Мы в этом вместе

      Ужас проникал в каждую клеточку его существа, стремясь вырваться на свободу. Ощущение полного бессилия и потери контроля над своим телом сдавливали сердце, словно оно вот-вот лопнет. Розовые стены в его комнате плыли, взгляд кружился и закручивался водоворотом цветных пятен. Лёгкие судорожно затягивались, вызывая трудности дыхания. Паника завладела разумом, усиливаясь с каждой секундой.              Но самый ужасный момент наступил, когда в отдалении он различил силуэт демона. Пустые, горящие неоновым светом глаза, сузившиеся до щёлочек, источающие бездну всех его возможных страхов и кошмаров. Каждый его шаг приближал фигуру к его бессильному телу, заставляя чувствовать себя запертым в ловушке.              И, когда он подошёл ближе, показался хищный оскал.              Паучьи глаза расширились, но из-за головокружения Энджел не мог полностью сосредоточиться, даже не смог приподняться на локтях. Красная громоздкая фигура, крадущаяся к кровати, на которой он лежал, становилась все отчетливее по мере того, как расстояние между ними сокращалось.              Демон прижал свои пальцы к его груди, надавливая до хруста впалых рёбер, словно высасывая жизненную силу. Паук попытался закричать, но его голосовые связки были парализованы. Попытка сопротивления была бесполезной — яд от прикосновения распространился по всему телу, капал на лицо с чужой открытой пасти, нависшей над ним, и растекался уродливыми каплями по щекам и простыням под ним.              Мысли кружились вокруг одной идеи.              Выхода нет.              — Остался совсем один, Энджи, детка?~ — длинный противный язык коснулся его щеки, медленно и мучительно слизывая собственный яд, отчего веки Энджела невольно трепетали. Демон заговаривал его низким, протянутым голосом, злорадно посмеиваясь, пробирая до костей, отчего актёру казалось, что ему разорвали живот, — В этот раз никто за тобой не придёт~, — с искажённым, нездоровым удовольствием пропел он.              Желудок Энджела сжался, когда адреналин выбросился из его желез, и он снова попытался выпрямиться, но от оцепенения его мышцы превратились в желе. Он не мог шевелиться.              — Знаешь, ты чуть не сломал мне бедро. Мне всё ещё больно, — демон зарычал, нависая и склоняясь над кроватью, чтобы теперь, казалось, его хищная ухмылка оказалась в такой опасной близости, что он мог бы содрать этими клыками пауку кожу лица, — Но на этом всё заканчивается. Я позабочусь о том, чтобы ты получил свое наказание~, — он шептал. Это было затишье перед разрушительной бурей. Штормом, который смоет его с ног и утопит в океане страданий, — Позабочусь о том, чтобы тебе было больно… МЕЛКАЯ СУКА!              Дыхание Энджела теперь стало прерывистым, поскольку серьезность ситуации начала медленно осознаваться. Его ударили по щеке, и хотя кожа не была повреждена, кровь определённо растеклась под ней уродливыми розовыми крапинками, которые со временем посинеют. Он был практически беззащитен, не мог заставить свое накачанное наркотиками тело двигаться.              Все руки начали упираться в матрас, тщетно пытаясь заставить его тело сесть, но в лучшем случае смогли оставить только пару царапин на простынях. Вначале Энджел пытался двигаться, но конечности оказались лишены силы и отказывались подчиняться его приказам. Паника бешеным приливом захлестнула новой волной, и паук почувствовал, как вздрагивают мышцы лица. Мысли извергаются в хаотическом потоке, не давая возможности успокоиться. Он абсолютно раздавлен. И хочет рыдать навзрыд от осознания: хотя он полностью прикован, он падает, падает в бездну, из которой никто не может помочь ему вернуться.              В сознании мелькали тёмные фигуры, озирающиеся вокруг, непонятные звуки и посторонний шум. Голоса, шепот, приближающийся рев — все эти звуки сливались в неразборчивую кашу, бесконечный хор, вызывающий сенсорную перегрузку в его мозгу, из-за чего пытка становилась ещё более невыносимой.              Энджел пытался закричать от ужаса, умолять, но изо рта вырывалось лишь безмолвное эхо. Его дыхание тяжёлое и прерывистое, разум замутнён, а страх беспощадно дёргает за ниточки всех чувств, обнажённых, обострённых и натянутых в тонкую струну. Валентино ещё даже ничего не сделал — а он уже завяз в омуте безумия и безвыходности.              Как жалко.              И мотылёк не чурается: режет на корню.              — Тише, тише. Побег был бы бесполезен, — усмехнулся он, теперь сам заползая на кровать и становясь на колени над распластанным телом паука, окутавшемся звякающими розовыми цепями, — Совсем скоро ты полностью уснёшь, — нашёптывает он ему, — Ты знаешь, что тебе не уйти.              Уже в следующее мгновение сутенёр прорычал, грубо схватив Энджела за бедро, сжав до тёмных синяков, которые не мог спрятать тонкий светленький пушок, и притянул дрожащего актёра ближе к себе, раздвигая его ноги, как кукловод марионетке. «Соберись, шлюха!» его лицо уродливо исказилось, с его оскаленных клыков капала слюна.              — Н-нет! Не надо!.. — умолял Даст, но его тело всё ещё оставалось в этом ужасном невосприимчивом состоянии, и он не мог пошевелиться. Он почувствовал, как его ноги раздвинули ещё больше и что-то огромное коснулось его чуть ниже копчика.              — Помощь не придёт, сладенький~… Ты мой!              

