Сказка о доброте.

      Хмурой вечер сменился бодрым утром: солнце из оконца выглядывает, да с кружевными зановесочками играется ветерок, в печи дрова трещат, да все смолкать не намереваются, да бабка Марфа по избенки бегает и волшебство творит. Раз рукой возьмется да пироги готовы, два да молоко парное в кувшинке играется, да все с улыбкою погожий денек встречает — все дела по дому делает.       — Коль проснулася, дитятко, та поднимайся и пойди умойся.       Бабка Марфа добра желает, коль прогоняет и не дает лениться на лавке, подскакивает и бежит на двор, да там, все как по старому — зернышки бегают, да как на дрожжах растут, шумят и житья старикам не дают, полотна хлопковы висят на веревках и колодец с водою студеною, как умоешься, так все тут, красота да в простоте.       — Бабка Марфа, давайте помогу печь до красноту раздуть? Иль белье развесить? Может на речку сбегать да ковры постирать?       Бабка Марфа да молчит, негоже болтать да за едою, мотает головою и строго настрого наказывает сидеть в избенке иль с подруженьками дорогими на речку сбегать да искупаться. Сидит Марька, да глядит на бабку — та одна по избенке хлопочет да ручки бережет.       Разозлилась дивчина, да на хитрость решила пойти — дождалась пока бабка пойдет к батюшке в поля да молока относить, а сама за работу принялась.       — Вот девка охаяна! Брось то дело.       Марька в ту пору ковры хлопать потащила, да получить по костяшке за свою самостоятельность, в избенку ведут и ругать вздумают, — дивчина дуется да перечить не думает, тихонечко ближе подходит и жалобно просит в чем дело обстоит, раз работа должна, как огня, её рук боятся.       — Больно надобно свои ручки на черны работе пропадать, жена уже, да в отчем доме прибираться — грех и смех.       — Мне легче, за хлопаньем и мысли в порядке, коль это грех?       Бабка молчит, берет за белы ручки и к лавке ведет, показывает на ладони и показывает на мозоли, то видно от работы долголетней, да в крови скоро будут — не гоже девице с подобным ходить.       — Знавала я одного хлопца, тот надобно работать не покладая рук да помощи чужой не признавал, — Марфа да условится не может, так сказку скажет, коль усыпить сможет. — Послушай старую, да рассуди сама: права иль по напрасна берегу.       В некотором царстве, в некотором государстве, жил-был купец, да все у него было: красавица-жена с сыновьцем, уважение да соседское и хозяйство да большое. Года шли, да время пришло жены помереть, собрала вокруг родных, да давай наставления давать. Прогнала мужа любивца, помогла сыновьцу присесть на край и давай темны пряди рукой причесывать да в чел целовать — слез пролили в то вечер не мало, да нужно указ последний слушать.       — Слушай, Цинушка! Помни и исполни последние мои слова. Я умираю и вместе с родительским благословением оставляю тебе вот эту куклу; береги её всегда при себе и никому не показывай; а когда приключится тебе какое горе, дай ей поесть и спроси у неё совета. Покушает она и скажет тебе, чем помочь несчастью.       В тот же вечер и померла.       Долго купец был не утешен, но как знать, и он был грешен. Понимал тот, коль матери нет, да нужно искать разумницу-жену, да верну мать сыновьцу — собой не дурень, так и нашел милу сердцу вдовушку в летах, та двоих дочерей имеет и точно опытна была. Купец и с дурью да женился во второй разок, да прогадал — не было для Цина та хорошей матерью.       Му Цин, коль молодцем выродился, все от покойной матери получил — да брови черные дугой, светлый взгляд да кроткий нрав, темны волосы и круглы формы. Не дать, не взять — первый красавец на селе, да только с поистине изящной красотой, коей позавидовать успели красны девицы да мачеха. Стали истязать работами всевозможными, чтобы от трудов иссох совсем да отправился на свет тот к мамьке под подол.       Му Цин, да на злость всем, помирать не собирался, да хорошел с каждым днем все больше, а работаю управлялся с завистью, да такой, что дивчины все от злости дурнели и худели, хоть и сидели сложа ручки, подобно барыням. Можно предположить, что всему виною помощь извне, да только справляться с подобным любил — на мыслей грустных времени не хватало, лишь темны вечерами, коль все разбегутся, сядет пред очагом и начнет объедками куклу кормить.       — На, куколка, покушай, моего горя послушай! Живу я в доме у батюшки, не вижу себе никакой радости; злая мачеха гонит меня с белого света. Научи ты меня, как мне быть и жить и что делать?       Куколка покушает, пригладит темну головушку и спать уложит, да начнет советы раздавать и сказки сказывать — мало по малу, да лучше становилась, да дела делались, пока барыни не смели и с лавок встать.       