​z tobą być

      Проблемы начинаются с самого начала.       В магазине хозтоваров становится немного некомфортно.       Он сжимает пропотненной ладонью толстую веревку, ловит ухом взгляд пожилой женщины, рассматривает отдел с бытовыми и косметическими средствами. На полках блестят не только шампуни, кондиционеры для редких волос, зубные пасты, но и красивые мыльницы. Некоторые оснащены удобным сливом, другие сделаны специально для практичного прикрепления к стене, дорожные тоже для чего-то необходимы: мало ли он когда-нибудь выдвинется в продолжительное путешествие. Но его глаза прилипают только к одной.       Одной единственной, стоящей одиноко среди монотонного пластика — белоснежной мыльнице со скрупулезно выкованной мордочке кота, прижимающегося ласково к холодной керамике. Он жмурится, хитро раздвигает усы, мурчит очень громко.       Сатору бы оценил.       О, нет, Сатору, безусловно, был бы в восторге.       С обратной стороны виднеется неаккуратный скол. Он расползается по блестящей поверхности уродливыми трещинами, гарантирует полную протекаемость — противоположность функционала, что стоит возле него, но Сугуру не сомневается, когда смахивает ее грубой хваткой, берет несколько зеленых мыла и идет на кассу.       Он оставляет веревку прямо там, в разделе с хозяйственными средствами, проглатывая постыдную мысль о том, что вообще позволил себе взять ее в руки.       Возможно, кто-то, кто найдет ее там и задумается тоже.       Возможно, кто-то возьмет ее и купит, чтобы поймать все взгляды остальных посетителей на себя.       Кто-то, кто не он.       — Пакет нужен?       — Нет, — сухо отвечает Сугуру.       Кассирша молчит. Она пробивает неторопливо, в перерывах рассматривает ногти, косится на него любопытно, словно хочет что-то спросить.       Очень трудно игнорировать равномерно стучащий пульс.       Размеренный.       Умиротворенный.       Демонстрирующий то, что существо перед ним не представляет никакой опасности.       Это не шаман, не животное и не бактерия — это просто человек.       Бестелесная энергетическая форма жизни, удивительно удобный сосуд, безобразное тлетворное влияние, что он мог бы раздавить одними пальцами.       Так близко, протянешь руку — и дотянешься.       Во рту снова появляется блевотный привкус. Привкус проклятий.       — Должно быть, вы действительно несчастливый человек, — спокойным тоном произносит девушка напротив.       Она легка словно перышко, покачивается из стороны в сторону, подверженная дуновением ветра, наполнена энергией настолько, что готова расплескаться прямо здесь, за кассой.       Гето не позволит себя запачкать.       Его руки двинутся сами: ни одна мышца на лице не дрогнет, когда он сожмет ее тонкую шею. Когда вырвет сонную артерию. Когда лопнут ключицы, не способные выдержать такой нагрузки. Когда…       Плечи вздрагивают нервно.       — Кажется, это не то, что должен говорить обслуживающий персонал.       — Как грубо, — она дует губы, вперив взгляд в монитор, а когда поднимает взгляд, подмигивает легко.       — …       — Кто знает, может на следующий день мы встретимся на моем балконе?       — Нет, — слишком резко чеканит Гето.       Он отшатывается.       — Я имел ввиду…       — …       — Меня не привлекают девушки, — бормочет он.       Она смеется.       Ужасно мягко, бархатисто, кажется, совсем не напрягая голосовые связки, чтобы выдать такой милый звук.       Работа продавцом в этом захламленном магазине — последнее, что ожидаешь от такой, как она. Дизайнером — возможно, офисным работником — вероятнее всего, продюсером — вряд ли.       Гето вскоре замечает чуть-чуть больше.       Немытые волосы, мешки под глазами, торопливо размазанная помада, редкие акне, вежливо выдавленная улыбка. Диалог, что она производит — вынужденная мера.       Она терпит оскорбления.       Принимает с улыбкой грубый тон.       Беззаботно пожимает плечами, когда к ней приходят неотесанные ебланы, как он, как миллиарды других, чтобы поиздеваться над ней одним своим существованием.       Просто потому что не хочет терять нелюбимую работу, которая обеспечивает ее ненужными бумажками с напечатанными цифрами, чтобы продолжить проживать ненавистную жизнь, а после, в конце, умереть несчастной.       Становится трудно дышать.       — Почему?       — Да? — переспрашивает она.       — Вы сказали, что я выгляжу несчастливым.       — Я такого не говорила, — весело улыбается девушка, — просто подумала… Может, вы захотите поделиться.       — …       — Мыльница для вашей дочери?       — У меня нет дочери.       — Ну, я так и думала. Все-таки, вы выглядите молодо.       Гето приподнимает бровь.       — Пожалуй, больше не буду задерживать очередь.       Он разворачивается.       За спиной ни единой души.       Ради бога, можно было все-таки не выебываться и взять эту веревку. Но возвращаться за ней — еще более постыдное дело, чем весь этот диалог.

