном были похожи в этом возрасте. Он мог бы перепутать, если б не знал точно. Джеймс не сомневался, что идея подарка принадлежит мисс Морстен. Значит, она подметила сходство, которое даже он сам не замечал. Ему было приятно, что Шарлотта думала о нём, это был её подарок ему. Он расцеловал Роберта и подошёл к мисс Морстен. Протянул ей коробочку со своим подарком. Открыв его, она страшно смутилась и попыталась вернуть его назад: — Мистер Дарси, это слишком дорогой подарок, я не могу принять его! — Он не дороже того, что вы делаете для моего сына, мисс Морстен. Примите его, пожалуйста. Не обижайте меня. Ваш подарок — тот который вы сделали мне вместе с Робертом, он чудесный, и я знаю, что вам он обошёлся дороже, чем мне этот. Она потупила взор, совсем потерялась. Джеймс положил коробочку ей на ладонь, накрыл её своей ладонью. Он снова держал её руки в своих, испытывал при этом райское блаженство. Кровь прилила к его лицу. — Пожалуйста, не считайте, что этот подарок вас к чему-то обязывает. Это лишь благодарность за вашу работу, — тихо произнёс он, наклонившись к самому её ушку. Джеймс в последний раз пожал её ручку и отошёл в сторону, оставив её покрасневшую, в страшном смущении. На вечерней праздничной трапезе в гостиной они сидели втроём. Джеймс вспомнил последнее Рождество с Джулией, прошедшее так же. Он загадал тогда желание, чтобы она выздоровела. Но оно не сбылось. Потом каждое следующее Рождество он старался проводить где-то за пределами Пемберли — в Лондоне с матерью и сестрой, в компании кузенов. Только с появлением в доме Эйрин традиция вернулась, и прошлое Рождество он провёл здесь — счастливый, рядом с беременной супругой и её родными, гостившими зимой у него. Родственники Эйрин не нравились Джеймсу, но, к счастью, не так уж сильно ему навязывались. Впрочем, достаточно трудной задачей было навязать своё общество столь нелюдимому человеку, как Дарси — он с детства выработал приёмы отсева нежелательных знакомых — научился аккуратно и заблаговременно отшивать их. Сейчас он боялся загадывать желания. Будь что будет. Он понял, что снова влюблён. Он рад уже тому, что она рядом с ним, готов довольствоваться тем, что каждый день видит её, благодарен Богу уже за это. Поздним вечером Роберт, наигравшись подаренными отцом игрушками, запросился спать. Джеймс вызвался проводить их. Он сам уложил мальчика в кровать, поцеловал. Он прекрасно знал, что Роберт хочет, чтобы мисс Морстен тоже приласкала его, поэтому оставил их вдвоем. Всё ещё делал вид, что не знает об их тайных нежностях. Потом он зашёл к Энтони. С малышом он провёл сегодня всё утро до полудня, помогал ему вставать и ходить по кроватке, разговаривал и играл. Роберт тоже заходил и почти час играл сегодня с братиком. Он был такой забавный — не похожий, кажется, ни на него, ни на Эйрин, с темно-русой кудрявой головкой и темно-серыми — почти зелеными глазками-щелочками, спрятанными за пухлыми щечками, оттопыренными круглыми ушками. Энтони пытался произносить первые слова. Пока он знал одно слово: "дай!" и очень любил употреблять его по делу и без. Энтони тоже получил сегодня целую гору новых игрушек. Малыш крепко спал в своей колыбельке. Джеймс поцеловал сына, попросил няню сразу звать его, если с Энтони что-то случится, и ушёл к себе. Утром он проснулся, когда на часах не было еще шести. За окнами ещё темно, снежинки летят, падают на подоконник. Светлей в саду стало от выпавшего ночью снега. Не спалось. Он встал, надел халат, со свечкой спустился вниз — в библиотеку. В библиотеке стало холодно, огонь в камине давно догорел, угли остыли. Джеймс прошел между рядами шкафов, выбрал книгу, уже собирался уходить. Совершенно случайно его взгляд упал в дальний угол комнаты. За шкафом, в большом кожаном кресле он увидел мисс Морстен. Она спала, положив голову на валик кресла, в неудобной позе, вся сжавшись в комочек, завернувшись в шаль из грубой некрашенной шерсти. Он понимал, что ему следовало немедленно уйти. Но вместо этого подошёл поближе, стоял и смотрел, как она спит, не мог оторвать взгляд от её лица. Волосы выбились из строгой прически и непослушной волной падали на щеку. В предрассветных сумерках он смутно различал её черты, они казались совсем детскими, длинные темные ресницы бросали тень на пухлые щеки, брови казались густыми, почти черными, и губки она смешно сложила во сне — одна щека, на которую она опиралась, порозовела и деформировалась, и губы тоже. Ему страстно хотелось сейчас поцеловать этот нежный ротик. Он собирался уйти, но тут мисс Морстен вдруг открыла глаза. Увидела его, некоторое время смотрела бессмысленными, непонимающим взором, в потемках ее глаза казались почти черными от расширенных зрачков, сначала даже не поняла, видно, где она, потом до неё дошло. Она вся порозовела, села прямо и сжалась в комочек ещё больше — совсем закуталась в свою шаль. — Простите, мистер Дарси. Я, кажется, случайно заснула. Сейчас, одну минуточку, я уже ухожу, — она сделала попытку подняться, но со сна сделала неуклюжее движение, запуталась в своем необъятном платке и снова рухнула в кресло. Залилась багровым румянцем. Джеймс поставил свечку на столик, присел в кресло напротив. — Не спешите, мисс Морстен. Время — шесть утра Рождества. Торопиться некуда. Можно еще даже поспать часок другой. Это мне надо извиняться, что разбудил вас в такую рань. Не спится что-то, — он кинул взгляд на её книгу, оставленную на столе. — Гюго? "Последний день приговоренного к смерти"? В ночь на Рождество ничего повеселее не нашлось? — он увидел какие-то мелко исписанные листки, вставленные между страниц книги. — Вы пишете что-то? Что это? — он внимательно вглядывался в строчки. — Перевод. Я пыталась переводить. — А разве еще никто не перевел эту повесть? — Нет. Точнее, я не знаю. Я не видела перевода. — Но почему? Почему из тысяч книг вы выбрали эту, в такой день, да ещё для перевода? Она вздохнула, понурившись. — Просто я ещё не встречала писателя, который бы писал так проникновенно. Я плачу, когда читаю его. Он жалеет всех людей на свете. Их всех жалко. Даже преступников, даже негодяев. Как он делает это? Я хочу понять его. Хочу перевести его мысли так, чтобы