Жить и дальше можно, коль материнская кукла за пазухой спрятана да говорами своими отвлекает.       Шли года, да краше становился сыновецъ, да настолько, что давай молодцы со всех деревенек съезжаться да руки его просить. Мачеха пуще прежнего злится, да отказывает всем и каждому, коль на дочерей её никто и не сматривает, да предпочтению замухренышу отдают, приговаривает «Меньшего раньше старших не выдам», а Му Цин и рад. Мачеха приколачивает, да житья не дает за подобно бредни, — где то видано, что б за хлопца столь рук пожаловали, да крепких?       Вот однажды купцу понадобилось уехать из дому на долгое время по торговым делам. Мачеха и перешла на житье в другой дом, а возле этого дома был дремучий лес, а в лесу на поляне стояла избушка, а в избушке жила баба-яга: никого она к себе не подпускала и ела людей, как цыплят. Перебравшись на новоселье, купчиха то и дело посылала за чем-нибудь в лес ненавистную ей Му Цина, но этот завсегда возвращался домой благополучно: куколка указывала ей дорогу и не подпускала к избушке бабы-яги. Пришла осень. Мачеха раздала всем дитем вечерние работы: одну заставила кружева плести, другую чулки вязать, а Му Цина прясть, и всем по урокам. Погасила огонь во всем доме, оставила одну свечку там, где работали девушки, и сама легла спать, те работали. Вот нагорело на свечке, одна из мачехиных дочерей взяла щипцы, чтоб поправить светильню, да вместо того, по приказу матери, как будто нечаянно и потушила свечку.       — Что теперь нам делать? — говорили девушки. — Огня нет в целом доме, а уроки наши не кончены. Надо сбегать за огнём к бабе-яге!       — Мне от булавок светло, — сказала та, что плела кружево. — Я не пойду.       — И я не пойду, — сказала та, что вязала чулок. — Мне от спиц светло!       — Тебе за огнём идти, — закричали обе. — Ступай к бабе-яге!       Выгнали с горницы, да сразу за порог хотели, да тот взял остатки и побежал в свой чуланчик. Сидит, руки в дрожь берут, кормит да приговаривает на дивчин глупых, коль да огня добыть не могут, да по соседям жаловаться бегут.       — Ну, куколка моя, покушай да горя моего послушай; сестрицы мои, да красны как пышки, совсем с ума выжили, да верну смерть к Бабе-Яге отправляют. Вот, дурьи, знают ведь, что косточки мои ей не по нраву придутся.       Куколка поела, да хмуро поглядела, коль совсем не загорелась:       — Коль в матушку покойну не только красотой пошел, то и головою, сможешь справиться. Да меня не забудь, помочь может, чем смогу, коль сам не управишься.       Му Цин собрался, окрестил мудрыми словами дом родной, положила куколку свою в карман и пошел в дремучий лес. Идёт он и ворчит. Вдруг скачет мимо её всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, — на дворе стало рассветать. Идёт он дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне, — стало всходить солнце.       Му Цин прошел всю ночь и весь день, только к следующему вечеру вышел на поляну, где стояла избушка яги-бабы; забор вокруг избы из человеческих костей, на заборе торчат черепа людские, с глазами; вместо столбов у ворот — ноги человечьи, вместо запоров — руки, вместо замка — рот с острыми зубами. Му Цин да глаза свои к небу катит и стоит, коль ждет чего.       Вдруг едет опять всадник: сам чёрный, одет во всем чёрном и на чёрном коне; подскакал к воротам бабы-яги и исчез, как сквозь землю провалился, — настала ночь. Но темнота продолжалась недолго: у всех черепов на заборе засветились глаза, и на всей поляне стало светло, как середи дня. Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали, сухие листья хрустели; выехала из лесу баба-яга — в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает. Подъехала к воротам, остановилась и, обнюхав вокруг себя, закричала:       — Фу-фу! Русским духом пахнет! Кто здесь?       Му Цин подошел к старухе, низко поклонясь, сказал:       — Это я, бабушка! Мачехины дочери прислали меня за огнём к тебе.       — Хорошо, — сказала баба-яга, — знаю я их, поживи ты наперёд да поработай у меня, тогда и дам тебе огня; а коли нет, так я тебя съем!       Потом обратилась к воротам и вскрикнула:       — Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь; ворота мои широкие, отворитесь!       Ворота отворились, и баба-яга въехала, посвистывая, за нею вошел Му Цид, да в последний раз оглядел в округе, — нет тех всадников, а потом опять все заперлось. Войдя в горницу, баба-яга растянулась и говорит Му Цину:       — Подавай-ка сюда, что там есть в печи: я есть хочу.

