Мы в этом вместе

      Энджел прощупал бармену штаны, впервые не задумываясь, имело ли это определённый подтекст, и выудил ключи цепкими пальцами. Пару раз проматерился на разваливающийся замок, когда лихорадочно пытался провернуть ключ в скважине, и, когда тот наконец щёлкнул, они вдвоём с грохотом двери ввалились в запущенное помещение.              Демон-кот пошатнулся на ногах, как судно в сильнейшем шторме, но молниеносно развернулся и с силой толкнул Энджела на закрывшуюся дверь. Паук ударился головой и вскрикнул, но его рука всё равно смогла провернуть ключ в замке и закрыть их. Он сполз по деревянной поверхности и приложил руку ко лбу. Перед его глазами стояла темнота, среди которой мерцали звёздочки. Его собственный голос расплывался из-за боли в черепе. «Твою мать…»              Хаск смотрел на него расширенными зрачками, что очень контрастировало с его сгорбленной осанкой и звериным оскалом. Он грудно рычал, попеременно прерываясь на разъярённые кошачьи звуки. Его уши были приплюснуты к голове, шерсть встала дыбом и ершилась вместе с перьями, сами крылья встопорщились и опасно поднялись, раздуваясь, что визуально увеличивало его невзрачную фигуру в несколько раз, хвост распущенный и жесткий. Напряжение его позы било, как волна, разбивающаяся о скалы. Хаск действительно совмещал в себе повадки кошки и птицы.              — В чём, чёрт подери, твоя проблема?! — выкрикнул он так, что чуть окончательно не охрип.              Голос немного привёл актёра в чувство, и он вскипел, больше, честно говоря, защищаясь, чем нападая. «Моя проблема? Моя проблема?! Ты, кусок говна, смеешь обвинять меня в том, что я фальшивка, а сам устраиваешь ебучее представление! — паук налетел на другого, размахивая руками и вцепляясь ногтями в ткань рубашки у того на груди, но Хаск пережал его запястья — больно — и снова оттолкнул, отступая на несколько шагов назад и оборонительно пригибаясь, — Почему ты не отмазался?! Ты часто это делаешь! — голос Энджела надрывался, в висках стучало от крика, — Только не говори мне, что это святой долг из-за работы, потому что это полная херня!»              — И мне это говоришь ты, закатывая сраную сцену внизу?! Каждый чёртов раз!              — ДА ПОТОМУ ЧТО ТЫ УПЁРТЫЙ СТАРЫЙ БАРАН!              Энджел надрывно закашлялся, задыхаясь и полностью теряя свой голос. «Блять…» — он не звучал так даже после стонов ночами напролёт. Актёр осип настолько, что почти сложился пополам. «Пошёл ты…»              Хаск стушевался. Крылья поджались и опустились, уши отодвинулись назад. Его рука зависла в воздухе, а весь оскал тут же слез с его лица, заменившись чем-то более сложным: бурей, водоворотом комплексных эмоций, которые было тяжело разгадать. Демон-кот отвёл взгляд на какое-то время, а затем, глубоко вдохнув, по-джентльменски протянул пауку руку. Энджел оттолкнул её и поднялся на ноги сам.              — Есть разница, малыш, — заговорил он мягко. Как будто, если он повысит голос, Энджел вдруг разобьётся или исчезнет, — Я не притворяюсь тем, кем не являюсь.              О, и вот эта фраза всё же достаёт его, залезает под кожу. Энджел закрывается. Хаск больше ничего не говорит. С громким цокотом склянка из тёмного стекла стукается о своих соседей, одна из них падает ребром на дерево. Демон-кот неудачно дёрнул рукой, не замечая, как смахивает со стола одну из многочисленных бутылок. Комната пропитывается резким дребезжащим звуком, натягивающим эмоции в одну тонкую струну. Он отпивает — алкоголь горчит на языке, жжёт в груди, — и зажигает сигару.              — Верни мне жигу, урод, — тихо говорит Энджел.              — Подойди?              