mein lieber Meister

Когда они вышли из квартиры Лиходеева, на улице уже царила кромешная тьма. Мастер пошел привычной дорогой вниз по Большой Садовой, и Воланд, обычно перемещавшийся по Москве на личном автомобиле, задумчиво пошел вслед за писателем. — Да уж, свет пролетарского общества. Все рабочие и колхозницы, собранные в одной квартире, — усмехнулся он. Мастер хмыкнул в ответ, и какое-то время они шли молча. Работа сводила его с ума. Когда он увлекся Понтием Пилатом, это было еще выносимо. Жадный интерес он мог утолять чтением бесчисленных исторических трудов, сухой текст которых не позволял разыграться болезненному воображению писателя. Сейчас же он бредил Воландом. Бредил - страшное, но, безусловно, наиболее подходящее слово. После злополучного заседания в МАССОЛИТе его нервы, которые и до этого были ни к черту, полностью сдали. И страшнее всего было не то, что мужчина уже давно перестал уделять внимание тому, кого конкретно он видел, глядя в лицо своего друга. Сатана и его демонические спутники поселились глубоко в сознании Мастера. Он видел кошмары, в которых огненные когти яростно вонзались в него, какое-то нечеловеческое существо прижималось к его спине и шептало на ухо фразы на латыни. А он все понимал, и шепчущий голос позволял ему пережить эту пытку и проснуться под утро. Как ребенок, он стал бояться темноты. Ночь - наверное, единственное время, когда Москва становилась по-настоящему спокойной: пропадали толпы людей, крики из рупоров и даже разноцветные плакаты, развешанные по стенам, были стыдливо прикрыты тенями - ночь более не приносила Мастеру того спокойствия и умиротворения, которое писатель или поэт ищет под ликом луны. В каждом темном углу ему мерещились горящие глаза и шепот на древних языках. Каждый раз он старался идти, не поворачивая голову по сторонам, чтобы случайно не встретиться глазами с сущностями, прячущимися за светом фонарей. С каждым шагом он становился все мрачнее и мрачнее, глаза уставились в тротуар. — Mein lieber Freund, если уж моя компания вам настолько наскучила, вы можете сказать об этом прямо сейчас, я незамедлительно вызову автомобиль и отправлюсь в свою гостиницу… Мастер очнулся от своих мыслей и посмотрел на него странно. Откуда он возьмет автомобиль посреди ночи в Москве? Слегка замешкавшись, он задумчиво произнес: — Ни в коем случае, дело не в вас. Знаете… Работа над этим романом… изменяет сознание. Она постепенно сводит меня с ума. На страницах моей книги демонические шуты карают грешников под аплодисменты, а в жизни мне всюду стала мерещиться эта чертовщина, которую я сам же и придумал. Я стал бояться улиц Москвы, созданной мною самим. — Ну что вы! — Несколько раздосадовано воскликнул собеседник. Немного задумавшись, он продолжил, — Ни в коем случае не бойтесь, mein Herzlieber. Разве рядом со мной вы не под защитой существа гораздо более могущественного, чем чертики, скрывающиеся в тенях Московских скверов? Последнее предложение окончательно вывело Мастера из оцепенения. Писатель посмотрел на избегавшего его глаз Воланда как на ебанутого. Сказать честно, когда его воображение самостоятельно рисовало образ Сатаны в его друге, это было не так жутко, как сейчас. И хотя он знал, что Воланд притворяется, по спине пошел ледяной воздух, холоднее ночных столичных ветров. Для того, чтобы сообразить, что ответить, писателю понадобилось с полминуты. — Под защитой кого? Моего персонажа? — Помните ваше же правило: подобное лечить подобным. Если вас терзает ваше воображение, попробуйте позволить вашему же воображению вас защитить, — профессор приостановился, положил руку на плечо писателя и слегка наклонился к его уху. — Поднимите глаза - кого вы боитесь? — Он демонстративно оглянулся. — Разве это черти простирают к вам свои страшные и лохматые лапищи? По моему, это обычные писатели. Причем худшие из них. У самих-то ни капли таланта! Они просто вам завидуют, mein Freund. Еще пару минут они шли молча, каждый задумавшись о своем. Через завывания ветра по пустынной улице до Мастера то и дело доносился монотонный стук, стук железной трости о дорожную брусчатку. В попытке избавиться от этого назойливого звука он решил завернуть в переулок, где должно было стать значительно тише и спокойнее. Воланд продолжил, уже несколько встревоженно: — Я еще ни разу не говорил с вами об этом, но… На мне ведь лежит значительная степень