сохранить силу его чувств. Мне не хватает слов на английском. — Мисс Морстен, о Гюго пишут разное. Кто-то называет его несерьезным, скоморохом, уродливым клоуном, сильно преувеличивающим и выставляющим напоказ грязь и мерзость жизни, воспевающим их, называющим уродливое прекрасным. Я не согласен с его критиками. Я видел на сцене несколько его пьес, читал "Собор Парижской Богоматери". Это прекрасный роман. Но не кажется ли вам, что в нём, и в этой повести тоже, Гюго специально пытается вызвать у читателя сильные эмоции — как-будто он пишет ради них одних, забывая обо всём остальном, даже о здравом смысле. Он упивается силой чувств, ради этого он готов устроить настоящую бурю в стакане воды. Все эти горы бумаги — ради трёх слезинок, которые прольются из чьих то прекрасных глазок. Ваших, например, — Джеймс улыбнулся, глядя на неё. Она опустила взор. — Может быть люди, прочитав его книги, станут чуть добрее, — прошептала она, отвернувшись. — Не сразу, но когда-нибудь… — Наш мир жесток. Но не думали ли вы, что эта жестокость порой оправдана? Вот здесь, в этой повести, он даже не пишет за что приговорили к смерти главного героя. Понятно только, что за убийство человека. О муках родственников убитого не сообщается. Зато он уделяет много внимания душевным мукам героя. Автор призывает нас пожалеть его, понять, простить и… что? Отпустить? — Жалко его маленькую дочку. — А представьте, что преступников перестанут приговаривать к смерти за убийство. Не приведет ли ощущение безнаказанности к росту числа убийств? Не станут ли преступники намного наглее после этого? И не будут ли родные их бедных жертв, слушая приговор, плакать о том, что жестоких убийц их близких лишают свободы на сколько-то лет, но не жизни? Справедливо ли это? — А если по ошибке казнят невиновного? — Это тоже страшно. Но на мой взгляд, страшнее оставить без наказания убийцу. Она, видимо, не согласилась с его доводами и ответила, с грустью глядя на него: — Люди — очень жестокие существа, они так легко превращаются в зверей и становятся безжалостными друг к другу. Казни не исправляют убийц. Нужны сотни и тысячи таких авторов, как Виктор Гюго, чтобы сделать людей хоть немного добрей. Один он ничего не сможет сделать. Джеймс с тревогой и грустью вглядывался в её лицо: — Мисс Морстен, что же такого случилось в вашей жизни, раз вы так относитесь к людям? Вас обидели, кто-то причинил вам боль, был жесток с вами? — спросил он тихо, с невыразимым сочувствием. Она снова опустила глаза. — Извините, мистер Дарси, я не могу говорить об этом. Дело не лично во мне. Я всё равно не смогу убедить вас. У каждого свой опыт. Большинство людей живёт в ужасном мире, совсем немногим дается счастье, достаток и покой. И даже те, кому в жизни даны все радости, почему-то не становятся добрее. Она, нахохлившись от холода, всё так же зябко куталась в платок. Джеймс хотел бы сейчас обнять её, взять на руки, прижать к груди и убеждать долгими поцелуями в своих самых добрых чувствах. Но он не мог нарушить границу, перейдя которую, оскорбил бы её и потерял бы уважение к себе. — Может быть вы и правы. Но вы совсем замерзли, мисс Морстен. Идите-ка лучше досыпать в свою комнату под теплое одеяло. После этого дня у него появился повод беседовать с ней о чём-то, что выходило за рамки их привычных тем. О литературе, например. Джеймс с удивлением вглядывался в мисс Морстен, увидев в ней другого человека, о существовании которого раньше не подозревал — критика, философа, мечтателя. Сколько же раз еще она удивит его? Почему-то они часто возвращались в своих беседах к той же теме, с которой начали рождественское утро. Однажды на прогулке Джеймс сказал ей: — У меня складывается впечатление, что вы всерьез намерены переделать этот мир, мисс Морстен, и верите, что у вас это получится. — Я? Нет, что вы, мистер Дарси! У меня одной не хватит на это сил. Кто я такая? Но наш мир можно сделать намного лучше, если бы каждого человека с раннего детства научить быть добрее к людям. Если бы все мы захотели сделать это, то у нас получилось бы. — Не хотелось бы разочаровывать вас, но мне кажется, вы ошибаетесь. Этот мир, этих людей не переделать так быстро. Понадобятся века и века. — Но разве вы станете отрицать, что нравы всё-таки смягчились за последние десятилетия? И произошло это не само собой: неравнодушные, разумные, гуманные люди добивались этого. И чего-то добились. — Вы имеете ввиду запрет на торговлю рабами в колониях? — Да. И в самой Англии отменили некоторые жестокие законы — публичные казни, например. — По поводу отмены работорговли. У меня есть другие соображения на этот счёт. Вам они не понравятся, мисс Морстен. За этими законами стоят экономические интересы английских промышленников. Сейчас им стало намного выгоднее использовать труд наемных работников, а торговцев из колоний, сбивающих им расценки, они считают своими злейшими конкурентами и сделают всё, чтобы задавить их. Ораторов, которые призывами к гуманности вышибают слезу у доверчивой публики, наши дельцы лишь используют в своих интересах. — Джеймс со снисходительным превосходством, смотрел на неё. Как бы спрашивая её: ну, как я вас сделал? — Но, как же вышло, что двести лет подряд работорговля была выгодней, чем использование наемного труда, а сейчас вдруг стала невыгодной? — спросила Шарлотта, будто не замечая его снисходительной улыбки. — Механизация. Я убедился в её эффективности даже здесь, в Пемберли. Внедрение новых методов орошения и посева, новых — более производительных станков и механизмов сделало новые способы производства намного более продуктивными, чем ручной труд бесправных, неграмотных рабов. У наших промышленников — владельцев заводов и фабрик появилось больше денег, а значит — намного больше власти, влияния в парламенте, чтобы проталкивать законы, выгодные им. А им выгодно всюду — по всему миру продавать свою продукцию, внедрять произведенные ими станки и механизмы и уничтожать своих отсталых конкурентов-рабовладельцев, на глазах теряющих прибыли и влияние. На самом деле их ничуть не интересует судьба несчастных рабов, они бы сами, своими руками уничтожили их всех до одного. Гуманность — только предлог, чтобы