Актёр долго наблюдает, как бармен сидит на кровати и выжидающе смотрит на него, протягивая лапу с небольшой розовой коробочкой в блёстках. Ничего не предпринимает, только время от времени выдыхает дым. Словно Энджел — дикое животное, которое можно спугнуть лишь одним резким движением. Вес его взгляда давит, заставляя хотеть смахнуть с себя несуществующую пыль. Наконец паук с мрачным видом подходит ближе и выхватывает зажигалку из когтей, похожих на медвежий капкан. Пальцы на мгновение задевают золотую подушечку в форме сердца на лапе, но Энджел игнорирует лёгкие покалывания, которые это касание вызывает на концах его нервов. Он плюхается на кровать и закуривает свои клубничные кнопки. Простой табак смешивается с химозным ароматизатором, в комнате запах становится демонически терпким, мутным и кружащим голову. Консьерж наверняка кривит душой на выбор Энджела, но ничего не говорит.              — То подойди, то отвали, — цинично жалуется он без своего обворожительного тембра, заставляющего разного рода извращенцев с пеной у рта и вставшими членами штабелями падать к его ногам. В нём устало говорил не напускной Энджел Даст: просто Энджи. Нет, даже в меру заёбанный своим дерьмовым существованием Энтони, — И это я тут ветреный?              — Ты ожидал от кошки чего-то другого?              Паук тихо фыркнул. Звук чистый, оттого красивый, ласковый. Казалось, этот комментарий смог немного поднять настроение в комнате. Здоровые взрослые люди могли просто обсудить свои проблемы, объяснить позиции. Но они оба не были здоровыми, а Хаск не горел желанием расставаться со своими собственными. Бармен был нужен, чтобы выслушивать чужие сопли. Самому бармену слова не давали. Делиться болью, которой в его жизни и так было слишком много, разжёвывать причины, чтобы получить правильные следствия. Всё же открытость не означала, что нужно тут же выкладывать все свои карты на стол. В жизни есть вещи, которые должны оставаться только для тебя или для правильного человека. Может быть, когда-нибудь в будущем.              Хаск погрузился в себя настолько, что и не заметил, как у сигары осталась последняя затяжка. Паук чем-то зашуршал рядом с ним, нарушая пелену экзистенциального кризиса, снова накатившую на него волной, и робко протянул ему какой-то тюбик. «Вот».              Консьерж покрутил упаковку в когтях, выглядя совсем немного озадаченным. Он помнил, что в отеле таких вещей раньше не водилось. Энджел не смотрел на него, продолжая зажёвывать сигарету. «Чарли, — одно слово не требует большего контекста, — Должно быстро поставить тебя на ноги».              — Не надо, — он возвращает мазь актёру в руку. Паук мрачнеет, — Не потому что я не хочу принимать помощь от тебя, — спокойно объясняет Хаск, — Просто не будет никакого толку, потому что я умудрился прошибить единственное место, до которого не могу дотянуться.              Энджел поднимает бровь, но ничего не говорит. Подносит одну из ладоней к плечу и долго смотрит, словно прося разрешения, которое раньше ему никогда не требовалось. Когда демон-кот ничего не предпринимает, медленно касается плеча: сначала кистью, затем осторожно впивается пальцами, так, что их снова покалывает, теребит ткань рубашки. И разворачивает чужой торс, задумчиво заглядывая за спину.              Паук встаёт, выкидывает окурок в пепельницу и идёт к аптечке, которая осталась стоять там же, где он её оставил накануне. Хаск не спрашивает: только ослабляет галстук и стягивает то, что осталось от рубашки, цыкая.              — Прости уж за эту шалость, — в прочем, Даст не выглядит пристыженным: наоборот скорее самодовольным, — Но я сдержу обещание.              — Забудь. В массмаркете нереально найти шмотки на уродца вроде меня. Эта рубашка шилась на заказ хер знает сколько лет назад, — он сминает ткань в комок и перебрасывает, чтобы попасть в корзину для белья на другом конце комнаты, — Да и насрать уже. У Нифф будет пара свежих тряпок.              — Возможно, ты просто плохо искал. Я настаиваю!              