haze
11 февраля 2024 г., 20:40
— Проснулся?
Тихий голос, сочащийся улыбкой. Лучи света, пробивающиеся через шторы и оплетающие темный силуэт.
Изана приоткрывает глаза, щурясь и невольно расслабляясь.
Это ведь он — Изана.
К голове тянется рука. Касается легко волос, поправляет одну из прядок, едва задевает кончиками пальцев висок.
Ему спокойно.
— Поспишь ещё? — спрашивает вновь, всё ещё сидя впереди неразборчивой тенью.
Он кивает, хотя думает, что нужно встать. Хочет потянуться вслед за ускользающей ладонью, но не двигается с места.
— Хорошо, — тень соскальзывает с кровати, отдаляясь, — я тебя подожду.
Поворачивается, застывая в проеме. Ветер врывается в комнату, вскидывая занавески, а солнечный блик падает светлой полоской на лицо.
Теплые карие глаза остаются у него в памяти неугасающей картиной.
— Проснулся? — Какуче возникает массивной фигурой в дверях.
Изана хлопает слипающимися глазами. В ушах все ещё набатом отражаются глухие удары сердца, по шее стекает противными каплями пот, а он сам пытается удержаться в томительном мареве сна. Облизывает пересохшие губы, окончательно разлепляет веки. Смотрит сонно на нахмуренного Хитто, моргает пару раз. Приподнимается на локтях — в комнате, в настоящей его комнате, сейчас так же ходит ветер, вскидывая тонкий тюль.
Видимо, забыл закрыть окно на ночь.
— Порядок? — Какуче, облокотившись на косяк, ждет его ответа.
Верный, преданный Какуче.
Изане кажется, что во всем виноват чертов сон: в том, что он такой разморенный, в том, что он чувствует к стоящему перед ним парню не только властвующее повеление, но и дружбу, в том, что он не может найти себе места уже который день.
Кивает, все ещё в прострации скидывает ноги на пол. Кровать противно скрипит: он неделю назад сломал какой-то винтик, а прикрутил обратно криво, все никак руки не доходят починить. Влезает ступнями в тапочки; кожу сразу же холодит мурашками от сквозняка; ежится, ведет плечами и шлепает в ванную.
В зеркале на него смотрит его же собственное отражение. Взъерошенные волосы, шальной взгляд, синяки под глазами — Изана хочет верить, что в том своем сне он выглядит по-другому.
Там ведь все по-другому.
Его комната, — серая, полупустая, аскетичная, разбавленная только лишь потертыми занавесками от старой хозяйки, которые он почему-то не решается снять и выкинуть, — там светится теплом и солнцем. Изана видит сон в первый и единственный, как он надеется, раз: у него слишком много ненависти и злости, чтобы позволять себе нежиться под неизвестным взглядом.
Отгонять назойливые мысли о соулмейте приходится силком.
— Ты уверен? — спрашивает его Какуче вновь, застывшей башней нависая над раковиной в кухне. Изана видит его напряженную спину. Изана не позволяет себе поймать взгляд разноцветных глаз.
Знает, что, посмотрев, позволит себе упасть в ненависть ещё больше. Ещё глубже. Только теперь уже — к себе.
Какуче такое чувство тоже грозит. Какуче не согласился убить, но согласился остаться с ним, пошел следом, принимая. Было бы лучше, уйди он: так Изана бы смог с чистой совестью ненавидеть себя до черных мушек перед глазами.
К Хитто подобное испытывать было бы неправильно. Слишком он хороший для такого, как Курокава. Ирония судьбы, пожалуй: хотел сделать пустышкой Манджиро Сано, а превращается в бездушную оболочку сам.
Кисаки, кажется, ненавидеть даже не придется. Согласился, ведь, зараза, лишь коротко кивнув и пожав плечами, как будто он Тетте не убить девочку предложил, а прогуляться в магазин за пивом.
Ему почему-то хочется блевать. Склониться над туалетом и вытряхнуть из себя всю вчерашнюю еду. Склизкое чувство, — отвращение, — липкими клешнями подбирается к горлу. Изана прикрывает глаза. Он ведь давно всё решил в своей голове. Ему нужно создать сильнейшую банду, ему нужно сломать Сано Манджиро, ему нужно для этого убить Эмму.
Ему зачем-то это всё нужно.