Му Цин зажег лучину от трёх черепов, что на заборе, и начала таскать из печки да подавать яге кушанье, а кушанья настряпано было человек на десять; из погреба принесла она квасу, мёду, пива и вина. Все съела, все выпила старуха; Му Цину оставила только щец немножко, краюшку хлеба да кусочек поросятины. Стала баба-яга спать ложиться и говорит:       — Когда завтра я уеду, ты смотри — двор вычисти, дрова наколи, избу вымети, обед состряпай, белье приготовь, да пойди в закром, возьми четверть пшеницы и очисть её от чернушки. Да чтоб все было сделано, а не то — съем тебя!       Укрывает Бабу-Ягу, да слышит храп той, выходит на крыльцо да давай кормить куклу, да молчит — нет и желанье с той говорить, коль мысли свои одолели вновь, глядит и печально вздыхает. Мало ему было работы в доме, так теперь у Ягы за огонь будет работать, как не в себя, да точно не успеет — руки две, а работы за десятерых.       — Сколь куклы не корми, да благодарности не жди.       Видит да молчит, коль всадник в красном с ноги на ногу трется, да глупы речи задает — не просил совета, да подобных сказках. Убирает остатки, да куклу за пазуху прячет, коль всадник присесть пожелал да словами разыграться.       — Сколько жизнь не живи, да другому чудится, что смелется словами раскидываться.       — Обиду держать будешь?       Мотает головой, да думает — раз белу света ему больше не видать, так почему бы не рассказать про куклу ту чудесную, коль умирать, то хоть душу отвести. Слушает тот все, да глядит совсем печально, — жаль ли стало иль понимает, да какая разница?       — У куклы помощи не просишь да все сам делаешь с малолетства?       — Волшебство ли иль глупый вымысел, да мне жить эту жизнь холодную, — разглядывает черепушки да смеется, точно скоро таким же станет. — Да не это мне страшно, а в объятиях смерти оказаться.       Легче ль становилось на душе, да давно говора спокойного не слыхивал — купец-отец и то старался бегать, да днями в дому не появляться. Вздыхает, да в последний раз к теплу плечу прижимается, засыпает да чувствует ладони на макушке своей.       Ранёшенько проснулся Му Цин, да на скамейке с одеялом пухорвым, а баба-яга уже встала, выглянула в окно: у черепов глаза потухают; вот мелькнул белый всадник — и совсем рассвело. Баба-яга вышла на двор, свистнула — перед ней явилась ступа с пестом и помелом. Промелькнул красный всадник — взошло солнце. Баба-яга села в ступу и выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает.       Выходит во двор да раскрывает темны очи — коль сон то, то пускай не просыпается вовсе: гость ночной, да без красной рубахи, дрова рубит. Уста раскрыл да желает что молвить, тот брови хмурит да в дом того подгоняет — работы много, коль до возвращения успеть желает.       Еще светла да они уже четверть пшеницы от чернушки разбирают в сарайке — одна пара рук хорошо, а в две веселее и быстрее, да слов молвить никто не смеет. Только встанет, да молвить начнет, всадник сбегает по глупой причине и возвращается, как пыл поутихнет — вот странный какой.       К вечеру Му Цин собрал на стол и ждет бабу-ягу. Начало смеркаться, мелькнул за воротами чёрный всадник — и совсем стемнело; только светились глаза у черепов. Затрещали деревья, захрустели листья — едет баба-яга. Выбегает из избенки да улыбаться вздумал.       — Все ли сделано?       — Извольте посмотреть сами, бабушка.       Баба-яга все осмотрела, подосадовала, что не за что рассердиться, и сказала:       — Ну, хорошо! Потом крикнула: – Верные мои слуги, сердечные други, смелите мою пшеницу! Явились три пары рук, схватили пшеницу и унесли вон из глаз, — приметное диво. Баба-яга наелась, стала ложиться спать и опять дала приказ Му Цину: — Завтра сделай ты то же, что и нынче, да сверх того возьми из закрома мак да очисти его от земли по зёрнышку, вишь, кто-то по злобе земли в него намешал!       