ответственности за то, что с вами происходит. Все-таки, это я надоумил вас на… написание этого романа. Вы стольким жертвуете, работая над ним. Карьерой, репутацией, даже своей жизнью… Вы бы сейчас могли жить как нормальный человек, писать то, что… — он замялся, — приносило бы доход. Несмотря на подавленное состояние, Мастер не смог сдержать вспышки смеха. Воланд смотрел на него со значительной степенью понимания, хотя в его взгляде доминировало сочувствие. Он молча и терпеливо подождал, пока собеседник соизволит объясниться. Восстановив дыхание, Мастер неторопливо ответил: — Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит был не настоящий. А если настоящий замолчал, — мужчина с тоской уставился в темноту и продолжил почти шепотом, — погибнет. Он поднял голову и посмотрел в глаза профессору, ища в них понимание. — Писать пьесы, подобные той, что мы с вами видели в театре Варьете, для меня подобно смерти. Сочувствие в глазах Воланда сменилось на печаль. — Неужели вы удивлены, профессор? Я думал, вы и так меня понимаете. Воланд отвел глаза и пожал плечами. Он понимает. — Не расстраивайтесь, мой дорогой друг. Жизнь на страницах романа для меня гораздо важнее жизни наяву. В каждого моего героя я бережно закладываю по частице меня. Я растворяюсь в них, но я знаю, они меня переживут, и будут жить еще десятки и сотни лет. Для меня не существует участи лучше, чем эта. В самом деле, не писать же мне сказки о том, как мировой пожар революции распространит коммунизм по всему миру! — Он пнул Воланда в плечо, пытаясь расшевелить оцепеневшего собеседника. — Пойдемте ко мне домой. У меня в голове ворох идей для следующей главы. Вы согласитесь сегодня ночью послужить моей музой? *** Не успел Воланд приземлиться на диван, как на столе рядом с ним уже появилось несколько новых бутылок, проигрыватель замурлыкал какую-то приятную мелодию, а камин наполнился треском и золотыми искрами. Мастер сел за рабочий стол, и профессору открылся шикарный вид на профиль друга. Невольно любуясь, он смотрел на своего писателя за работой, пытаясь догадаться, что же происходит в его голове в этот момент. Прямо на его глазах, буквально в метре от него в этот миг рождалось невероятное: из пустоты и хаоса человеческое сознание рождало прекрасное. Одно лишь осознание этого захватывало дух. А мысль о том, что каждое слово, рождающееся на пергаменте под рукой Мастера, посвящено ему, Воланду, сводила с ума. — Mein lieber, lieber Meister, — урчал он еле слышно, стараясь не нарушить покоя и сосредоточенности друга. *** Мастер писал карандашом, потому что скрежет грифеля о бумагу напоминал ему, что он находится в своей комнате и что он еще в сознании. Да и тратить деньги на чернила он считал лишним. Время от времени он поднимал глаза от пергамента и начинал сверлить взглядом стену или пол. Разрывая пространство, он стремился заглянуть вглубь его, в пятое измерение, в котором его мозг работал как часы (в последнее время все чаще и чаще показывающие не то время). Просидев за непрерывной работой около получаса, писатель тяжело вздохнул и потянулся к бутылке. Присутствие Воланда, безусловно, благотворно действовало на эффективность его работы, однако что-то не давало Мастеру спокойствия. Будучи повернутым к другу спиной, он чувствовал еле слышимую тревогу, которую, разумеется, счел за бессмысленную. Все прошедшее время профессор просидел не шелохнувшись, в страхе нарушить сакральный и даже интимный процесс ненарочным движением или звуком. Почувствовав минуту перемирия, он наконец-то выдохнул и позволил себе вступить в диалог. Он оглянулся и заметил валяющийся рядом бюст. — Так вы уезжаете? Возьмете с собой Пилата? — Это может быть и не Пилат, никто не знает, как он выглядит, — возразил Мастер. — Это абсолютно точно прокуратор Иудеи Понтиус Пилат, — в полностью серьезных глазах друга сверкнули недобрые искорки, или это было лишь отражение огня? — Откуда вы это знаете? — Усмехнулся писатель. — Потому что я видел его собственными глазами. Вот как вас сейчас. Писателя снова окатило холодом, как тогда, на улице. Он посмотрел в лицо друга, устрашающе спокойное. С трудом собравшись, Мастер сказал: — Решили играть в Сатану до конца? Что ж, прошу, продолжайте. Мне же нужно вдохновение, — и, задумчиво уставившись в пол, он продолжил почти шепотом, — помогите мне понять его. Я знаю, если это кому-то и