Чей-то голос, — явно не его, — пытается пробиться через бетонные стены долгих лет одиночества. Не получается. Изана давит, Изана затаптывает не взошедший росток.
Он проходит мимо Какуче, накидывает на плечи плащ Поднебесья, сбегает по ступеньками вниз. Смотреть на Хитто нельзя: тот глядит молча, но красноречивее всех слов. Изане иногда кажется, что вот он, предел, последний шаг, после которой приютский друг останется позади и больше за ним не последует, но нет, Какуче все ещё рядом, все ещё подставляет ему своё крепкое плечо.
На улице прохладно; февральский ветер залетает под шиворот, заставляя ежиться и невольно прижимать руки к себе в попытке согреть. Сигарета не спасает: он ведь даже не любит курить; дым оседает в легких раздирающим пеплом, мешает дышать и стискивает горло. Изана курит, пытаясь хоть как-то удержать в памяти образ Шиничиро.
Стоит ему прикрыть веки, на секунду отгораживаясь от мира, как темные ониксы старшего Сано сменяются на теплоту карего цвета.
В мире, где люди стремятся найти своего соулмейта, Изана ощущает себя лишь комком грязи. Щенком, выброшенным из машины и оставленным на обочине. Кому он нахрен нужен такой, с черной ненавистью внутри и кучей тянущихся за ним призраков.
Его руки испачканы сажей сгоревших чувств по его собственной вине, и сил на искупление у него нет.
Теплые карие глаза выбивают из колеи лишь на секунду.
Всего лишь сон, приказывает он себе. Черта с два кто посмотрит на него подобно, черта с два в его квартире будет тепло и смех, а не завывающий сквозняком ветер и холодный пол.
Кисаки появляется позже. Кивает, проходит мимо, останавливается за спиной.
— Все сделано, — холодно и кратко, будто бы не его бита сейчас окрашена кровью невинной.
От Изаны, правда, не ускользает едва заметно сжатая челюсть и нахмуренные брови. Будто что-то пошло не по плану. Изана внезапно ощущает себя настолько пустым, что ничего не говорит.
Тяжелый взгляд Какуче и его молчаливое осуждение прожигают спину Курокавы всё то время, пока они жду Тосву. Навряд ли придут, думают все единогласно. Манджиро сейчас явно не до этого, — Кисаки свою задачу выполнил, — Дракену тоже, несколько капитанов лежат в больнице, а все оставшиеся бойцы — неумелый сброд школьников. Куда им выходить против тех, кто в исправительной колонии построил свои порядки и уставы.
Изана прикрывает глаза. Под алой радужкой век на секунду что-то вспыхивает; что-то, что, возможно, повело бы его по другому пути, сделай он правильный выбор. Неуместные сомнения, — а не наступил ли он на свои собственные грабли в тысячный раз, — закрадываются в голову цепкими клешнями.
Откуда ему знать, ухмыляется про себя, сглатывая горечь. Из последнего, кто мог бы чему-то научить — лишь болезненный опыт с Карен и Шиничиро. Первая бросила, даже не осмелившись открыть правду, в конечном итоге сорвав корку в зажившей раны и оставив её кровоточить, а второй раз за разом вскрывал шрамы изнутри, словно не понимая, что делает. Может, действительно не понимал. Изана не знает. Ему ведь, по-детски и так по-глупому, просто хотелось семьи. Собственной.
Наверное, во всем виновата Карен и её дешевая игра в притворство с их кровными узами. Изана помнит тот момент: ему будто бы вспороли легкие, выбивая весь воздух и наполняя их тошнотворной желчью невыносимой тоски. Мама, любимая им, пусть и криво-косо, бросила свое короткое «ты мне не сын». А он ведь принял бы её любой, простил бы, наверное, даже предательство. Нынешний Изана, правда, на подобное бы не согласился. Он бы забыл предательство, забыл измену и причиненную боль. Его же обманули те два человека, на которых он ребенком рассчитывал больше всего, а подобного извинить бы не получилось.
Навязчивая мысль о том, что ему нужна кровная семья, вьется диким плюющем, разрастаясь внутри с каждым днем, и в конечном итоге закрывает своим полотном всё остальное.