☆

      Вечером он приходит в комнату Сатору.       Она пустует снова. Пылится и начинает пованивать: запахом гнилого сыра, долгим отсутствием и скукой. Тем, что никогда не было присуще ему.       Единственное, на что способно его тело в этот момент: развалиться лениво на мягкой постели, расслабить натруженные мышцы и задремать умиротворенно, так и зажав в руке сумку.       Сатору приходит нескоро.       Но когда появляется в дверном проеме, сразу становится понятно, что он здесь, что наконец-то поощрил простых смертных своим присутствием. Говорит громко, не стесняясь ближнего соседства, надавливает на ручку весом всего тела, тянет дверь на себя с такой силой, словно пытается вырвать ее с петель, вспоминает, скорее осознает, что она открывается в другую сторону, серьезно, он бывает здесь настолько редко, что не помнит этого, пинает ее ногой агрессивно, шелестит пакетами и смотрит пронзительно.       Уже не стыдно за внешний вид. За распластавшееся тело, за волосы, прилипшие ко рту, за лениво приоткрытый глаз, потому что Сатору, кажется, рад его видеть.       Он превращается во взбалмошное пятно, мельтешит неуклюжими конечностями, пищит совсем не по-мужски.       — О нет, даже не думай-       Гето не успевает.       Он только дергается и с хрипом вдыхает отяжелевший воздух, когда на него сверху приземляется несколько десятков килограмм.       Сатору улыбается широко, грозясь порвать рот.       Упирается острым локтем больно в живот.       Вынимает пальцами изо рта волосы.       Стряхивает на него всю дорожную пыль и грязь.       — Сугуру, боже мой, это же мой любимый Сугуру! — шумит он, — Кажется, я не видел тебя больше полугода!       — Всего лишь четыре дня.       — Как же ты вырос, как изменился, неужели твои узкие глаза немного расширились, — бормочет он, стягивая повязку, чтобы «рассмотреть получше».       О боже, каков пиздун.       Всем же известно, что благодаря третьему, пятому или шестому глазу, ему видно прекрасно даже через нее.       Гето пытается отодвинуться от больших глаз, бормочет вслух оскорбления, но не прилагает никаких усилий, чтобы действительно отстраниться.       — Ты идиотище, хватит меня трогать!       Его игнорируют, есть ли вообще в мире человек, которого послушался бы Годжо Сатору, перехватывают поудобнее, чтобы прижаться губами к разгоряченному лбу в агрессивном поцелуе.       Он действительно это сделал. Это — обслюнявил свои губы, прежде чем оставить на его лице самый мерзкий и мокрый след за всю свою жизнь.       Сугуру засовывает в рот два пальца, изображает рвотный позыв, вытирает торопливо пятно рукавом и отталкивает от себя Сатору, который послушно распластывается рядом, ложится ухом на одеяло.       — В лоб покойников целуют, — бездумно фыркает он.       — Нет, Сугуру, ты не прав. В лоб целуют людей, по которым действительно скучали!       — Тогда не переживай, мои губы с твоим лбом встретятся только когда ляжешь в гроб.       — Уф-ф-ф, обидел так обидел.       Он зевает широко, подкладывает руку под щеку и, казалось бы, успокаивается, но, наоборот, только распаляется сильнее.       — Ты знаешь, как прошел у меня день? Это просто ужас безобразный, снова заставили идти подряд на несколько миссий, ты бы знал, как сильно я ненавижу такие дни, — о нет, безусловно, ты это знаешь, я же тебе постоянно об этом говорю, — и еще такие мерзкие задания, ждать по два-три часа, чтобы потом разобраться с проклятиями за несколько минут даже без использования фиолетового. А это довольно странная трата времени: мне ведь нужно тренировать новые техники, а не заниматься глупыми вещами. Неужели нельзя было отправить кого-то послабее на несколько рангов, чтобы они сидели маялись хуйней? А ты знаешь, что мне пришлось стерпеть, пока я был там? Меня встретили какие-то местные, дай бог, арабы, а не аборигены, и начали слезно рассказывать о легенде, которая гласит, что люди в их деревне сходят с ума от употребления мозга гиены, а после заливаются бешеным хохотом до конца жизни, что сводит их с ума. Я спрашиваю: так нахуя вы упариваетесь мозгами гиены, чушпаны? А они мне: так мы думали, что это как употребление собачьего мяса в качестве лекарства от туберкулеза. У меня чуть с языка не соскользнуло: а уринотерапию вы не пробовали? Но вовремя решил, что не готов спасать население фанатов Mindless Self Indulgence. Вместо этого спросил: так у вас в деревне что ли туберкулезом заражены были? Оказывается, нет, они просто решили, что употреблять его будет полезно также и для иммунитета, можешь себе представить? Я чуть гиеной им в лицо не заржал, стольких сил мне стоило сдержаться.       