добиться своей выгоды. — Хорошо. Но откуда взялась эта механизация? Кто-то же придумал новые методы орошения, изобрел новые станки, рассчитал и построил новые механизмы? — Да, их придумали наши ученые, инженеры, изобретатели. — Но для того, чтобы они придумали их, им нужно было много учиться, открывать и изучать в университетах новые законы природы, много лет ставить опыты, создавать теории, рассчитывать формулы. Они делали это не ради прибыли, не ради власти и денег. Они делали это ради того, чтобы сделать наш мир лучше, чтобы помочь всем людям на свете. С них — с этих разумных, добрых, неравнодушных людей началась механизация, и только потом, почуяв выгоду, закопошились ваши промышленники — стали получать прибыли и проталкивать законы, отменяющие рабство. Значит, люди своим желанием и действием могут менять этот мир к лучшему и постепенно сделать его добрее. Джеймс ошеломленно смотрел на неё. Она будто еще до начала дискуссии, заранее знала все его аргументы, всё, что он скажет ей, и у неё уже был готов свой ответ. — Откуда вы это знаете, Шарлотта? — изумленно спросил он. — откуда вы знаете, что именно таковы были мотивы ученых, изобретателей, инженеров? — Знаю. У меня остались книги и записи моего отца. Тётя Мэй отдала мне их. Он хотел сделать наш мир лучше. Ради этого он учился и работал всю жизнь. И его коллеги тоже. Не ради денег, нет! — Ее голос дрогнул, Шарлотта отвернулась, пытаясь, видимо, справиться с эмоциями. Сейчас Джеймсу больше всего на свете хотелось обнять её. Он почти решился сделать это. Но тут к ним подбежал Роберт, с веселым возгласом он бросился к Шарлотте, показывая ей несколько найденных в кустарнике лесных орехов. Некоторое время они вместе пытались открыть орешки, но потерпели поражение. Джеймс помог им: сдавил орехи в кулаке и легко сломал скорлупу. Роберт с удовольствием съел все добытые ядрышки, одно отдал Шарлотте, папа отказался взять угощение. Роберт умчался дальше обследовать окрестности. Джеймс спросил её: — Кем был ваш отец? — Ученый, естествоиспытатель, изобретатель. Он работал в Кембридже. Я родилась, когда ему было сорок пять лет. Моя мать умерла при родах. А он умер от удара, мгновенно. — У вас не было родственников? — Близких не осталось. Кузина матери, тетя Мэй, она не смогла взять меня — её муж не разрешил. Но она попросила свою богатую родственницу — даму — члена попечительского совета школы для девочек, устроить меня в эту школу бесплатно. Через год ей удалось добиться, чтобы меня взяли туда. Потом я даже получила стипендию. — Значит, вы тоже никогда не видели своей матери? — Я помню бабушку — мать своего отца, она много занималась со мной, её я считаю своей мамой. Она умерла за полгода до его смерти. — Шарлотта, я очень сочувствую вам, — Джеймс взял её руку и ласково сжал в своей руке. Какое счастье, что они оба только что сняли перчатки, пока помогали Роберту с орехами. Он снова чувствовал этот незримый восхитительный ток, проходящий по всему телу, идущий от ее руки к его ладоням и дальше — в самое сердце. Она не отнимала руку. Только снова покраснела и опустила глаза. Он не хотел отпускать её. Век бы так стоял и держал ее ладошку в своей. — Нет, всё нормально. Это было давно. Шестилетний ребенок почти всё в жизни воспринимает как должное. Я видела много людей, которым приходилось гораздо тяжелей, чем мне. Они шли дальше молча, так и не разнимая рук. Наверное, он просто забыл, а она стеснялась ему напомнить. Джеймс не знал, что она чувствовала при этом, кроме страшного смущения, заметного по её порозовевшим щекам и опущенным ресницам. А он отдал бы всё на свете, чтобы эта прогулка не кончалась никогда. Он оказался на пороге рая, испытывая не сравнимое ни с чем блаженство. Но тут снова прибежал Роберт, уткнулся Шарлотте носом в пальто и попросил дать ему носовой платок и новые сухие перчатки. Джеймс не позволил себе даже ничтожной ласки, он лишь держал её ручку в своей руке. Невинный, дружеский жест. Буря чувств, взрыв сумасшедшего восторга — не предать словами то, что творилось с ним в те минуты, пока он молча, с ничего не выражающим, скучным лицом нежно обнимал её пальцы своими. Одна мысль занимала его: Как бы сделать так, чтобы ещё раз прикоснуться к ней, и не испугать, не обидеть её, чтобы найти законный повод делать это постоянно. Ночью его преследовали безумные эротические фантазии, но с этим он справится. Но днём, когда она рядом, желание прикоснуться к ней стало нестерпимым, приносило почти физическую боль. Сейчас он верил, что прикосновения её руки будет достаточно, чтобы унять эту боль, чтобы успокоить невыносимое желание. Невинный, дружеский жест, говорил он себе. Убеждал себя в том, что, он знал, являлось безусловной ложью. Ему нужно было всё — вся она — целиком, навсегда. Её душа и её тело. Джеймс не нашел законного повода. Он просто молча взял мисс Морстен за руку, когда на следующий день они вышли на дорожку парка. Преодолев смущение, она вопросительно взглянула на него, а он сделал вид, что не заметил этот немой вопрос. — Дорожки совсем скользкие ото льда, — через некоторое время сообщил он. — Наверное стоит посыпать их песком, — заметил он спустя минуту. Притянул её руку к себе поближе, заставив её подхватить его под руку. Другой рукой он накрыл её замерзшую ладошку — к счастью, она снова не успела натянуть перчатки, пока спешно одевала Роберта. А он их вообще оставил дома. Потом он заговорил с Робертом о последнем уроке истории и обыденным тоном обратился к мисс Морстен с просьбой скорректировать программу занятий: в Итоне наверняка потребуют большего упора на латынь и римское право. Они довольно долго обсуждали отличие программ разных университетов. Мисс Морстен показала хорошее знание предмета, хоть и держалась несколько скованно, с трудом преодолевая смущение. С тех пор Джеймс больше не утруждал себя объяснениями, когда каждый раз в парке брал её за руку. Молчание теперь не затягивалось. Он сразу начинал какой-нибудь разговор, при этом надежно захватив её нежные пальчики своими. Иногда он даже позволял себе какой-нибудь комментарий, что её руки слишком холодные сегодня или вопрос: не мерзнет ли она? и т.