***

             — А-а-а!              С криком и тихим всхлипом Энджел гулко упал на пол. Когда к нему вернулась способность движения, он тут же попытался забиться в угол, как маленький паучок, которого обнаружило более крупное животное, но не смог, потому что его ноги безнадёжно запутались в одеялах. Он с силой жмурился, пока слёзы продолжали скапливаться у его век, в надежде, что, если он будет свято уверять себя, что это так, то всё, как наваждение, действительно исчезнет.              По истечении долгих минут, обернувшихся вечностью, депривация постепенно начала отступать, шум в голове стал просеиваться. Наконец его рецепторы смогли уловить посторонний звук, приводивший его в сознание. Тогда он смог обнаружить важную вещь: отсутствие Валентино. И очень внезапное отсутствие боли. Теперь он остро осознал, что вокруг были нежно-розовые обои, заклеенные фотографиями и плакатами, его собственный пушистый коврик под ним, а боль от удара, видимо, разбудила его от этого кошмара.              Он был весь в поту, его пижама и простыни на кровати были безнадёжно испорчены. А ещё он крепко сжимал во всех руках очень растерянного Толстого Наггетса, который и издавал этот звук. Поросёнок громко хрюкал, то и дело бодаясь в него своей крошечной мордой. Глазки-бусинки были наполнены паникой, вполне разделяющей его собственную, когда мини-пиг продолжал визжать и извиваться. Энджел крепко прижал его к груди, нежно поглаживая и нашёптывая ему бессвязную чушь, хотя в действительности именно Наггс был тем, кто успокаивал его.              Он взглянул на маленького поросёнка — и был в секунде от того, чтобы истерично рассмеяться по велению уколов его расшатанных нервов. Тем не менее, паук не хотел пугать питомца больше, чем уже напугал. Энджел не мог двигаться — может, именно Наггетсу каким-то образом удалось сбросить его с кровати? Разумеется, у того не было сил, чтобы его подвинуть, учитывая размеры, но он мог бодать его, немного подталкивая к краю. Энтони с благоговением смотрел на своё маленькое чудо. Наверняка сейчас зрачок в его видящем глазу был расширен хуже, чем у обдолбанного.              Все эмоции смешались: от ужаса до облегчения, от удивления до потери всех чувств — и обрушились одновременно, словно ушат ледяной воды. И тогда слёзы всё же потекли по щекам.              Его правую щёку покалывало. Когда он прикоснулся к ней ладонью, её обожгло.              Энджелу часто снились кошмары. Это было частью нормы. Они почти всегда были одинаковыми, нередко включали в себя ещё более искажённую вариацию его пребывания в студии. Когда же это было не так, в них был его отец: его тяжёлый взгляд и чистое отвращение, непринятие и осуждение. Актёра это уже не трогало. Если бы он тратил нервные клетки ещё и на это дерьмо, то уже давно развалился бы окончательно. А так, на соплях, но он ещё держался. Обычно сигареты, выпивка и наркота перед сном немного помогали.              Сонный паралич? Это, блять, что-то новое.              Актёр долго вглядывался в тёмные тени по углам комнаты, ожидая, что сейчас что-то или кто-то выйдет оттуда. Он до сих пор не верил — ему требовалось подтверждение. Толстый Наггетс хрюкает в его руках и трётся о него щеками — есть. На стене висят фото его и Черри — есть. На туалетном столике разбросана косметика, которую он вчера так и не убрал — есть. Вокруг полная тишина.              Он в отеле.              Его здесь нет.              Он не войдёт в его комнату.              Энджел залез верхними руками в несомненно запутанную чёлку и постарался глубоко вздохнуть. Сейчас даже в зеркало на себя смотреть было страшно. Актёр в одно движение стёр слёзы, которые, к счастью, прекратились, как только вместо шквала чувств образовалась тянущая пустота. Он задел щёку, и она стала болеть ещё сильнее.              