Бармен лишь издаёт неразборчивый недовольный звук. Энджел подходит ближе и вскрывает тюбик мази, пахнущей не то тальком, не то пудрой, не то какой-то травой или ещё каким странным медицинским запахом, который смешивается со спиртом от антисептика, и экспериментально выдавливает маленький шарик на обработанные пальцы. Скорее всего, уйдёт по меньшей мере половина, если не вся, чтобы покрыть площадь раны. «Жечь будет что пиздец — инструктирует он, на что Хаск только закатывает глаза. Он не сделан из стекла. Паук наносит размашистый мазок сразу туда, где покрытие было нарушено, и демон-кот тихо шипит, — Так что я собираюсь тебя оправданно жарить, крошка. Рассчитываю, что ты оставишь достойный отзыв о моих навыках перед остальными», — ухмыляясь, шутит он. Актёр надувает губы, чтобы изменить голос и поддразнить: «Надеюсь, ты не слишком ущемился с покорной позы, усатик?»              Хаск только выдыхает тихий звук и пожимает плечами, смирившись, что Энджела было не отучить от тупых прозвищ. «Моё эго и так уже ущемляют каждый божий день. Меня это не трогает».              Шелест мази на кончиках пальцев окутал комнату, когда ладони нежно соприкоснулись с мужской спиной. Чужие руки, слишком уж опытные, начали мягко натирать рану осторожными кругами. Прикосновения были легкими, но смелыми, беззастенчивыми. Жгучий привкус медицинского средства пронизал глубины повреждённой области. Он пришёл с щиплющим ощущением насильно стягивающейся кожи, от которого хотелось вопить, и принудительно направил весь потенциал регенерации тела на уязвимое место. Боль, немного гнусавая, отзывалась на каждое прикосновение, не давая забыть о своем существовании. Паук двигался от наименее оскорблённой поясницы выше и, когда нажал на лопатку, крыло резко ударило Энджела по руке в ответ на лечение.              — А крылышки-то действительно трепещут, м?              — Рефлекс.              Оно и понятно: одно дело мокрая тряпка, а другое — чужие пальцы. У Энджела они холодные, их касание чужеродное, но освежающее. Они вникали в рану, распределяя целебную эссенцию, каждое соприкосновение отзывалось миллионом крошечных искр и мурашек, дыбящих шерсть на спине, когда они воздействовали на повреждённую кожу. Интимность момента пронизала пространство, всё вокруг отступило на второй план. Тогда, медленно, боль начала пульсировать, её острые края размылись, что уже было сложно разобрать, где именно его трогали. Даже тошнотворная медицинская свежесть, заставляющая свербить в носу, опьяняла до головокружения, и мерзкий запах клубничных сигарет, так и не рассеявшийся в полностью замкнутом пространстве, уже становился пряным и сладким. Со вторым крылом актёр был уже осторожнее.              — Я тебе не соврал.              Руки исчезли вместе с потерей, которую Хаск очень надеялся не характеризовать как болезненную. Энджел только задумчиво хмыкнул, округляя взгляд, пока расстилал новые бинты. «Я действительно всегда выгляжу паршиво, — пока паук отступил, бармен снова приложился к бутылке, доливая в себя остатки того, что в ней было. Алкоголь звучным потоком устремился вниз, согревая нутро, и консьерж шумно выдохнул, — Я не сплю уже три недели. Нет, больше, сколько я здесь?.. — он почесал затылок, вспоминая, — Почти месяц».              Энджел косился на кота, недоумевая, откуда внезапно появились круги под глазами, почему голос сел на несколько тонов, превратившись в нечто небрежное и грубое, как вышло, что мех нелепо слипался местами, а где-то причудливо ерошился. Почему он только после этих слов вдруг заметил, что Хаск выглядит в лучшем случае как шелуха, опустошённая змеиная кожа? Как будто он слепец, которому открыли глаза, хотя происходящее было и так очевидно.              Вместо выражения беспокойства он сказал: «Ещё бы. Я бы тоже не высыпался на такой развалюхе». Актёр попружинил на кровати, и не то рама, не то сам матрас противно заскрипели.              — Я здесь не живу, — Хаск подтвердил его изначальную теорию, — Это просто склад моих скудных пожитков.              Комната была бесхозной.              — Страдаешь бессонницей?              Бармен приложился рукой ко лбу. «Я не могу нормально уснуть, потому что слышу каждого из вас, придурков, в этих стенах как из картона».              — …Знаешь, оргазм отлично помогает уснуть, — невозмутимо предлагает Даст.              Хаск хмурится так, что морщины на его лице обвисают. «Ага, поэтому это именно то, что ты делаешь каждый раз?»              