п. Через неделю он впервые позволил себе погладить её ладошку пальцами. — Вы замерзли, мисс Морстен, разрешите я разотру ваши ладони? — спросил он и, не дожидаясь её ответа, сразу начал массировать её пальчики своими, потом поднёс их к губам и попробовал согреть своим дыханием. — Ваше пальто слишком лёгкое для нынешних холодов, — заключил он. — Вам следует сшить новое, я распоряжусь, к вам приедет модистка. Пойдемте быстрее домой. Джеймс дал указание модистке снять мерки и сшить для мисс Морстен, кроме пальто, с десяток новых платьев — более подходящего фасона. Через неделю все обновки лежали у неё на столе. — Мисс Морстен, кстати, надеюсь я больше никогда не увижу на вас тех ужасных платьев — а если увижу, то прикажу истопнику сжечь их в печке, — заявил он безаппеляционным тоном, как бы между прочим, передавая ей пакет со свертками. Она в ответ посмотрела на него пристально, со странным, вопросительным и в то же время строгим выражением. Он сделал вид, что не заметил этого взгляда. Понимал он сам, что пытается взять её измором: медленной, незаметной осадой — постепенно уменьшая дистанцию, одно за одним уничтожая преграды приличий? Обманывал ли он сам себя, веря, что не делает ничего особенного? Надеялся ли в глубине души на то, что рано или поздно соблазнит её, или пока отбрасывал эту мысль, не пуская ее в своё сознание? А она — послушно шла в расставленные им сети? Поддавалась на его медленный захват её территории? На следующее утро Джеймс увидел гувернантку в одном из её старых «ужасных» платьев. Она осмелилась ослушаться его приказа. Когда Роберт убежал в детскую, он смерил её строгим взглядом и спросил холодно: — Мисс Морстен, почему вы не выполнили моё распоряжение? Она смело встретила его взгляд: — Мистер Дарси, новые платья слишком открытые, они не подходят мне. Я учительница Роберта, а не содержанка. Ребенку не стоит видеть меня в них, — ответила она твёрдо, слегка покраснев, но не отводя взгляд. Он понял, что она упряма и собирается отстаивать свои платья до конца. — Если бы вы были матерью Роберта, то носили бы гораздо более открытые наряды, нисколько не смущаясь своего ребенка. — Я не его мать, я — его учитель. В моей одежде не должно быть этого, — чего именно «этого» она не уточнила. — Вы не его мать? — Джеймс саркастически усмехнулся. — А почему же вы целуете и обнимаете его как мать? Ласкаете и утешаете его, как мать? Она, пораженная этим внезапным выпадом хозяина, кажется, на время даже потеряла дар речи. Он раскрыл её страшную тайну, которую она так тщательно скрывала ото всех вокруг. — Я… я…не… — она беспомощно смотрела на него, не зная что ответить. — Можете не трудиться искать оправдания, я всё давно знаю, — злорадно припечатал он. Через некоторое время добавил тихо, совсем другим тоном: — И всё понимаю, мисс Морстен. Мальчику нужна мать. Он решил смягчиться и не добивать её. — Поэтому прошу, не надо больше со мной спорить. Вы оденете новые платья и выйдете в них к Роберту (и ко мне, — хотел он добавить). Ребенок уже большой и должен общаться с матерью, которую он заслуживает, а не с пугалом огородным. Он развернулся и вышел из столовой с чувством победителя, оставив её совершенно огорошенную, растерянную. По пути в кабинет он усмехался, вспоминая выражение её лица. На следующий день Джеймс с удовлетворением увидел её в одном из новых, миленьких домашних платьиц из тонкой голубой шерсти. Несмотря на то, что она тщательно прикрывала грудь тёплой вязаной шалью, мисс Морстен, тем не менее, выглядела в нём потрясающе. Сегодня ему обеспечено еще несколько часов, полных безумных грёз, которые он проведет на своём одиноком ложе в сладких мечтах, представляя, как медленно освобождает её от этого платья. Но кажется она вовсе не радовалась ни платьям, ни новому изящному пальто с теплым меховым воротничком и манжетами. Джеймс заметил, что теперь её ручка всегда была в перчатке, каким-то образом она успевала их надеть до выхода из дома. Он терял большую часть удовольствия от ощущения её мягкой нежной кожи. Она не собиралась сокращать дистанцию. Что он мог сделать или сказать? Джеймс по прежнему заставлял её держать себя под руку на дорожках парка, мотивируя это опасностью подскользнуться. Она вынуждена была подчиняться, хоть и с видимым неудовольствием. Он чувствовал её пассивное глухое сопротивление его поползновениям. Конечно, она давно разгадала его тактику и противостояла его маневрам, как могла. Джеймс вспомнил выражение Эрвина: «Настоящий мужчина должен пытаться, а настоящая женщина должна сопротивляться». Он нисколько не сомневался, что мисс Морстен — настоящая, самая желанная в мире женщина. Его женщина. И он не будет мужчиной, если не станет добиваться её, и не добьется в конце концов. Между тем мистер Дарси старший в последнее время стал заметно перетягивать на себя внимание мисс Морстен и отвлекать её от непосредственных обязанностей — общения с мистером Дарси младшим. Впрочем, Роберт пока нисколько не обижался, наоборот, чувствовал себя, как рыба в воде, всё происходило именно так, как он давно мечтал — прямо по его заказу. Его заветное желание, чтобы рядом с ним всегда были папа и Шарлотта, а ненавистная Эйрин исчезла без следа, исполнилось. Папа не отходил от них с мисс Морстен ни на шаг, и пусть взрослые стали слишком много разговаривать между собой, всё чаще предоставляя ему полную свободу бродить по парку в одиночестве в пределах их видимости, пока он только радовался этому. Он, как заведенный, носился по заснеженным тропинкам, выискивал в кустах и в заиндевевшей траве разные интересные объекты. Время от времени он возвращался, окидывал их счастливым взглядом, весело смеясь, дружески пожимал обоим руки и снова уносился вперед. А его папа, аккуратно придерживая мисс Морстен под ручку и невзначай поглаживая через перчатку её ладонь, продолжал неторопливую беседу. Он стал всё теснее придвигаться к ней во время их прогулок. Это происходило так незаметно. Хозяин делал вид, что ничего не происходит, просто она постепенно, миллиметр за миллиметром, оказывалась практически в его объятиях. Заблаговременно натянутые перчатки уже давно не спасали от его близости. Однажды она и вправду подскользнулась и не