Во рту страшно пересохло — простая вода не способна его насытить. И он не хочет спать на полностью промокшей кровати. Энджел ищет себе подходящее оправдание, чтобы объяснить, почему недостаточно просто налить стакан в ванной и переодеться, а затем вернуться в постель, чтобы спуститься. Он обманывает сам себя тем, что не хочет открывать дверь. Не хочет идти вниз, но всё равно делает это. Его пушистые домашние тапочки шаркают по коврам коридора, а Наггетс ютится у него в руках, пока он, взъерошенный, неумытый, ненакрашенный и непричёсанный, в промокшей потом насквозь затасканной пижаме, плетётся по лестнице, молясь не то не споткнуться, не то наоборот, разбить себе голову.              Разумеется, в вестибюле у бара снова горит свет. Энджела посещает странное чувство дежавю. Хаск стоит за стойкой и раскладывает пасьянс — его глаза слегка прикрыты, но сосредоточены; движения меланхоличны, пока карты осторожно перекладываются одна на другую. По дереву ползут тараканы, но ему настолько всё равно, что он максимум лениво смахивает их прочь, вместо того чтобы убить. Больше в комнате не слышно ни звука.              И, конечно же, Энджел сворачивает совсем не на кухню.              Он мягко присаживается на один из стульев, осторожно, словно приманивает кошку на улице, чтобы погладить. Бармен на него не реагирует, только продолжает смотреть вниз на карты: похоже, настроение меланхолии делит вечером сегодня не только он один. Справившись с собственным голосом, актёр спрашивает: «Не спишь?»              — Встречный вопрос.              Глупая линия так начинать разговор — Энджел неслышно нервно смеётся с самого себя же. Он такой идиот. Потому что, очевидно же, блять, что он не спит. Однако Хаск даже не предпринимает никаких попыток доходчиво объяснить ему, какую тупую херню он сморозил, как тот обычно бы сделал, вместо этого молча раскладывая последние карты по местам. Тишина очень неловкая, но не гнетущая.              Консьерж не спрашивает, почему он выглядит, как дерьмо, а Энджел не торопится рассказывать. По какой-то причине из-за этого в груди очень больно. Паук опускает взгляд и кисло усмехается, утопая в этом мерзком чувстве.              — Мне сделать вид, типа я незаметно подмешал тебе в коктейль успокоительное и снотворное?              Актёр поднимает нечитаемый взгляд на бармена. Моргает несколько раз, а затем по какой-то причине начинает тихо посмеиваться, без действительной радости. «Не выйдет. Ты всё равно уже спросил».              Тем не менее, Хаск поднимает из-за стойки пару колбочек и поворачивает так, чтобы Энджел точно видел, что ему наливают. Открывает и капает несколько капель одного, а затем другого препарата у него прямо на глазах, прежде чем протянуть пауку бокал для мартини. Энджел отпивает и понимает, что медицинская дрянь слишком чувствуется и портит весь вкус алкоголя.              Наггетс рядом с ним хрюкает. Актёр обнаруживает, что тот уже жуёт дольку лайма, которая, вероятно, изначально предназначалась для украшения бортика, и понимает, что его разум всё ещё затуманен настолько, что он даже не понял, когда Хаск ему её дал. Последний раз их знакомство закончилось матами и криками вида «Без маленьких паршивцев за стойкой!».              Он слышит резкие и быстрые шлепки карт друг о друга, и демон-кот привлекает его внимание тем, что слабо ударяет по столу и ровным движением лапы разворачивает всю колоду из пятидесяти двух карт рубашкой вверх веером по стойке. «Возьми три карты».              Негодование написано у Энджела на лице. Он не понимает, что другой собирается делать: пытается поднять ему настроение? Паук уже давно вырос из того возраста, когда тебя впечатляют карточные фокусы. Он пожимает плечами и поднимает бровь, но послушно вытаскивает три штуки из разных мест колоды.              Так же выверенно, как он их разложил, Хаск точным движением собирает оставшиеся карты обратно в стопку и откладывает. Он забирает вытянутые три из руки Энджела — когти слегка не достают до его пальцев, чтобы коснуться, — и выкладывает на стол в линию по порядку, в котором они были взяты. А затем переворачивает.              Шестёрка пик, пятёрка червей, семёрка треф.              