Энджел может только присвистнуть. «О, Сатана, всё настолько плохо?»              По тому, как сердито демон-кот долго смотрит на него, прежде чем медленно моргнуть, паук может сказать, что на самом деле всё даже хуже.       Так и быть, сейчас он будет милостив и спросит как-нибудь потом, как часто Чарли с Вегги на самом деле трахаются.              — Ммм, окей, раз тебе так шумно внизу, то лучше наоборот взять комнату повыше? Знаешь, там тихо и всё такое.              — Чтобы каждый раз пиздохать по лестнице? — саркастично отвечает он, — Ищи дурака.              Энджел куксится, принимая это как оскорбление в своей адрес. Потому что, в отличие от него, Хаск сразу додумался о ебучем подвохе с лестницей. «Говорит придурок с крыльями. Можешь просто взлететь».              — Я не летаю.              — Почему?       Летал же вполне себе на днях?              Демон-кот долго молчит. Молчит, прежде чем ответить отстранённо.              — …Есть причины.              Но Энджелу не нужно много времени, чтобы придумать колкость: «И почему из всех демонов в Аду такая примочка досталась именно тебе…»              — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Это пиздецки тяжёлая ноша, малыш. Не говоря уже о том, что в жизни просто ебически неудобно.              Паук кривит губы, не впечатлённый. «Да что может быть тяжёлого? Нытик». Он поднимает одно из выпавших красных перьев и намеренно щекочет бармену нос.              — Смотри, — Хаск тяжело вздыхает, очень глубоко, и трёт переносицу, — Возьми лист бумаги, — объясняет он, — Он ничего не весит, не так ли? Теперь возьми сотню — ты сразу почувствуешь разницу. Этих перьев у меня несколько сотен тысяч, плюс кости, сосуды, мясо, вся херня, — его уши топорщатся, и он рывком выхватывает раздражитель из чужой ладони, прежде чем начнёт чихать, и выбрасывает. Перо падает на пол, — Вешу я… фунтов так дохера. Около пары сотен, наверное. И эти инвалидные отростки составляют больше половины. Представь, каково носить это на спине каждый чёртов день.              Энджел опускает взгляд, когда понимает. В жизни Хаск не проявляет уязвимости. Он может сдерживать свои эмоции или не высказывать все, что у него на уме, тем не менее, он остается искренним в своих реакциях на жизненные события и внутренние переживания. Это очень отличается от него самого — кого-то, у кого часто отсутствует глубина и истинность, а чувства могут быть подавлены или полностью искажены.              Потому что вонзиться глубоко в это было больнее, чем просто быть поверхностным. Людям свойственно бежать от боли.              Палец сам тянется и осторожно проскальзывает по искривлённому позвоночнику, выгибающемуся вперёд. Ноготь цепляется за ряды только что уложенных бинтов с тихим звуком. «Болит?» — шепчет он свой вопрос.              — Она всегда болит, — доносится усталый ответ.              Хаск со своей болью живёт.              Против собственной воли Энджел сам гладит чужое плечо, даже не замечая, когда оборачивает последние слои марли. Честный. Ответ такой честный, такой откровенный. Словно он доверил ему нечто драгоценное. Честно говоря, актёр завидует. Кажется, их старый бармен действительно находится в полном консенсусе, нет, скорее смирении, с самим собой и своей неудачей. У Энджела даже этого нет.              Хаск может быть осторожным в своем раскрытии, но в то же время будет готов быть добросовестным в своих объяснениях или ответах. Это делается не для обмана, а для того, чтобы избежать потенциальных последствий. Он просто… Тяжёлый и ворчливый старый пердун, говорящий только по существу и что думает. Так отличается от всей пыли в глаза, к которой привык Энджел, — какую он привык сыпать сам.              — Энджел?              Он отрывает бинт и завязывает его. Сейчас эмоции как никогда неразборчивы. Всё ни к чёрту.              — М?              — Спасибо... Ты знаешь.              Энтони улыбается уголком губ. Он игнорирует то, как они дрожат. Игнорирует, как тяжело дышать.              — Услуга за услугу, котик.              