успела оглянуться, как оказалась в плотном кольце его рук: он поддерживал её двумя руками за талию, развернул к себе и наклонился над ней с самым участливым выражением лица. — С вами всё в порядке, мисс Морстен? — Да. Пожалуйста, отпустите меня! — она попыталась вырваться. Он вынужден был ослабить хватку, с неохотой отпустил её. Она всё-таки выбралась из его объятий, вдруг отбежала от него на несколько метров и, ускоряя шаг, быстро пошла по скользкой дорожке. — Куда же вы так быстро, мисс Морстен? Вы подскользнётесь, не бегите так, пожалуйста! — Джеймс бросился следом и быстро нагнал убегающую ланью учительницу. Снова попробовал подхватить её под локоть, но она вырвала руку. Вдруг остановилась и, глядя прямо на него с каким-то обреченным выражением, сказала: — Пожалуйста, мистер Дарси! Пожалуйста! Дайте мне всего два с половиной года! Мне обязательно нужно доучить Роберта. Осталось совсем немного, — в её голосе звучали умоляющие нотки с оттенком безнадежной грусти. — Послушайте, Шарлотта, ну разве я мешаю вам учить Роберта? Нет! Она только покачала головой. — Я вижу куда вы клоните. Куда оно всё идёт. Все богатые джентльмены рано или поздно заводят себе содержанок. Покупают им платья, драгоценности, снимают или покупают для них дом. Я должна доучить Роберта хотя бы два с половиной года — потом он уедет в школу и тогда… — Что тогда, Шарлотта?! — Тогда уже всё равно, что будет, — она отвернулась от него и быстро пошла вперёд по дорожке. — Вот, значит, что вы думаете обо мне?! — воскликнул он. Она молчала. — Подождите! — он снова догнал её, схватил за плечи, развернул к себе лицом. — Я люблю вас, Шарлотта, — это правда. Но я не хотел делать вас своей любовницей, я хочу жениться на вас. Пока я не сумел получить согласие на развод от Эйрин. Она требует себе Энтони, а я не могу его ей отдать. Я обещал, что никогда не обижу вас, что пока я жив, Пемберли всегда останется вашим домом, где вы сможете чувствовать себя в безопасности. Так и будет. Мне пока нечего предложить вам, Шарлотта. Но неужели я не имею право на невинное дружеское прикосновение, на пожатие вашей руки, на тепло ваших глаз? Я всего лишь хочу быть рядом с вами, дорогая! Хочу каждый день видеть вашу улыбку и улыбку своего сына. Неужели я так многого прошу у вас? Он умоляюще смотрел на неё, отчаянье звучало в его голосе и светилось в его глазах. — Я был ужасным отцом, — продолжал он с горечью. — Мой маленький сын страдал, а я не замечал этого, поглощенный собой — своей похотью и эгоизмом. Вы одна были рядом с Робертом, поддерживали его, а я не видел вас. О, если бы я был хоть немного мудрее, добрее к нему и к вам! Если бы я думал о нём, был добр к нему и к вам, скольких бед мне удалось бы избежать, как счастлив я был бы сейчас! — Добр?! Мистер Дарси, я давно знаю, что вы — самый добрый человек на свете, — она подняла голову и смотрела сейчас прямо ему в глаза. А он оперся обоими руками на ствол огромного дерева, возле которого они остановились, захватив её в плен, и жадно ловил её взгляд. — Ты была рядом, а я не замечал тебя. Эгоист, я думал лишь о себе, жил своей жизнью, не видя людей вокруг. — Зато я замечала вас, я видела, как вы относитесь к людям, стоящим ниже вас — вы были всегда добры и справедливы к слугам, к фермерам, ко всем вокруг. Роберт так похож на вас — я никогда не встречала ребенка лучше, умнее, добрее него. Когда я увидела как вы были похожи с ним в детстве, я ничуть не удивилась этому. Он — лучший мальчик на свете. О таком сыне я мечтала. — Где же я был все эти годы? Почему я проглядел тебя?! — Я давно люблю вас, мистер Дарси. Сначала я полюбила Роберта, а потом и вас, потому что он — это маленький вы. — О, небо! Ты говоришь мне это, любовь моя! А я — я не смог разглядеть тебя, не увидел своё счастье, которое было совсем рядом, только руку протяни! Он нежно обнял ее за плечи и, не смея коснуться её губ, целовал её волосы, висок, чуть касаясь ее кожи. — Нет, я не обижу, не трону тебя, я слишком люблю тебя, дорогая. Он прижал её головку к своему сердцу, нежно целуя в висок. — Каждый день встречать тебя, говорить с тобой, знать, что ты рядом — и это счастье, мне не нужно ничего больше. Я готов довольствоваться поцелуем в щечку, пожатием руки, — Он немедленно взял ее ручку в свою и начал покрывать её страстными поцелуями. — Любимая, не покидай меня! Останься со мной, будь со мной всегда! Сейчас я не могу предложить тебе больше, но ради Роберта, ради нашей любви, не бросай меня! Они стояли, крепко обнявшись, их обоих охватило волшебное, восхитительное безумство. Они оказались словно в золотистом мягком, уютном коконе и парили в нём, оторвавшись от земли. Он не выдержал и припал к её нежным губам, ласкал их своими, наслаждаясь краткими секундами неземного блаженства. — Боже, как я был глуп! Я не заслужил это счастье! Если бы я был умнее, зорче, если бы я больше думал о сыне, вместо того, чтобы шляться по балам! С этих пор их жизнь изменилась. Но Джеймсу стало ещё трудней. Теперь он мог касаться любимой, но, вопреки его ожиданием, это не облегчило его страданий. Шарлотта перестала прятать от него свои ручки, но теперь, лаская и гладя их, он еще больше мучался от желания. Возможно, она не подозревала об этом. Ведь он не смел навязываться ей, выполнял своё обещание. Лишь на прогулках он держал её за руку и тихонько гладил изящные пальчики, щекотал маленькие ладошки. Невинные дружеские прикосновения — так он это назвал. Но оба знали, что они далеко не невинны. Оба ощущали этот сладостный ток. Порой, когда Роберт убегал далеко, Джеймс позволял себе нежный поцелуй. Шарлотта страшно краснела, а он, наслаждаясь ее смущением, снова припадал к её виску или щёчке, сходя с ума, млея от восторга. Боже, они стали настоящими любовниками, хоть и не были ими пока. Эти прогулки с ней стали целью и смыслом его существования, он забывал обо всём на свете. Вся их идиллия рухнула в один момент. — Вы понимаете, что вам не место рядом с Робертом, мисс Морстен? — спросила ее миссис Дарси. Шарлотта, бледная и неживая, молча кивнула. Её лицо потеряло все краски. Никакая Эйрин, никогда, никакими самыми страшными угрозами не добилась бы того, чего добилась