Демон-кот задумчиво гудит, когда рассматривает то, что открыл, его хвост разок щёлкает в воздухе. Энджел слегка раскрывает глаза и смотрит сначала на карты, затем на Хаска, сосредоточенно подёргивающего губами и слегка постукивающего когтями по столу, теряется в чертах его лица, смущённый своим искренним непониманием ситуации.              Наконец консьерж выпрямляется, и стальной коготь резко приземляется на первую карту. «Пики — это проклятье, — начинает объяснять он, — Они неизбежно приносят горе. Однако, в отличие от большинства других карт, шестёрка пик намекает, что стоит не говорить, а слушать».              Актёр моргает несколько раз, его рот открывается, чтобы что-то спросить, но демон-кот впервые с тех пор, как актёр пришёл сюда, поднимает на него глаза и смотрит точно в его своим пронзительным взглядом. Энджел тут же теряет дыхание на мгновение, но по выученной привычке возвращает взгляд. На съёмках его отводить было непозволительно. Его рот снова захлопывается, так и не дав начала никакой реплики.              — Черви, наоборот, — самая добрая масть. Они означают любовь и счастье, — продолжает другой, и, возможно, актёру это кажется из-за того, насколько плохой свет вокруг, но что-то под глазами бармена по какой-то причине мрачнеет, — Пятёрка просит не терять надежду. Если ты чего-то желаешь, то не бросай это желание.              Энджел переплетает верхние ладони и потирает их, продолжая средними сжимать поросёнка, и по какой-то причине снова чувствует себя странно обнажённым. Словно Хаск только своим голосом и взглядом снимает по порядку с него лоскуты нежной кожи. Не помогает и то, что его нервы после тяжёлого сна покалывает тысячей иголок. Статический шум искрами потрескивает в воздухе и в ушах.              — Трефы — символ труда и долга, — Хаск с интересом скользит пальцем по последней карте, ласково задевает уголок и поглаживает. Но затем уголок его губ слегка вытягивается, и он снова переводит взгляд на Энджела, — А семёрка — счастливое число. И они хотят сказать тебе, что тебе стоит жить свою собственную жизнь.              Он собирает карты и бросает их обратно в колоду, которую затем берёт и лениво, бесхитростно тасует, прежде чем убрать. Только тогда, когда он перестаёт слышать голос, мозг Энджела действительно отмирает от того, что только что произошло. И осознание выходило сюрреалистичным: Хаск из всех людей, кажется, гадал ему? «На что?» — случайно вырывается вопрос раньше, чем «какого хрена?».               — Что бы ни было у тебя на уме, оно звучало достаточно ясным, — невозмутимо отвечает бармен. Карты исчезают из его лап. Он пожимает плечами и сам отпивает из бутылки, которую, видимо, начал ещё до того, как решил от балды сделать расклад на стойке, — Тебе ответили.              — Ты типа в экстрасенсы заделался, фокусник? — Энджел Даст возвращается в настоящее, вскидывает брови, всё ещё не веря своим глазам. Он даже не замечает, что по какой-то причине ему больше не хочется унижать себя и плакать: не то это действует успокоительное, не это просто… Хаск?              — Фокусы заключаются ведь не только в том, чтобы доставать одинаковые карты, не правда ли? — парирует консьерж, — Иногда Фортуна знает лучше, чем ты сам.              Паук не знает, что ему говорить (да и должен ли?), как и то, что ему делать со всей информацией, что шквалом только что обрушилась на его плохо воспринимающий разум. Он совершенно точно уверен, что не вспомнит ничего из этого уже через пару минут. Глаза начинали закрываться: похоже, к успокоительному присоединилось и снотворное, но актёр упорно пытался заставить себя оставаться когнитивным.              — Я вижу, как шестерёнки вращаются у тебя в голове, и это отвратительно, — демон-кот разочарованно стонет, — Просто забей и расслабься. Вот.              Его повреждённую щёку обдаёт резким холодом, отчего Энджел, всё ещё разгорячённый после сна, слегка вскрикивает и дёргается. Но, когда первый морозный укус проходит, его рука сама впивается в грелку со льдом, которую он уже хорошо знает. Он сидит с ней в обнимку несколько минут, морщась от дискомфорта и периодически отнимая её от лица, чтобы пощупать щёку, которая уже ничерта не чувствовала. Хаск протирает дальние полки бара и гремит склянками, когда их переставляет. Энджел смотрит куда-то в сторону, когда тихо просит: «Мне нужны свежие простыни».              