В темнице

С зимой пришло новое испытание. Каменный пол и стены маленькой камерки уже несколько месяцев леденели с каждым днем все сильнее. Хэ Сюань будто бы находился в просторном гробу, опущенном в промерзшую землю. Уже несколько дней он не видел ни одного живого существа. Даже раздражающие мыши и насекомые боялись пробивающего до костей холода. Кожа давным-давно посерела и истончилась без солнца. Зеленоватые вены отчетливо проглядывались даже при самом тусклом освещении. Сил двигаться не было. Принять сидячее положение и поднять голову, чтобы посмотреть в окно, перекрытое решеткой, — все, на что хватало пленника. Это самое окно находилось прямо под потолком, но сквозь тонкую порванную в нескольких местах бумагу можно было увидеть разве что ноги в дорогих сапогах, бегущие туда-сюда. Холодно. Кожа облепила кости, так что Хэ Сюань больше напоминал скелет, чем человека. Даже при слабом дыхании было видно, как двигаются ребра, а торчащие двумя бугорками лопатки, казалось, вот-вот порвут полу-прозрачную оболочку кожи и тряпье, которое выступало в роли одежды. Позвоночник напоминал гребень дракона, проступая даже сквозь грубую ткань мешковины, в которую замотался пленник, стараясь согреться. Под глазами лежали темные круги. Некогда густые чёрные волосы сейчас поредели и спутались, так что стали напоминать водоросли, поднятые на берег и изрезанные веслами лодочников. Холодно. Живот прилип к позвоночнику. Уткнувшись лбом в острые колени, пленник тупо смотрел перед собой. Чуть ощутимое дыхание должно было согревать костлявое еле-живое тело. Подстилка из рваных и кое-где погрызенных крысами пеленок и сена совершенно не согревала, а потому ноги и спину сводило от холода. Даже на дрожь не было сил. Тело будто бы приготовилось к смерти, постепенно отрекаясь от околевших конечностей. Послышались тяжелые шаги, будто грузный мужчина прогуливался по коридору. Пленник медленно поднял голову, смотря на решетчатую дверь. — Че, псина, сидишь тут? Хе-хе, — пузатый мужчина зазвенел ключами, будто издеваясь. — Ты ж Хэ? Так вот, там твои предки приходили молить моего господина тебя освободить. Вот уроды, — голос звучал расслабленно, даже немного весело. Хэ Сюаню оставалось сносить обиды, молча скрепя зубами. — Мне передали, что каждый раз, как они приходят, тебя лишали еды, но мне стало тебя совсем жалко, — с наигранным сочувствием произнёс мужчина. — Ты уже совсем скелет, хаха. Сколько ж дней тебя не кормили? Иди жри, я сегодня добрый, — смотритель кинул на пол перед дверью миску с жидкой рисовой похлебкой. Больше половины порции расплескалось по полу. — Упс, — пожал плечами мужчина и закрыл дверь. — Какой сегодня день? — тихо спросил пленник. — Че ты там скулишь? Говори громче, — недовольно отозвался смотритель. Видимо, ему было настолько скучно, что он не побрезговал поговорить с грязной псиной, которой только что кидал объедки. — Какой. Сегодня. День? — чуть громче произнёс пленник, с трудом выдавливая из себя голос. — А, ну, — задумался смотритель. — Четырнадцатое число второго месяца. Сердце Хэ Сюаня пропустило удар. В глазах заискрились слезы. Он с глухим стуком уткнулся лбом в колени и засопел громче обычного. Мужчина, попялившись на пленника еще секунд десять, понял, что больше тот не собирается его веселить, и потому вскоре ушел, насвистывая незамысловатую мелодию. — М-моя милая… — пролепетал Хэ Сюань, когда наконец перестал слышать свист и шаги смотрителя. — Сегодня твой день рождения… — шепотом говорил пленник. Он все сильнее сжимался, поглаживая себя костлявыми пальцами, будто представлял, что его занемевшие ноги — тело его жены. — Ты не знаешь, как сильно я скучаю по тебе… Мой цветочек, — слезы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки, блестящие в тусклом свете. — Прости, что тебе пришлось пережить такой позор… — Хэ Сюань сжался еще сильнее и теперь напоминал скрученный в спираль рыбий скелет. Сквозь душащие слезы он завыл протяжную мелодию. Изначально это была колыбельная, которую перед сном себе напевала его жена. Но в исполнении Хэ Сюаня, вой которого иногда прерывался на всхлипы, песня звучала словно стоны умирающего в агонии душевнобольного. Он содрогался и бился лбом об острые колени. — Эй-эй, псина вшивая, ты че развылся? — грузный мужчина поспешил обратно и застучал по решетке, привлекая внимание пленника. — Так обрадовался еде? — к удивлению смотрителя похлебка осталась нетронутой. — Вы осквернили и убили ее. Так дай мне почтить память о ней в день ее рождения! — Хэ Сюань, шатаясь, поднялся на ноги и поплелся к решетчатой двери. Будто мысли о возлюбленной придали ему сил. — Скольким людям придется умереть из-за меня?! — взгляд сочился ядом и жаждой убийства. Однако костлявые руки, ослабели настолько, что вряд ли смогли задушить даже цыпленка. Хэ Сюань схватился за жердья решетки и тряхнул скрипучую дверь. Смотритель отшатнулся и поморщился из-за неприятного запаха, шедшего от заключенного. Точнее, не просто запаха, а ужасной вони. От Хэ Сюаня несло потом, мочой и экскрементами. И хотя сам он привык и уже ничего не чувствовал, у неподготовленного смотрителя заслезились глаза, а в горле запершило. Когда Хэ Сюань открыл рот рядом со смотрителем, последний залился в приступе кашля. — Но вам ведь все равно на таких как я! — срывая голос кричал Хэ Сюань. — И относитесь вы к нам хуже, чем к псинам… — голос стал тише, однако в нем появилось что-то дикое, напоминающее рычание хищника. — И я заставлю вас почувствовать себя на моем месте. Смотритель, поборов кашель, снял с пояса меч и, не вынимая его из ножен, ткнул им Хэ Сюаня в грудь. Тот упал прямо на миску с похлебкой. — Ага, гавкай больше. Но потише! — Смотритель махнул рукой и удалился, потирая слезившиеся глаза. Так и не поднимаясь, пленник сжался в калачик и тихо заплакал. Он лил слезы до тех пор, пока не провалился в глубокий сон. Столь глубокий и темный, будто смерть пригласила в гости и показала ему черное вязкое болото, в котором вечно тонули неупокоившиеся души. Среди них должен был быть и Хэ Сюань, но он открыл глаза и, увидев привычные чёрные стены, тяжело вздохнул, немного жалея, что не умер прямо сейчас. Тело сковало от голода. Он обернулся, поднял помятую железную чашу и сделал три больших глотка, выпив все, что не расплескалось по полу.