сейчас мать Джеймса одним сухим, вежливым вопросом. — Простите, мэм. Я сейчас же уеду, — Шарлотта встала и, пошатываясь от волнения — ее ноги и руки дрожали, вышла из комнаты. Она пошла в свою комнату собирать вещи. Когда её чемоданчик уже лежал собранный на столе, в дверь постучали. Она открыла дверь. Джеймс ворвался в спальню. — Куда ты собралась?! — с тревогой спросил он. — Ты никуда не поедешь! Имей ввиду, я не выпущу тебя за ворота Пемберли. Она только горестно покачала головой. — Роберту не нужна такая гувернантка. Он не заслуживает этой участи. — Какой участи?! Иметь любящую мать и учительницу в одном лице? — Роберт не заслуживает однажды узнать, что его учила падшая женщина — любовница его отца, и все вокруг знали об этом. Пока есть шанс, что эту историю можно замять, ему срочно нужно нанять другого учителя, он скоро забудет меня. Я не хочу, чтобы над ним смеялись, чтобы он потом презирал и проклинал меня. — Раз ты теперь для всего света моя любовница, так будь ею на самом деле! Почему мы должны страдать из-за чьей-то лжи? Пусть это станет правдой! Я не отпущу тебя! — Джеймс схватил её за плечи, привлек к себе и начал неистово целовать. Он готов был овладеть ей прямо сейчас. — Ты не покинешь меня, любимая! Нет! Останься со мной! Он увидел, что она плачет, слёзы текут ручьём. — Пожалуйста, Джеймс! Отпусти меня! — он со стоном выпустил её, прижал к груди её голову, пытался утешить, гладил её плечи. — Пойми, я не могу. Бедный мой мальчик! Он не должен страдать. Над ним будут смеяться, его потом сживут со света в этой школе, куда ты его отправишь. И всё из-за меня! — Нет, ты не можешь уехать! — он почти плакал, в его глазах тоже появились слёзы. — Джеймс, я должна уехать, мне нельзя больше оставаться здесь. — Я сниму тебе дом. Нет, куплю тебе дом! Поедем туда. Только не бросай меня, любимая! — Нет, мне стыдно перед Робертом. Если я уеду сейчас, может быть, он будет помнить меня, как честного человека, может быть, до его ушей никогда не донесутся эти ужасные сплетни. — Куда ты поедешь? — К тёте Мэй в Гринвич. Сейчас она вдова, у неё маленький дом и садик, я могла бы помогать ей, потом я найду работу. — Я дам тебе денег, сколько хочешь: десять тысяч, двадцать... Тебе не надо будет работать. — Нет! Потом об этом все узнают. Узнает Роберт! Нет. — Но хотя бы жалованье за несколько лет. Несколько сотен фунтов, чтобы тебе не пришлось голодать. Она отрицательно покачала головой. — Нет, ты возьмешь их! У тебя нет причин не взять честно заработанные деньги. Джеймс бросился в свой кабинет, достал из сейфа пачку купюр, всю наличность, что там была, семьсот фунтов, побежал к ней. В комнате было пусто. Он догнал её на улице, она спускалась с крыльца, волоча свой потрепанный чемодан. На ней было старенькое холодное пальтишко. — Пожалуйста, Шарлотта, возьми их, — Он выхватил у неё чемодан, открыл его и начал запихивать туда деньги. — Я отвезу тебя в Гринвич. — Нет, я уеду сама. Здесь недалеко остановка. Он сам тащил её чемодан, даже лакея не мог позвать — она бы просто ушла, бросив всё. Ей было стыдно оставаться здесь хотя бы ещё на минуту. Стоял на остановке и вместе с ней около часа ждал проходящий дилижанс. Он знал, что бесполезно уговаривать её остаться. Ему оставалось только сесть вместе с ней и ехать до Лондона, потом до Гринвича. — Шарлотта, я поеду с тобой! — Нет, Джеймс! Это тоже самое, что снять мне дом. Все будут говорить об этом. Нет! Пожалуйста! Пожалей Роберта, пожалей меня! Он плакал, когда она уезжала. И она плакала тоже. Джеймс, в страшном расстройстве, убитый, опустошенный вернулся в дом. Мать встретила его в холле. В её глазах была тревога. — Джеймс, где ты был? Что с тобой, мальчик мой? — Зачем ты приехала, мама? Зачем?! Элизабет впервые за долгие годы видела в глазах сына слёзы. — Ты принесла сюда лондонские сплетни. Думаешь, я не знаю про них? Ты открыла тут всем глаза? Навела порядок?! Что ты наделала, мама! — Сынок, но ты пойми, что так тоже нельзя. Неприлично то, что происходило тут. Эта женщина, она не должна быть рядом с Робертом. Твоя любовница не должна жить в твоём доме рядом с твоим ребенком. Тем более воспитывать его. — Эта девушка не была моей любовницей. Хоть я любил и люблю её больше жизни. А она любила Роберта. Ради него она отказалась стать моей содержанкой, отказалась взять мои деньги, ради него она покинула сегодня Пемберли, потому что ей было стыдно перед моим сыном. Она не хотела, чтобы он когда-нибудь думал о ней плохо. Эта девушка стала настоящей матерью для Роберта, и если бы не она, я наверняка не уберег бы своего бедного сына от злой мачехи, которой стала для него Эйрин. Эйрин раскопала и распространила по всему Лондону эту злую лживую сплетню о ней. Мисс Морстен в самом начале карьеры в восемнадцать лет подверглась домогательствам со стороны Ричарда Каррингтона. Ну ты помнишь того старого козла. Он ни одной юбки не пропускает. Помнишь, сама же рассказывала историю тети Джорджианы. С тех пор мисс Морстен пряталась под личиной некрасивой старой девы, умело играя эту роль. Директриса школы гувернанток пожалела её и помогла ей — нарядила ее в уродливое платье, нелепый чепец, дала ей свои старые очки. Мисс Морстен просто боялась за свою жизнь, она знала, что если не станет скрывать свою красоту, то очередной хозяин-мерзавец попытается воспользоваться ей. Эйрин разузнала где-то про этот случай — баронесса наверное сама рассказала ей. Они живут там неподалеку в Кинсингтоне. Ты конечно читала тот листок. Эйрин изобразила из себя жертву. Якобы она ушла от меня из-за моего романа с гувернанткой. На самом деле, на тот момент ни о каком романе не было и речи — мисс Морстен выглядела как скучная старая дева, я и не смотрел в её сторону. А выгнал Эйрин я совсем по другой причине. Я случайно подслушал сначала один разговор в парке, где Эйрин угрожала Роберту отправкой в школу Блоуберри, а его учительнице увольнением, оскорбляла и унижала их обоих. А потом я так же случайно услышал другой разговор: на этот раз Ирэн угрожала жизни Роберта. Она требовала, чтобы гувернантка немедленно уехала из Пемберли, иначе Эйрин обещала сжить со свету моего сына — это её собственные слова. Ей