Без этого его не полюбят — знает, проходил уже. Видит подобное и сейчас: все, кто стоят за ним, следуют за своими собственными целями. Хайтани, Моччи, Мучо, Шион. Никто — за ним. Какуче не в счет, Какуче всегда рядом, настолько, что Изане иногда хочется приложить его хорошенько головой и заорать, чтобы своей собственной жизнью тоже занимался.
Уж хотя бы здесь они оба признают, что друг без друга пропадут.
Вечерний ветер колыхает сережки. Те едва звенят дрожью. В плаще прохладно, но Изана старается не замечать. Пальцы в карманах мерзнут тоже: он перебарывает порыв достать их и согреть своим дыханием.
Во сне было тепло.
Изане кажется, что он сегодня умрет. Глупо, конечно. Тосва слишком честная, чтобы притащить оружие и грохнуть его грязно, и слишком слабая без Манджиро, чтобы победить его один на один. Неродному брату, поди, сейчас тошно точно так же, как и Курокаве: все-таки погибла младшая сестра, все-таки не смог защитить.
Мысль о том, что Сано станет пустышкой, радости не приносит никакой.
Изана мельком смотрит на Кисаки. Тот что-то отвечает Риндо, и потому его взгляда не замечает. Стоит себе на вершине, что-то замышляет, что-то просчитывает. Курокава позволяет: знает, что тот ведет свою собственную игру и просто-напросто его использует. Сил думать о том, что будет, когда они сегодня выйдут победителями, он в себе не находит.
Тосва приходит, Тосва, возглавляемая Такемичи Ханагаки, кипит яростью и боевым духом. Изана даже заинтересовывается. Не так-то просто, оказывается, сломать людей, лишь выбив из колеи их лидера. Впрочем, обрывает себя, это не имеет значения. Ему нужна лишь победа, которая будет обеспечена. Ему не нужна справедливость, ему не нужна поддержка из забота.
Ласковая ладонь касается пряди волос, скользит по щеке.
Вся нежность и забота — лишь сон, лишь во сне, лишь в мареве, исчезающем с пробуждением. В том мире, который знает Изана, правят лишь озлобленность, сила и горечь, и пока что никто не кажется способным вытянуть его из этого черного океана.
Он наблюдает за боем со стороны, не вмешиваясь: знает, что его люди не пропадут. Вокруг мелькают тела, превращающиеся с течением времени в черно-красный комок; темных точек значительно меньше. Тосва проигрывает, несмотря на мораль, несмотря на разовые всполохи сил и ударов. Тосва держится из последних сил и находится на грани обрыва, когда Изана, наконец, делает шаг вперед и сталкивается с Такемичи Ханагаки.
У того взгляд дико-шальной, даже больше, чем у самого Курокавы. Изана такой взгляд уже где-то видел; подкоркой сознания понимает: подобного не сломаешь прямой силой. Бей до того, пока не превратится в мясо, и все равно будет стоять на своем. Ханагаки действительно стоит: с простреленной ногой, с лицом, залитым кровью настолько, что одно из век уже не открывается, шатающийся из стороны в сторону, еле держащийся на ногах, но все равно продолжающий нестись на него с кулаками.
Изана в какой-то мере его уважает. Позволяет подойти к себе совсем близко, готовясь нанести ответный удар.
Такемичи застывает дрожащим изваянием. Вытягивает кулак вверх, улыбается сквозь слезы и боль.
Изана не понимает, какого лешего Манджиро вообще способен стоять на ногах.
Раздается гул мотора байка, вокруг начитают шептаться гопники, а Изану словно накрывают сверху куполом. Сано проходит мимо, что-то говорит ему, как в тумане. Изана его не видит, не слышит, не замечает.
Изана глядит вперед, сквозь Манджиро, туда, где гудит знакомым ревом мотоцикл, туда, где до слез в глазах слепят фары.
Изана в толпе алых плащей, раскиданных по площадке, как капли крови, видит лишь теплые карие глаза.
Мимо проскальзывает парень со светлыми волосами и смуглой кожей. В одном ухе — серьга, на шее — цепочка. Зачесывает ладонью отросшие волосы со лба, облокачивается на байк, подставляет лицо солнцу.
Изана с парализующим страхом видит самого себя.
Курокава, — более старшая его версия, — резко открывает глаза, закусывает губу, давя хитрую ухмылку.
Изана не помнит, когда он в последний раз улыбался так искреннее.
Тянет руки вперед, раскрывая, открывает рот, что-то говорит.