Баба-Яга вновь храпит, да верный знак выходить на крыльцо и с куклою возится. Глупо дело, да ждал он помощника своего полночи, вглядывался в темень, да с волнением надеялся — вот-вот придет да и расспросит, не даст уйти так просто. Тяжко вздыхает да в сон клонит, собирается уже вставать, да тот тут как тут.       — Коль сбегать вздумал, так знай — без ответов не пущу.       Садится всадник, да чувствует крепкую хватку на плече, чешет затылок и уст раскрыть не может — верно смущен вниманием смертника. Укладывает чужду голову к себе на плечо да поглаживает, не думая о глупости людской.       — Спрашивай.       — Зачем помогал? — не смея отказаться от доброты людской, прикрыв очи, да не смеет поднимать их. — Коль помощник Бабы-Яги, да к не тебе ль лучше, если сгинет подобный юнец?       Молчит всадник, головы повесив, не смеет и слова молвить — догадался, да знает ли долг его пред Ядвигой? Поглаживает по темно макушке, да кладет щеку, медленно засыпая вместе со смертником.       — По нраву пришелся.       Коль сон, так на скамейке, раз Баба-Яга за двор, то помощник удалой во дворе, а сам по избенке трепещет. Вновь сели, да за мак уже, молчат уж оба, да не смеют слова молвить — один хмурной, второй, коль сказать так можно, смущеный откровениями.       Закончили со всем в срок, да явлась старуха и давай кличать:       — Верные мои слуги, сердечные други, выжмите из маку масло!       Явились три пары рук, схватили мак и унесли из глаз. Баба-яга села обедать; она ест, а Му Цин стоит да молчит.       — Что ж ты ничего не говоришь со мною? — сказала баба-яга. — Стоишь как немой!       — Не смел, — отвечает искренне. — Коль позволишь, то мне хотелось бы спросить вас кой о чем.       — Спрашивай; только не всякий вопрос к добру ведет: много будешь знать, скоро состареешься!       — Я хочу спросить вас, бабушка, только о том, что видел: когда я шел к тебе, меня обогнал всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?       — Это день мой ясный.       — Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет; это кто такой?       — Это моё солнышко красное! — отвечала баба-яга.       — А что значит чёрный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот, бабушка?       — Это ночь моя тёмная — все мои слуги верные!       Му Цин помнится о трех пар рук да ночном незнакомце, кивает да помалкивает, коль беды не желал накликать:       — Что ты ещё не спрашиваешь? — молвила баба-яга.       — Будет с меня и этого; сама ж вы, бабушка, сказала, что много узнаешь — состаришься.       — Хорошо, — сказала баба-яга, — что ты спрашиваешь только о том, что видал за двором, а не во дворе! Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, а слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?       — Мне помогает благословение моей матери.       — Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенный сыновецъ! Не нужно мне благословенных!       Вытащила она Му Цина из горницы и вытолкала за ворота, сняла с забора один череп с горящими глазами и, наткнув на палку, отдала ей и сказала:       — Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали.       Пошел домой Му Цин при свете черепа, который погас только с наступлением утра, и наконец к вечеру другого дня добралась до своего дома. Подходя к воротам, он хотел было бросить череп. «Верно, дома, — думает себе, — уж больше в огне не нуждаются». Но вдруг послышался глухой голос из черепа:       — Не бросай меня, неси к мачехе!       