Мы в этом вместе

      Вокруг были одни стеллажи, заполненные разным, вероятно, по большей части хрупким, содержимым, на которые невозможно было облокотиться, чтобы не задеть товар, и Хаску полностью негде было пришвартовать своё безучастное тело. Поэтому он, растрёпанный и морщинистый, закоренелый бармен, ссутулившись, так и остался стоять посреди прилизанного прохода, выглядя потрясающе неуместно, чего нельзя было сказать о его компаньоне. Кошачьи глаза со скрытой заинтересованностью наблюдали, как паук рядом с ним дотошно рассматривал ряды баночек и флакончиков на полках. Его пальцы легко скользили по этикеткам и крышечкам, он смотрел на каждый продукт с пристальной внимательностью: взгляд был полностью увлечённым и аналитическим, словно он разгадывал трудную головоломку, а брови немного приподнялись, когда он читал и крутил в руках очередную упаковку.              Демон-кот вспомнил свои немногочисленные походы по магазинам с девушками в прошлом, когда это казалось ему безумным и непонятным занятием. Незнакомые ему названия и разнообразие брендов окружали со всех сторон, и он всё ещё не мог понять, какое вселенское притяжение должно было сделать эти продукты столь важными для женщин. Ну и для Энджела, часто косящего (причём, похоже, вполне успешно) под женщину, очевидно. Время тянулось ужасающе медленно, как подтаявший воск, стекающий с плавящейся свечи, и хотя сейчас он шатался поблизости исключительно в роли самопровозглашённого телохранителя по своей же дебильной инициативе, обстановка в целом не вызывала у него такого уж раздражения. Какая разница, где именно ловить мух: ему всё равно было абсолютно нечем заняться в своём баре. Он тосковал разве что по пинте горячительного.              Ближайшие, наверное, полчаса актёр поднимал и открывал одни после других маленькие баночки и тюбики, оценивая их содержимое. Его свободные руки легко перелистывали страницы каталогов, а глаза сияли от подозрения, смешанного с интересом. Он выглядел таким естественным — рыба в своей родной стихии. Брови и губы кривилось в задумчивости, черты лица разглаживались без необходимости быть со стороны всегда сверкающими, привлекательными и красивыми. Слегка заинтригованный, бармен подошел поближе, продолжая наблюдать.              Паук начал пробовать косметические средства на своей руке, втирая блестящие краски в запястья, проверяя их текстуру и аромат. Консьерж отмечал, как он наносил нежные кремы, рассматривая в зеркале, как они влияют на его кожу. Это было странно… но по-своему любопытно, потому что слишком чуждо для кого-то вроде него. Его хвост слегка загнулся, хотя он этого не осознавал.              — Что ты делаешь? — всё же решается спросить он, подняв бровь, — Думал, ты знаешь, что тебе нужно.              — Конечно знаю, — бесстрастно ответил Энджел, снова намазывая с палетки несколько теней на внутреннюю сторону запястья, и приложил руку к лицу, вертясь перед зеркалом так, чтобы свет падал на цветное пятно под разными углами, — Но разные партии всё равно не одинаковые, косметику нужно каждый раз выбирать, как в первый. Пигмента больше, пигмента меньше — и всё, пизда. Так что я проверяю, насколько она подходит моей коже.              — И почему это должно быть так странно?              Энджел почти фыркнул с наивности вопроса, но оказался достаточно снисходительным к тотальному неведению бармена. «Потому что неизвестно, кто и сколько раз до меня эти пробники облизал. Ещё герпес мне с моей работой точно не нужен».              — С твоей работой герпес — это меньшее, чего можно бояться.              Паук цыкнул. «Можешь не верить, но внутри студии у Валентино все шлёндры чистые. Хуле, хламидиоз — тупая сука даже для Оверлордов, — Энджел вздохнул как-то буднично, убирая в корзину то, что, по его мнению, было лучшим выбором, — Что происходит вне её, Вала не ебёт. Если шлюха подхватывает болячку, то это проблемы шлюхи, а не большого Ви. Даже если это с его подачки пришлось присесть на хуй. Так что мне-»              Хаск вытянул к нему лапу и покачал головой, останавливая. «Всё в порядке, малыш. Радует, что в этом у тебя нет проблем со здоровьем, знаешь».              — Я зарабатываю своим сексуальным здоровьем, как у меня могут быть с ним проблемы?              Взгляд Хаска нельзя описать никак, кроме как густой; он смотрит на него острым сузившимся зрачком, и золотая радужка отражает слепящий свет потолочных ламп так, что среди неё видны все яркие крапинки и тоненькие жилки. По какой-то причине Энджел почувствовал странное стеснение от осознания факта, что то, что он только что сказал, по сути, напрямую касалось и его как шлюхи Валентино. Прямо сейчас паук как бы заверил кота, что не заразен, что почти равносильно приглашению без опаски прыгнуть с ним в постель. Охуеть романтика.              Консьерж прервал его, потому что актёр пересёк черту того, что бармен был готов от него выслушивать, или Хаск просто пытался быть… тактичным? Не вынуждать его обнажаться ещё больше, чем он, пожалуй, всегда был? Может, держал дистанцию? Или понял всё без слов? Энджел порой хотел забывать, что Хаск способен исключительно точно распознавать любого до последней точки, запятой или вплоть до пробелов между невысказанными предложениями.              Несмотря на всю язвительность, паук умел читать комнату. Ранее он состоял в мафии, а сейчас был идеальной игрушкой для удовольствий, призванной удовлетворять все, даже самые изощрённые, потребности клиентов. Что в первом, что во втором случае любое его неправильное движение могло привести к смерти. Почему тогда Хаск был таким до невозможного непонятным? У него ведь даже из реакций всего три лица — что может быть сложного?! Проклятые кошки со своей вечной загадочной невозмутимостью…              — Зачем тебе всё это? — бармен снова спрашивает как будто бы пытливо, слегка прищурив глаза.              Энджел воркует. «Я люблю быть и чувствовать себя красивым».              Демон-кот беззвучно втягивает ртом воздух. Слова кажутся неподъёмным грузом на его языке и с большим трудом покидают горло. Когда он делает паузу, один из выглядывающих кошачьих зубов едва заметно впивается в нижнюю губу. «Красота ведь… Не зависит от внешности».              Бармен смотрит куда-то в сторону, пиная лапой несуществующий камень, и Энджел замирает на мгновение, округлив глаза. А затем, когда тишина начинает казаться нависающей — во всяком случае, для Хаска, — разражается неудержимым хохотом. «В-воу! — он по-дружески толкает бармена кулаком в плечо, смахивая весёлую слезу, — Что ещё за сопливые словечки, старик?»              Консьерж только что-то тихо ворчит и в отместку сам рьяно отпихивает Энджела в среднее плечо, на что паук заливается смехом только сильнее — так, что скулы начинают болеть от того, насколько у него открыт рот. Запыхавшись, актёр втягивает воздух и пшикает на бумажный блоттер из флакона первых попавшихся духов, запах которых придётся ему предположительно по вкусу. Взмахивает в воздухе пару раз и проводит полоской над губой, вдыхая фруктовый аромат. Да, это определённо в его вкусе. Тонкая горьковатость играет со свежими нотами цитрусовых, создавая эффектный контраст между нежностью и силой. Пьяная симфония увлекает и затягивает, щекочет ноздри — эти духи яркие, буйные и настойчивые, как роза с весьма наглыми шипами. Как Энджел Даст.              Он хочет протянуть Хаску блоттер, чтобы самым прозорливым, но при этом удивительно невинным образом уточнить, нравится ли столь утончённому пьянице подобный букет, но замечает, как бармен кашляет и издаёт звук, который с таким же успехом мог быть чихом, только очень тихим и хриплым, как будто его наполовину проглотили по пути, как рвотный позыв. Его маленький нос очень забавно дёргается, и Энджел не может удержаться от того, чтобы не закатить глаза, подпирая средними руками бёдра. С уст консьержа слетает очередное проклятие, и паук упрекает: «Ой, да ладно тебе, всё не настолько плохо! Ты большая неженка, усатик, ты знал?»              — Не в этом дело. Тебе не стоит брать эту штуку… — консьерж качает головой, прерываясь, и смаргивает зловоние, раздражающее его рецепторы, — Бля, я не знаю, как объяснить… Я понятия не имею, что это, но чувствую, что там в составе есть какая-то хуета, которая точно не сулит ничего хорошего.       