В объятия к нему влетает девушка. Волосы ниже лопаток, тонкое летнее платье. Тычется носом куда-то в шею, кажется, смеется. Поворачивается, опираясь на крепкую грудь, позволяет овить себя руками. Смотрит прямо на Изану своими теплыми карими глазами. Улыбается вновь.
Курокава выныривает из видения и сталкивается все с тем же взглядом.
Ближе. Намного ближе. На расстоянии пары метров, не больше.
Он боится этой теплоты и не может оторвать взгляд.
Вокруг, кажется, все молчат. Изана не знает. Не слышит, не хочет видеть, не позволяет себе вынырнуть и оторваться.
Стоит, как дурак, пока девушка приближается. Чья-то не по размеру большая толстовка, обнимающие себя руки. Изана чувствует, что хочет снять свой собственный плащ и согреть.
Курокава замечает бинт на голове и чувствует, как замирает в холодных тисках его сердце.
Вспоминает нахмуренное лицо Кисаки.
Он чуть не убил своего соулмейта.
Как. Почему. Какого черта вообще.
Карие глаза застывают на расстоянии руки. Протяни — и коснешься теплоты. Изана боится на секунду прервать контакт, боится, что, если посмотрит вновь, то окунется в непроходимый лед.
— Эмма жива, — её шепот звучит слишком громко и непозволительно далеко, — я тебя прощаю.
Он молчит, сглатывая. Внутри — какофония, шторм, безумие чувств и эмоций.
— Мы были вдвоем, — продолжает. Склоняет голову к плечу, глядя исподлобья, — просто повезло.
Просто повезло, соглашается что-то внутри Изаны.
— Я тебе настолько противна?
Курокаве кажется, что из него выбили жизнь одной лишь фразой.
Он ведь не думал даже. Его — и спрашивать подобное. Противен здесь должен быть только Курокава. А она стоит перед ним, раненая, вероятно, напуганная, среди толпы гопников, и задает подобный вопрос.
Изана чувствует на своей щеке чужое касание. Вздрагивает резко, на едином вдохе распирает легкие кислородом. Ведет головой едва-едва заметно, так, что чувствует только она, прислоняется будто лишь на миллиметр ближе, чтобы кожа к коже, чтобы его холод — к её теплу.
Разрывает взгляд на секунду, прикрывает глаза. Позволяет себе, — лишь на мгновение, — вновь оказаться в том сне.
Там, где ему тепло внутри.
На её повисший в воздухе гильотиной вопрос с усилием качает головой. Не потому что сомневается, а потому что не может совладать с собой. Ему бы оставаться пустой, гонимой ненавистью оболочкой. Это легко. Так становится лишь горько и тошно, но к подобным чувствам Изана привык. К тому, что вокруг разливается чужое тепло, адресованное ему, Курокава, кажется, не привыкнет ни за что.
Чувствует резкое движение. Не успевает спросить, что такое, — ловит распахнутые в страхе карие глаза, ощущает, как его толкают, — а где-то в боку разливается дикая боль.
В глазах мутнеет, в глазах, кажется, скапливаются слезы. Изана оседает на землю, задевает пальцами рану: кожа сразу липнет от потекшей крови. Где-то вокруг раздаются крики, удары и какие-то просьбы; он не слушает, продолжая с каждым моментом прикипать к жесткому асфальту все сильнее. Что-то влажное оказывается на щеке; он мажет по коже пальцами и видит лишь алые разводы. Слезы скатывают мелкими крапинками, виснут каплями на подбородке, противно раздражая мелкие царапины.
Изана никогда не плачет, лишь молча прокусывает себе губы до крови.
Сегодня, думает про себя горько, видимо, всё идет через одно место.
На затылок ложатся мягкие ладони: удерживают от того, чтобы он разбил ударом об асфальт себе еще и голову. Тихий шепот, — Изану мутит, Изане хочется спать и слушать только этот голос, — что-то говорит, просит, вздрагивает чем-то непонятным, чем-то, что, ему казалось, он никогда не узнал бы.
Курокава последней своей сознательной мыслью вытягивает обещание, — из самого себя, лежащего в лужи крови, — что хоть один раз ещё в эти карие глаза взглянет.
Пусть его оттолкнут в последний раз, предадут или обманут — посмотрит, навсегда запоминая.