нужно было, чтобы мисс Морстен немедленно уехала, после этого я должен буду отправить Роберта в школу — Эйрин не нравилось, что Роберт живет в Пемберли, она хотела сбагрить его куда-нибудь подальше отсюда. Гувернантка согласилась уехать, испугавшись за жизнь мальчика. Естественно, услышав всю эту мерзость из уст самой Эйрин, собственными ушами, я немедленно предложил жене покинуть Пемберли. Потом, через несколько недель я увидел этот листок, эту сплетню — Эрвин рассказал мне. Удивился, конечно, и потребовал объяснения у гувернантки. Мисс Морстен призналась мне во всём. Я сам снял с неё очки и чепец. Через несколько недель я понял, что влюблён в неё. Начал ухаживать за ней. А она сказала мне, что хочет еще два с половиной года доучить Роберта, и по этой причине не может стать моей любовницей. А потом приехала ты. И теперь мисс Морстен покинула Пемберли. Об этом еще не знает бедняжка Роберт. И мне страшно ему рассказывать. Миссис Дарси слушала его и на глазах становилась всё озабоченней. — Не могу поверить, что Эйрин способна на такое. — Я сам никогда не поверил бы, если бы не слышал всё, что она говорила, собственными ушами. В гостиную прибежал Роберт. Он искал мисс Морстен. Бабушка виновато и испуганно смотрела на внука. Когда Роберт узнал что мисс Морстен уехала, он сел на пол и разревелся во весь голос. Джеймс смотрел на мальчика, в его глазах тоже блестели слезы. Он взял его на руки, обнял сына, не зная, что сказать бедняжке, как утешить его. Два мистера Дарси — старший и младший, совершенно расстроенные, в слезах, сидели пригорюнившись в гостиной. А их мама и бабушка, чувствуя себя виноватой в их бедах, стояла рядом и не знала, как им помочь. — Эйрин даст тебе развод, если ты перестанешь давать ей деньги, — Элизабет только что выслушала историю поездки своего сына в Кинсингтон. — Отними у неё доверенности на все счета, запрети ей снимать с них деньги. Я знаю, ты не привык так поступать с людьми, но это единственный выход. Даже её приданое по закону принадлежит тебе. В конце концов, она не жалела Роберта, да и тебя тоже. Джеймс решил, что попробует пока запугать Эйрин подобной угрозой. Возможно, это поможет. Не помогло. Эйрин лишь рассмеялась ему в лицо. — Ты думаешь, мне не на что жить? — саркастически улыбнулась она. — Ошибаешься. У меня есть и деньги и покровители. Я принципиально не дам тебе развод, пока не раздену тебя до нитки. Ты еще пожалеешь, что так обошелся со мной. — Хорошо, ты не получишь больше ни пенни ни с одного из моих счетов. Я ошибался, думая, что с тобой можно обходиться по человечески. И Энтони ты сможешь увидеть только после развода. Зачем тебе брак со мной? Объясни? — Возможно затем, чтобы наставить тебе рога. Это будет приятно. — Почему тебя больше волнует, как доставить неприятности мне, чем собственное благополучие? Это ненормально. — Потому что ты обидел и оскорбил меня, а теперь вот приполз ко мне и просишь развода. Когда у тебя вырастут ветвистые рога, будет ещё интересней. Всего лишь полгода назад он боготворил эту женщину, а сейчас она кажется ему исчадием ада. Видимо, он действительно дурак и совсем не разбирается в людях. У него остался очень неприятный осадок от встречи с женой. Она смотрела на него с ненавистью и с насмешкой. Как будто знала что-то такое, чего не знал он. Её ведь всегда интересовали деньги, и он никогда не отказывал ей в них. Что же она знает такое, что готова отказаться от его денег, от своего приданого — это вообще странно? А ведь идя к ней, он был уверен, что она устроит скандал, станет обвинять его, потребует больше денег за развод (и он готов был отдать их ей). А её даже Энтони вдруг перестал интересовать. Хотя казалось бы, камень преткновения — он, их малыш. От Эйрин Джеймс отправился прямиком к своему нотариусу, потом к банкиру. Он лишил Эйрин доступа ко всем своим счетам, отозвал все доверенности. На всякий случай написал завещание, в котором всё своё недвижимое имущество оставлял Роберту. Энтони он оставлял половину акций и вкладов, половину Роберту. Опекуном обоих детей он назначал своего кузена Джорджа Лоуренса. В предыдущем завещании опекуном Роберта и Энтони назначалась Эйрин, половина всех банковских вкладов и акций доставалась ей, половина — Энтони. Роберт становился наследником только недвижимой, земельной собственности, дающей стабильный доход. Вечером, в потемках, у самых ворот его дома в Лондоне на Джеймса напали неизвестные разбойники. Ему повезло, что пуля просвистела у самого виска, но не задела его. Джеймсу удалось выхватить пистолет и выстрелить в них, обратив в бегство, потом еще раз — вслед уезжающей повозке . Ночью ему снились страшные, смутные сны. Кто-то бежал за ним, потом он прятался в каком-то чулане. И в конце он увидел смеющееся лицо Эйрин. Она смеялась над ним. Этот сон навел Джеймса на мысли, что нападениена него может оказаться не случайным. Ведь Эйрин раньше угрожала, что ее родственники уничтожат его. Через два часа Джеймс сидел на Боу-стрит в конторе известного частного детектива. Он нанял сыщиков, чтобы следить за женой. Заодно, нанял охрану себе — двух бравых молодцов — сержантов королевского флота в отставке. Сержанты пригодились ему той же ночью. В дом снова попытался залезть грабитель. Охранникам не удалось поймать разбойника, удалось лишь выстрелить ему вслед. Одно нападение может оказаться случайным, но два подряд — кто-то явно интересуется его домом, возможно хочет лишить его жизни. Может быть поэтому Эйрин так злорадно ухмылялась? Всё больше он убеждался — она что-то знает. Она даже не посчитала нужным обсуждать с ним условия развода, как в прошлый раз. И верно — зачем? Зачем обсуждать что-либо с человеком, которого завтра, скорей всего, уже не будет в живых? Джеймс решил усилить свою охрану еще двумя детективами. Он решил немедленно откомандировать их в Пемберли. А сам он пока побудет здесь, в Лондоне, соберёт информацию об Эйрин и ее родственниках. Вся жизнь проносилась перед ним. Джеймс думал о ней — о Шарлотте. Видел перед собой её по-детски чистый, серьезный и грустный взгляд, стоило ему закрыть глаза. Вот они вместе с сыном идут по дорожке, она исподтишка целует Роберта, вот они