Му Цин взглянул на дом мачехи и, не видя ни в одном окне огонька, решился идти туда с черепом. Впервые встретили его ласково и рассказали, да коль тошнить начало, что с той поры, как он ушел, у них не было в доме огня: сами высечь никак не могли, а который огонь приносили от соседей — тот погасал, как только входили с ним в горницу.       — Авось твой огонь будет держаться! — сказала мачеха.       Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и её дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся — глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одного Му Цина не тронуло. Кивает черепушке, благодарит, да письмо оставляет батюшке — нет желанья оставаться в доме, где нет ему места.       Собрался, да давай бродить по лесу — коль так подумать, да у Бабы–Яги было не столь плохо, да даже ей было больше делу до хлопца, чем в родном дому, вот только не смел поворачиваться, коль смерти боялся.       Садится у опушки, да глядит в оба — столь много разного в этом мире, да не все заканчивается на горемычной избе да золотистом взоре незнакомца.       Молчит, ждет, когда ясный день сменит на вечер и думает остановиться во хлебу того домика, коль не столь далеко от деревушке, на самом отшибе стоит.       Стучится, да слышит громогласное приглашение, да как встает на пороге — всадники тут как тут, да все за столом и что-то почивают. Встает всадник, коль теменью повиливает, да возьмется за ручки, да примкнет устами, услышит от красного братца угроз, да ведет гостя и усадит на место.       — Видывал тебя, да все дивлюсь — ни раз в семейке той слезы не проронил.       Братец день раз и давай по боку, накладывает спутнику да посмеивается — говор того мягок, суетлив, да спокоен, как у матери бывалой. Встает, да давай толкать гостя к красну братцу, смеется и все накормить пытается.       — Да и не только ты, надобно тебе высказаться, — смеется ясный день, да все на братца меньшего поглядывает.       — Красно солнышко наше, да как на службу поступил к Бабе-Яге, да давай по миру скитаться и на людей сматривать.       — А я видывал, что наш бесподобный да у окна посиживать любил, да гостя дорогого, играться лучами с длинными ресницами и разглядывать руки белы.       Бледнеет младший, да поглядывает на гостя дорого, тот кивает и имени спрашивать вздумывал у братьев старших: названный брат ночи, коль развратен мысль будет, как и он, представился Пэй Мином, средний братец, день погожий, Се Лянем, а младший молчит, словно каши в рот набрал.       — Давай же, братец, коль против Яги пошел, так имей честь и имени сказать.       Хмурной сидит да на смешки старшецъ не глядит, да бранью разражается. Те встают, кланяются хозяину, да уходят из дома.       — Из дома сбежал?       — Раз так, то сразу дурной? – мотает головой, да глядит во все очи. – Нет у меня дома, а коль будет, так рядом с милым другом.       Всадник молчит, да предлагает остаться на ночь, да не в сани кладет, а с собою рядом — удобнее да лучше, роняет на последок.       — Фэн Синем звать.       Му Цин молчит, да радуется, тянется к плечу и вздумался обнимать. Фэн Синь, имени ветра ласкового, близится да не вздумает коснуться, лишь по утру, коль на службу идти приходилось, поглядывал вблизи на спящего и надеялся, коль тот дождется его, попрощаться.       И так продолжалось день за днем, покуда слухи о прекрасном молодце не стихнут, а на службе у Бабы-Ягы не появится светлый вечер.       Встает Марфа с места своего, да ждет слов Марьки — та мнётся, да, будь эта дивчина не глупой, то не сказала бы, что желает помочь еще раз. Машет рукою, да тянет к печи — пускай, коль по просту не понимает.

Сказ о том, как простая доброта может помочь преодолеть невзгоды.