под силу, то это вам. Воланд улыбнулся, и ни в русском, ни в немецком не найдется прилагательных, чтобы описать его улыбку. Да разве могут существовать такие прилагательные? Язык и речь были придуманы людьми для людей, а в выражении его лица вдруг вовсе перестало существовать человеческое. Эта улыбка сдирала кожу, пробуждала первобытный страх, страх одиночества и незащищенности в этом огромном мире. Поистине, он был лучшим и единственным человеком, который мог бы стать прототипом самого Дьявола. — Вы великолепно выполняете свою миссию, mein Liebster. Не зря я выбрал именно вас. Говорил мне Фагот еще подумать, но о чем вообще тут можно думать? Я поверил в вас с первой же секунды, и ни разу не разочаровался. Сердце Мастера сжалось. Если быть точнее, что-то внутри него перевернулось вверх дном. Как тогда, когда громили его декорации в театре Варьете, разрушая все, над чем он работал многие месяцы. Точно так же внутри писателя что-то разгромили прямо сейчас. Воланд встал и оперся о свою трость. Пропали перекошенный пиджак и расстегнутая на верхние пуговицы рубашка, герой стоял перед ним в своем истинном облачении, в иссиня-черном плаще. Левый зеленый глаз вцепился мертвой хваткой в писателя, глядя то ли в самую глубину его души, то ли куда-то сквозь нее. Он медленно двинулся к Мастеру. Бросил взгляд на рукописи, бегло изучив их черным глазом, после сел на стол и взглянул на писателя сверху вниз. Мастер еле дышал, наблюдая за его действиями. Друг полностью превратился в его персонажа, и он наблюдал за каждым движением, пытаясь уловить малейшие детали его поведения, чтобы описать их наиболее достоверно. Рядом с ним сидел сам Дьявол. Через силу восстановив дыхание, Мастер начал: — Итак, в этой главе я собираюсь…. Но Воланд стремительно прервал его: — Я знаю, что вы собираетесь в следующей главе. В конце концов, это мы собираемся. Он придвинулся к нему ближе и положил руку на его затылок, нагнувшись к самому уху. Его перемещения были резки и точны, как движения ящерицы. Мастер не мог их не то что предугадать, но даже осознать, пока он не оказывался вдруг прямо перед его лицом. Шепотом Воланд продолжил: — Не волнуйтесь, вам уже не нужна моя помощь. Вы и так знаете, что делать. Вы блестяще справляетесь со своей работой. Его зеленый глаз был холоден, в нем не было ничего человеческого, он смотрел на мужчину то ли покровительственно, то ли со снисхождением, но правый, черный, был иным. Он смотрел завороженно, в нем отражалось искренное восхищение. С минуту он будто бы любовался своим другом, гордился за то, какую работу он проделал и как далеко зашел. Вдруг Воланд схватил его за ворот рубашки, притянул к себе и впился с него губами. Он целовал его неистово и пламенно, кусал его губы и проникал внутрь языком, едва давая Мастеру вздохнуть. Дьявол прижал его к столу и стиснул его руки, так что не пошевелиться (да, в целом, писателю не очень-то и хотелось шевелиться. Казалось, любое лишнее движение разрушит реальность, как его сон разрушают утренние крики людей на улице). Там, где он его касался, кожа загоралась огнем. Этот огонь распространился по всему телу писателя, перескочил на стол и вскоре охватил всю комнату: стало жарко, в печке вспыхнули страницы, из печки вылетали фразы Понтия Пилата и крики Коровьева, горело все вокруг. Воланд положил свои холодные пальцы на шею Мастера, и это прикосновение удушало. Казалось, писатель на мгновение потерял сознание, и через это мгновение он       проснулся                         в холодных                                                 белых                                                             стенах. *** Ветер истошно завывал, стремглав несся вдоль балконов психиатрической больницы, нещадно сбивая своими холодными щупальцами все, что ни попадалось ему на пути, и, казалось, он появился из ветра. — Теперь вы можете окончить свой роман одним словом: «Свободен!» Мастер наблюдал за тем, как Пилат и простивший его Иешуа удалялись вдвоем по лунной дорожке в вечность, и что-то зашевелилось в его уже умершей душе. — А вы хотите, чтобы вас простили? — Я не нуждаюсь в прощении. Прощенный или непрощенный, я всегда буду существовать. — Так вы существуете? Воланд перевел перевел взгляд на деревья, темнеющие далеко внизу. — У вас есть единственный способ это узнать. И перед тем как шагнуть в бездну, Мастер сказал: — Я вас прощаю.