Энджел хитро щурится. «О? Может, мне теперь всегда стоит брать с собой такого утончённого эксперта?»       — Я не трюфельная свинья, Энджел.       Актёр пожимает плечами. Это Ад, и всё никогда не могло быть полностью прозрачно. Можно было даже беспрепятственно продавать кислоту под видом духов, разумеется, не указывая этого в составе. Энджел покрутил флакончик, всё равно решив ради интереса ещё раз просмотреть, что на нём написано… И как только увидел, его брови опустились. «О, чёрт…»              В противовес ему Хаск, справившись с собой, поднял одну из своих, скрестив руки на груди.              — Сначала я этого не заметил… — сказал паук, сжимая склянку в ладони, — Но это духи из серии Вельветт.              Бармен нахмурился, прикрывая глаза, усердно пытаясь выкопать из недр головы это имя. «Третья Ви?»              Актёр медленно кивнул, всё ещё смотря на флакон нечитаемым взглядом, и провёл большим пальцем про гравировке на стекле в форме гигантской V. «…Тот парень, который пытался споить меня в баре. Я думаю, он собирался использовать любовное зелье производства Вельветт и Валентино».              — …Мерзость, — прошипел консьерж, лицо вытянулось в отвращении. Его верхняя губа приподнялась до челюсти, и ряд жёлтых зубов стал более очевидным. Они не чураются даже таких грязных методов. Энджел и так был чертовски доступным, но его собирались лишить и той немногой самостоятельности. Не должно быть так удивительно, но всё равно настолько противно, что у Хаска топорщилась шерсть на загривке.              — Вельветт варится, нет, диктует бьюти-индустрию, — он вздохнул, возвращая бутылёк туда, откуда его взял, — Знаешь, я мало соображаю в этой политической херне, но… Может показаться, что каждый Ви сам за себя, но на деле они — единый организм. Деятельность любого из них сильно переплетается с другими двумя, образуя целую пирамиду влияния.              Аластор тоже говорил что-то подобное. Ви напрямую зависели друг от друга: нет никакой иной реальной причины, по которой три могущественных, темпераментных демона смогли бы ужиться и построить целую империю, не задавив при этом двух других своих сторонников. Какие бы сомнительные ни связывали их отношения, они были достаточно крепкими. У Радио Демона не было союзников — были те, кого он находил полезными, и те, кого он предпочитал обходить стороной, по разным причинам. Когда Вокс предложил ему партнёрство, разумеется, самовлюблённый Оверлорд высмеял его предложение. Для него не существовало никаких «& Co.» — существовал только единолично Аластор.              Если Энджел имел дело с одним из Ви, то неминуемо пришлось бы иметь и с остальными двумя.              Паук полез перебирать другие склянки, звякая стеклом друг о друга, и Хаск не мог не уточнить со скепсисом: «На кой хер тебе ещё духи? У тебя и так их дохера».              — Не бывает слишком много — парировал актёр, — Я и так насквозь провонял мускусом из-за того обмудка.              — Тебе это не нужно, — бармен строго посмотрел на него. Он отлично вынюхал, причём вполне буквально, привычку Энджела: с работы он всегда приходил ужасно надушенным. Хотя не нужно было иметь звериный нюх, чтобы понять, чего паук добивался, — Получится гремучая смесь. Если хочешь спрятать запах секса, просто сходи в душ. Разве не этого добивалась Принцесса?              Актёр насупился. В его движениях будто бы присутствовала осторожность и тень сомнения, которых там раньше не было. То, что он на себе носил, невозможно было смыть. И, тем не менее, он остановил свои поиски вдоль стеллажа. «Легко говорить, когда ты кот. Кошки всегда отлично пахнут».              — Да чем от меня может пахнуть? — Хаск недовольно почесал голову, рефлекторно смахивая собственную же руку ухом. Единственный одеколон, который он использовал, — это виски, — Перегаром, табаком, пылью и аммиаком?              — Амми… чем? — паук поднял бровь.              Консьерж отвернул голову в сторону и тихо пробухтел: «Кошачьим лотком».              — А… Ааа. Ага! — актёр как-то язвительно осклабился, показывая сверкающий зуб, когда понимание догнало его, и встал в позу — Так там и пахло, пока ты загнивал у себя в коморке, — он горделиво прикрыл глаза и выпятил грудь, — Вот уж кому точно хотя бы разок не помешал душ!              — Впадлу, — бармен отмахнулся. Кого в Аду заботила чистота? Грешникам о ней было уже слишком поздно думать, — Обычно я просто вылизываю себя или что-то в этом роде.              Энджел выпрямился и намертво завис. А затем преувеличенно медленно повернул к коту голову.              — …Ты что?-              — Не. Смей. — Хаск раздосадованно прорычал, отворачиваясь, сверля кинжальным взглядом пол. Его руки крепко сжались на поднявшихся плечах, спина обиженно (на самого себя) сгорбилась, уши кисло прижались, а крылья согнулись, создавая защитную скорлупу, — Блять, нахуй я это вообще сказал.              Лицо Энджела практически трескалось пополам от смеха, когда он перевёл беглый взгляд на паука: его верхняя губа выпятилась и дрожала, а глаза сверкали озорством. Тем не менее, актёр не расхохотался сразу же, за что стоило отдать ему должное, хотя его улыбка от уха до уха говорила об обратном. Бармен нахмурился ещё сильнее, вздёрнув нос и раздувая ноздри, но паук, фыркая, поспешил его заверить, хлопая по плечу: «Да всё путём, чувак! Я сам использую свою паутину в качестве зубной нити, так что не парься».              Любопытство было задето, поэтому его оборонительная поза слегка ослабла. «Ты можешь вить паутину?» — консьерж недоверчиво приподнял бровь.              — Ммм, — задумчиво промычал он, подёргивая губами, — У меня во рту есть железа, которая её выделяет, — часть реплики смазалась, когда он широко приоткрыл губы, указывая пальцем куда-то вглубь ближе к нёбу, — Для меня она в основном бесполезна. Но время от времени её всё равно приходится обновлять, иначе эта штука забьётся и воспалится, а это тот ещё геморрой, — Он нахмурился под конец фразы со звуком отвращения, явно не желая вспоминать подробности. В подтверждение своих слов паук действительно вытащил небольшую длину белоснежной шёлковой нити и отщелкнул, наматывая на палец, — Хотя, возможно, я мог бы кого-нибудь связать, — Энджел вновь ухмыльнулся, демонстрируя острые клыки, и подмигнул, — Но я предпочитаю, чтобы меня связывали.              Хаск прикрыл лапой лицо и медленно покачал головой в стороны, с облегчением выдыхая и улыбаясь уголком губ на кривляния паука. «Демоническая форма превращает нас в чокнутых, да?»              Актёр только пожимает плечами, его нижние веки весело приподняты до ямочек на них, а глаза щурятся. «Мы всё равно уже не люди. Это Ад, чувак, хуле нас должно это ебать?»              — Это просто ты потерял любое чувство стыда.              Актёр усмехается, самодовольно прикрыв глаза. «Твоя правда». За своё адское существование Энджел делал множество куда более постыдных вещей. Он остался стоять так некоторое время, удовлетворённо наслаждаясь молчанием, пока малиновые глаза томно не приоткрылись, и паук не перевёл взгляд на своего компаньона, подозрительно улыбаясь. «Эй, Хаски?.. — проговорил он низким голосом тише обычного. Бармен издал неразборчивый ворчащий звук, обозначающий, что он слушает, — А яйца свои ты тоже вылизываешь?»              — Иди в пизду! — Хаск ежесекундно взорвался. Его зрачки округлились, а шерсть и крылья встопорщились, пока распушившийся хвост дёргался в воздухе. Его лицо покраснело не то от ярости, не то от унижения, вытягивая из актёра очередной необузданный приступ смеха.              — Ау! А вот это уже оскорбительно! — в перерыве он отшатнулся, самым драматичным образом хватаясь за сердце и согнувшись так, словно сейчас задохнётся от отчаяния и упадёт. Ведь Хаск знал, что Энджел бы только обрадовался посылу нахуй. Паук наблюдал, как демон-кот молниеносно развернулся и размашистыми шагами замаршировал прочь, рыча что-то вроде «За кого ты меня, блять, вообще принимаешь?!», поэтому подался корпусом вперёд, протягивая руку, как дама в дешёвом спектакле, — Ну эй, стой, куда же ты! Хаск! — и, разумеется, не переставал заливаться вплоть до слёз.