радостно прыгают вокруг костра, стреляют из самодельного лука, она нежным взглядом ласкает его малыша, тот отвечает ей счастливой улыбкой. А вот они вдвоём со страхом смотрят в лицо Эйрин, и каждый из них боится за другого — не за себя. Бедные дети, слишком рано испытавшие боль потерь, слишком рано вынужденные повзрослеть. Волна раскаянья и любви к ним обоим затопила его душу, слезы выступили на глазах. Он мог бы намного раньше помочь им, если бы только не был так эгоистичен, так глуп! Он сделал бы счастливыми их и сам был бы счастлив сейчас. Где она, что с ней? Он должен найти её, помочь, защитить. Зачем он послушался её — зачем отпустил? И Роберт — не угрожает ли опасность и ему тоже? Джеймс вдруг испугался этой мысли. Зачем кому-то убивать его? Если этим людям выгодна его смерть, то не выгодна ли им точно так же и смерть его старшего сына? Джеймс аж подскочил на месте. Нет, он не может больше находиться здесь! Немедленно он известил детективов, что выезжает в Пемберли, все сообщения теперь следует слать ему туда. Перед отъездом он еще раз заглянул к юристам — посоветоваться. Его интересовали возможные последствия своей смерти — кто может желать её? Его поверенный, мистер Корсхилл предположил, что завещание может быть оспорено вдовой, такие случаи уже бывали: по решению королевского суда вдовы становились опекуншами своих детей после смерти мужей, вопреки их воле. Происходило это чаще всего после вмешательства влиятельных покровителей бедных женщин: членов правительства или как минимум членов парламента, не меньше — вряд ли мнение менее важных персон учёл бы суд. Сам Джеймс не относился ни к тем, ни к другим. Как и его кузен Джордж Лоуренс, на которого он по завещанию возлагал обязанности опекуна своих детей. Он похолодел, услышав это. Ему вдруг стало по настоящему страшно за жизнь Роберта. Угрозы Эйрин уже не казались ему обычными истерическими выходками, как раньше, теперь он воспринял их всерьёз. Он вспомнил, как она говорила о своих дядях в правительстве. У нее действительно был двоюродный дядя в кабинете министров, кажется, сэр Чарльз Перхем. Знакомством с ним его тщеславная супруга очень гордилась. Семьи её родителей не отличалась ни особым богатством, ни знатностью рода, но вот связей и у отца, и у матери было на удивление много. Раньше Джеймс с презрением молча слушал, как они кичливо перечисляли своих многочисленных так называемых родственников — чаще всего мужей их кровных родственниц, занимавших видные посты. Тогда он ещё не понял, и лишь теперь понимание постепенно начинало приходить к нему: он вспоминал смазливые личики многочисленных кузен и тетей своей жены. Они все казались ему похожими — все на одно лицо, и все они были лет на десять минимум старше Эйрин, а потому казались намного вульгарней, пошлее, примитивней, чем она — Джеймс почему-то не ассоциировал жену с ними, считал её неземным созданием, намного более возвышенным, чем они. Только сейчас он вдруг увидел в этом блестящем, смазливом ряду и свою супругу: те же гладкие кукольные черты, розовые щечки и губки, те же золотистые роскошные кудри, те же холеные, полные груди, выпрыгивающие из корсетов, те же роскошные, чрезмерно — на грани вульгарности открытые туалеты, вызывающе крупные, бросающиеся в глаза показной роскошью украшения. Она ничем не отличалась от них — такая же хищница, охотница за выгодным женихом, жадная до денег, внешних признаков успеха, кичащаяся положением в обществе, с удовольствием унижающая тех, кого считает ниже себя. Как он не замечал этого раньше? Как мог он поддаться чарам этих кукольно-красивых глазок, в которых позже не видел ничего, кроме похоти и холодной злобы? Немедленно в Пемберли, пока не поздно, он должен быть там сегодня же. Джеймс менял лошадей на каждом постоялом дворе. К ночи он был дома вместе со своей охраной. Ранее присланные сюда детективы уже освоились на месте, дали отчет о предпринятых в замке мерах безопасности и о своих разведывательных вылазках в окрестности. Пока ничего страшного не случилось. Значит, у него ещё есть время предотвратить худшее. Роберт и Энтони спокойно спали в своих кроватках. Джеймс облегченно вздохнул. Опасность никуда не исчезла. Сейчас, в стенах замка они, может, и в безопасности, но нельзя же сидеть здесь вечно под защитой частного охранного бюро? Рано или поздно, им с Робертом придется выбираться в свет. Он вдруг вспомнил про мелко исписанный листок с программой занятий, который Шарлотта отдала ему давным давно — еще осенью. Где он? Джеймс прошел а свой кабинет, долго шарил на столе, в ящиках, но так и не нашел его. Он поразился своей беспечности: как он мог потерять такой важный документ, написанный её рукой? Ведь она трудилась над ним всю ночь. Тот, сентябрьский Джеймс выбросил его в мусорную корзину, а этот — февральский готов был десять тысяч фунтов отдать за маленький клочок бумаги, если его написала она. Он почти бегом бросился в её комнату. Остановился на пороге, окинул взглядом: аккуратно заправленная постель, пусто и чисто — никаких следов ее пребывания. Джеймс подошел к шкафу, открыл его и увидел её новые платья — она не взяла их с собой. И новое пальто висит на вешалке. Он готов был плакать от досады. Как она могла? Только того, любимого им, голубого платья, которое она часто надевала в последний месяц, нет. Ладно, хоть его взяла. Он бесцельно прошелся по комнате. Вдруг он заметил что-то белое на светлом покрывале кровати. Трепеща от волнения, он поднял и развернул сложенные пополам листки. Это была она — программа занятий Роберта. Шарлотта оставила её. Только её одну. Джеймс вглядывался в строки, написанные круглым, мелким почерком — выведенные очень старательно, чтобы каждый понял. Семь страниц, пункт за пунктом. Она не один день писала это. Он поднес листок к губам, целуя его, вдыхая — словно пытаясь уловить её чудесный аромат. Он знал, это бесполезно — она не пользовалась духами. Но все равно ему показалось, что он ощутил её волнующий запах — она пахла как ребенок — чистотой, свежестью, и ещё чем-то — неуловимым, прекрасным, женственным. Джеймс вдруг заметил, что его глаза стали мокрыми. Шарлотты нет здесь больше. Он остался один — без неё.