Демон-кот в пол-оборота поворачивается к нему, задумчиво смотрит на мгновение, непонимающе склонив брови, но затем кивает и возвращает все бутылки обратно. «У тебя?..»              — Квин. Две подушки.              Консьерж вновь кивает и, бросив тряпку, неторопливо исчезает в сторону подсобки. Он возвращается с чистым комплектом постельного белья под мышкой, который даже пахнет соответствующе, и, вместо того чтобы просто всунуть Энджелу, протягивает ему руку. Паук, замешкавшись, долго бегает взглядом от самого Хаска до его открытой культи, но бармен ничего не предпринимает — терпеливо ждёт. Наконец решившись, актёр неуверенно протягивает ладонь, и за секунду до того, как он успевает отступить и одёрнуть её, Хаск встречает его на полпути и поднимает со стула. Наггетс хрюкает от удивления, в то время как Энджел ничего не может поделать.              Когти холодные, но само прикосновение тёплое. Оно жарит и крепко сжимает его не защищённую перчаткой руку. В большой лапе могли бы уместиться все две или даже три его ладони.              — Куда тебе? — спрашивает бармен как ни в чём не бывало.              — Верхний этаж.              — Ну нихуя себе забрался.              Хаск причитает, и Энджел хрипло смеётся. Демон-кот осторожно ведёт его по лестнице, ступенька за ступенькой. Пару раз паук, несмотря на всю свою природную и приобретённую годами работы грацию, пару раз всё же заплетается в собственных объёмных тапочках, когда на него накатывает особенно сильная волна усталости, — он рад, что бармен не отпустил его одного. Сейчас, когда он не на каблуках, Хаск кажется ему значительно выше, даже несмотря на то, что разница между ними всё ещё не меньше, чем полметра.              Они входят в комнату: Энджел сразу узнаёт её по характерному свечению у двери. Рука выскальзывает, когда консьерж открывает дверь, и паук действительно жалеет о потере, когда мех и кожа снова начинают охлаждаться от окружающего воздуха. Он кладёт Наггетса в кроватку, а затем сразу следует нравоучительное: «Умойся хоть сходи. Я здесь сам разберусь», — которое кажется Энджелу даже почти ласковым.              И он делает. Освежает лицо, пьёт воду и меняет пижаму, бросив грязную в корзину для белья. Когда он возвращается, то видит старые простыни, как попало брошенные на полу, и то, как бармен взмахивает в воздухе пуховым одеялом, как будто оно ничего не весит, чтобы все углы в пододеяльнике встали правильно. Ловко и умело. О, Дьявол, а он действительно был хорош со своими руками. Хаску, похоже, не был нужен свет. Он прекрасно ориентировался в темноте.              Как только он закончил, Толстый Наггетс сразу же запрыгнул на покрывала. Бармен лишь тихо цыкнул, но ничего не сказал. Вместо этого он собрал грязное бельё в один большой ком, чтобы вынести.              — Спокойной ночи.              Демон-кот развернулся и вышел за дверь, даже не оборачиваясь. Только на секунду задержался лапой у дверного косяка, а затем исчез. Энджел бы хотел снова схватить его за руку и слёзно попросить остаться. Может, если бы рядом был ещё кто-то, Валентино бы больше не пришёл к нему в кошмарах, может, он смог бы ненадолго уснуть. Но вместо этого он не стал. Они далеко не на том уровне отношений, чтобы у него было хоть какое-то право разевать рот. Он не мог заставить Хаска остаться.              Тот всего лишь выполнял свою работу. А его работа — нянчить постояльцев, таких, как он. Выслушивать сопли в баре и обслуживать номера, если придётся.              Совсем скоро чужие шаги отдалились настолько, что затихли.              Когда он был уверен, что Хаск — или кто-то еще — теперь где-то очень далеко от него, Энджел свернулся калачиком на полу перед застеленной кроватью. Прижал ноги ближе к груди, уткнулся в них лицом и обернул руки вокруг себя и сделался таким маленьким, что никто бы и не подумал, что перед ним сидит шпала ростом больше семи футов. Он закусил нижнюю губу, чтобы она не дрожала, но безуспешно.              