***

             Энджел возвращается в отель далеко за гранью того, что вообще хоть с какой-то натяжкой можно считать разумным, поэтому неудивительно, что его никто не ждёт. Он уставший и еле-еле волочит ноги вперёд по ковролину, причёска растрёпана, с него уже осыпается макияж. Ниффти будет жаловаться с утра, но он ничего не может с собой поделать. Веки липнут друг к другу, а усталость накатывает волнами. Он открывает глаза, но всё равно едва может разобрать картинку перед собой. Тем не менее, когда он проходит вглубь вестибюля, оказывается, что в гостиной горит лёгкий свет.              В помещении темно и тихо, слышно только, как потрескивает зажжённый камин. На диване полусидя-полулёжа лежит Хаск, оперевшись на подлокотник, и зажимает в лапах слишком маленькую для его головы красную бархатную подушку. Одно крыло широко раскрыто под его поджатым телом, а второе накрывает и укутывает его, как плед. Свет от огня медленно колышется на его лице, сгущая глубокие тени усталости под глазами. На спинке дивана, свесив хвост, спит КиКи.              Кошачьи уши опущены и прижаты к голове, грудь медленно поднимается и опускается. Когда Энджел осторожно подходит ближе и садится на колени на пол, они вздёргиваются и встают точно торчком по струнке. Словно действительно слышит. Его маленький чёрный нос дёргается, обнюхивая, рот слегка приоткрыт, когда он спит.              Тем не менее, Хаск не подаёт никаких внешних признаков пробуждения. Если очень прислушаться, можно заметить, что он сопит. Это умиляет и вызывает на лице паука лёгкую улыбку.              Энджел сидит там некоторое время и не двигается. «Я не собираюсь будить тебя», — шепчет он так, что практически не слышит сам себя. Но если демон-кот действительно обладает животным слухом, то… «Дрыхни спокойно, 'кей?» — заверяет он.              Как по команде, чужие уши медленно опускаются обратно. Другой укутывается глубже в своё импровизированное одеяло.              Он выглядит очень мирно, когда спит вот так. Словно нечто недостижимое. Как будто после долгого времени он наконец получил то, чего ему так явно не хватало, — так оно и было. Поэтому, когда паук встаёт, чуть пошатываясь, то делает нехарактерную вещь: снимает шпильки, чтобы не цокать по полу, и ступает по лестнице так мягко, чтобы не нарушать кошачий сон.              Следующим утром он первым делом подзывает Ниффти и Чарли в сторону, чтобы поговорить. У него созрела одна безумная мысль, которую он непременно намеревается воплотить. Горничная как всегда взбудоражена любой потенциальной активностью, а Принцесса Ада выглядит взволнованной. Ожидаемо, он получил добро. Осталось только всё подготовить.