Это было странно. С каких пор «я хочу прыгнуть к нему в постель, потому что он ничего» и «я обязательно добьюсь своего, потому что он такой неприступный сукин сын» превратилось во «взгляни на меня?» и «я хочу, чтобы ты остался…»? После изливаний души у бара? Или гораздо раньше?              Почему его вообще задело, что именно Хаск называл его фальшивым, в первую очередь? Энджел был потрясающей, красивой блядью. До пьянчуги-бармена уже были люди, считавшие его не более чем улыбающейся картонкой. Кто-то даже продолжал открыто заявлять, что у него искусственные сиськи. И актёра это никак не трогало — наоборот, он находил подобное внимание крайне лестным: кому-то настолько не похуй, что они готовы тратить своё время на разогревание скандалов о его персоне. Но он так зациклился именно на демоне-коте, хотя Хаск не проявлял знаков внимания ни женщинам, ни мужчинам, а максимум бутылкам в своём пресловутом баре.              Возможно, паука зацепило как раз то, что консьержу было всесторонне похую, кто перед ним: порнозвезда номер один, Принцесса Ада или даже сам могущественный демон, который держал его собственную душу на коротком поводке. Его мнение никогда не основывалось на положениях и титулах.              Это пугало. У Энджела было много сексуальных партнёров — столько, что он даже не знал названия такого числа, но крайне мало отношений, все из которых заканчивались в лучшем случае катастрофически. После Валентино он боялся — запретил себе — любить: он запер сердце на замок, ключ от которого проглотил. Он руководствовался принципом одноразового перепихона, после которого следовало немедленно разбежаться. Страх от того, что это могут быть такие же токсичные отношения, которые уже завели однажды его в тот пиздец, в котором он пытался выживать сейчас, всегда преследовал его. Потому что хоть Энджел Даст и был бесстрашной бесстыдной язвой, сердце у Энтони было хрупкое.              Кто знал, что сломать эту стену будет так просто: всего лишь парой добрых поступков по отношению к нему. Разок приласкать и взять под крыло. Человеку, который, на минуточку, вполне открыто его посылает нахуй. До чего же у него низкие стандарты по отношению к себе. Возможно, у него даже развивается комплекс жертвы…              Энджел вздохнул. Он думал, что, возможно, влюбился. Впервые эта мысль пришла ему в голову, когда он отвергал её: из-за всего того разрушительного опыта, что у него был, он думал, что даже не способен понять такое чувство. Где заканчивалась нездоровая привязанность, потому что кто-то разок сделал то, что было тебе необходимо, и начинались настоящие чувства? Он не знал. Вдруг он просто обманывает себя?              В его семье, похоже, искренне умела любить разве что его сестра, и сейчас она была где-то далеко, чтобы он мог спросить, на что это похоже. Прошло уже много лет и, раз Молли с ним никак так и не связалась, возможно, она прямо сейчас была в гораздо лучшем месте, чем он. Он так чертовски по ней скучал. Просто старался не вспоминать лишний раз, чтобы не тосковать.              И теперь это было снова. Ноющая тяжесть в животе, голод, которые Хаск мог так легко разжечь в нем всего лишь лёгкой улыбкой, несколькими добрыми словами, игривым блеском в этих, в остальном таких холодных, глазах.              Оставшись один, Энджел всхлипнул, не зная, биться ли головой о стену или смеяться. Тысячи фанатов со всего Ада, включая даже семью Гоэтия, бросались к его ногам, умоляя о любви. Но только после того, как он был пару раз отвергнут, унижен, разоблачен и вытолкнут из плохо построенной зоны комфорта человеком, который не был им даже заинтересован, он пал сам. Он, сам Энджел Даст, самая желанная дыра во всём Аду, влюбился в унылого старого картёжника, которого абсолютно заебали все, включая Энджела, когда у него не могло быть шансов.       Слова прокручивались в голове, словно обратная перемотка:              « — Что бы ни было у тебя на уме, оно звучало достаточно ясным. Тебе ответили.»       Что за нахуй в действительности должен был быть у него на уме?