Гето сводит брови к переносице к концу рассказа.       — О, Сугуру…       — А?       — Мне нравится, что ты слушаешь меня так внимательно, но сейчас я хочу знать, как прошел твой день.       — Чел, я не успеваю за потоком твоих мыслей.       — Ого, — выдыхает он, — есть что-то, что не покорно Гето Сугуру?       — Нет. Просто говорю, чтобы ты не обижался, что не везде преуспеваешь.       — Ты ошибаешься, я идеален, — насмешливо жмурится Сатору.       — Может быть, ты и считаешь себя всесильным, но твое поведение безобразно. Ты — мерзавка.       — Сам мерзавка.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Я приготовил тебе подарок.       — Да… Погоди?       — Упс, теперь ты опаздываешь, балбес? — смеется Гето.       — Ты сделал что?       — О боже, — он бесстыдно громко фыркает, — не разговаривай со мной так, будто я перед тобой провинился.       — Провинился! Ты справляешь мой день рождения совершенно в другой день! Он будет только… ам…       — Он был неделю назад.       — Ну да, да. Я помню.       — Пиздец, чувак, поверить не могу, что ты уже и это забыл. Ты в курсе, во сколько начинается деменция?       — В пятьдесят? — неуверенно предполагает Сатору.       — Нет! Как минимум, после семидесяти лет.       — На почве стресса, мне кажется, у меня будет не только деменция.       — И я о чем.       — …       — …       — Откуда ты вообще об этом знаешь? — интересуется Сатору.       — Знаю о чем?       — О том, когда начинается деменция.       — А. Ну так, пока ты был занят важными делами, мне прих… — Сугуру осекается, — я много общался с Секо и узнал много интересного.       — Клево, — хлопает в ладоши Сатору, — теперь показывай мне мой заслуженный подарок.       С выражением чувств у него определенно нет проблем: всегда готов выдать вдвое больше эмоций, чем способен выдержать собеседник. Но Гето медленно, с каждым днем, все больше рдеет от несмолкающей толщи похвалы и комплиментов.       — Это так чудесно, — мурлычет раскумаренный Годжо, — Сугуру, ты меня балуешь.       — Все лучше, чем твои вечно мыльные бортики раковины. — Впервые в жизни с тобой соглашусь.       Сатору присвистывает, когда слышит шелест шагов за дверью.       — Больше ты отсюда не выйдешь, подруга.       — Пиздец, ночь с Годжо Сатору, я никогда с таким не сталкивался, — иронизирует Гето, залезает под одеяло.       — Я, наверное, усну сразу, как лягу.       — Ты и так лежишь.       — Блин, ну я про другое. Как удобно лягу.       — Имеешь ввиду, перепробуешь все позы мира, закинешь на меня ноги и засопишь?       — Ты знаешь меня слишком хорошо.       Сатору ложится рядом. Рядом, но не настолько близко, чтобы это было прям рядом, просто потому что он — единственный во всем кампусе, у кого двуспальная кровать. Это самые благоприятные условия, которые кто-либо вообще видел в этом мире, это рушит все образы шаражных общаг, это заставляет в сотый раз убедиться в том, что он особенный.       Но, впрочем, пока он лежит с Годжо в одной постели, он тоже может почувствовать себя на мгновение особенным?       — Я сегодня сказал продавщице, что меня не привлекают женщины, — зачем-то говорит он вслух.       Сатору уже сворачивается в странную позу эмбриона, дышит неравномерно и пытается уснуть. После его слов даже не шевелится.       — Просто подумал, разве я сейчас не выгляжу так, будто меня действительно не привлекают женщины?       — Мы просто спим. Как овощи на грядке. Ничего интимного.       Сугуру молчит, пусть и хочется многое сказать.       Например, что каждый момент, проведенный с Годжо, кажется ему интимным. В компании других людей это чувство притупляется, едва слышимо отдает стуком в груди, проскальзывает под кожей, норовя выскользнуть наружу, но сейчас, наедине, невозможно скрывать это за участившимся пульсом.       — Только с тобой я задумываюсь о таких вещах, — выдыхает он устало.       — Мой здоровый эгоизм всегда актуален.       Они снова замолкают.       Сугуру перебирает пальцами, смотрит на светлую макушку, светящуюся ярким светом даже в темноте ночи. Вдыхает запах нетерпеливо, мечтая запечатлеть эти события в голове навсегда. От Сатору пахнет улицей, продрогшими конечностями, и он вспоминает, что пустил его в постель, пусть даже не свою, немытым, вонючим и мерзким.       Подтягивает одеяло выше, прикрывая им замерзшие плечи Сатору. Хочет согреть.       — Как ты думаешь, когда мы умрем? — беззвучно, совсем ленивыми губами шепчет Гето.       — Неважно, сколько дней в твоей жизни, — говорит Сатору с сонным видом, — важно, сколько жизни в твоих днях.       Он берет его руку бережно, сжимает нечеловечески длинными пальцами так трепетно, что трудно заметить это сразу. Они холодные, всегда наполненные льдом, и Сугуру соврал бы, если бы сказал, что ему не доставляет удовольствие греть их своим теплом. Он был бы не против отдать ему все свое тепло.       Сатору засыпает сразу. Он сопит, прижимается щекой к мягкому плечу, трогает его ладонь своей, несмотря на то что кровать просторная: можно было отодвинуться и спать друг от друга на расстоянии полутора метра.       Больше за эту ночь они не произносят ни слова.

1.

      Прежде чем он решается купить веревку в магазине, проходит, возможно, чуть больше недели.       Она крепкая и длинная — больше четырех метров в длину. Сугуру считает, что это божье благословение, потому что интернет пишет:       «При смертной казни применяется тип повешения, при котором тело осуждённого не просто лишается опоры и повисает на верёвке, а падает с большой высоты (несколько метров) через люк. В таком случае смерть наступает практически мгновенно, от разрыва шейных позвонков и спинного мозга.»       Его достигают некоторые сомнения.       Потолок в его комнате не такой уж и высокий, даже Сатору почти дотягивается до него кончиками пальцев. Если встанет на носочки.       Он отмеряет стены измерительной лентой, примеряет к ним веревку, высчитывает вероятность мгновенного летального исхода — это именно то, зачем ему нужно было так долго изучать физику.       К сожалению, процент ничтожно мал.       Единственное, что он может — усугубить свое положение перед началом. Надышаться угарным газом. Откусить себе язык. Истязать руки до невменяемого состояния.       Поэтому он обращается к человеку, который действительно понимает в этом что-то.       — Секо?       — Ох, Сугуру? — тихо отзывается она.       В голосе усталость безумная, так, что ему становится стыдно, что он отвлек ее от дел.       — Ты вообще выходишь из этого места? — спрашивает он мягко.       — Нет.       — …       — У нас у всех много работы, — выдыхает неосторожно.       — Трудно, наверное, быть единственным врачом в колледже.       — Лучше спроси у Сатору: не трудно ли ему быть единственным сильнейшим не только в колледже, но и во всей Японии?       — Мы с этим осведомлены прекрасно.       — Да-а, после месяца, проведенного с тобой, могу сказать, что действительно осведомлены. Как же мне надоела твоя унылость, — улыбается она беззлобно, медленно поджимает под себя ногу.       — А ты куришь на рабочем месте. Разве это допустимо?       Секо смеется истощенно.       — Все равно ты единственный, кто меня навещает. Тебе нужно было что-то узнать?       — Хм…       — Так?       — Не знаешь ли ты веществ, которые могут… расслабить?       — Какие пространственные у тебя описания, — говорит Секо, закуривая.       Она вдыхает дым медленно, совсем не торопится отвечать.       Гето уже потряхивает от напряжения.       — Если периодически с помощью инъекций вводить в организм специальный препарат, то можно заставить человека перестать беспокоиться о своих физических проблемах. Боль, истощение, возбуждение, понимаешь, о чем я?       — Да… — он сглатывает нервно.       — Но действие гормонов в организме подчиняется строго регулируемой системе, — продолжает Секо, — любое внешнее вмешательство в нее может вызвать чрезмерную реакцию.       — Понял.       — Зачем тебе это, Сугуру? — спрашивает она.       Уже не смотрит на него.       Прожигает проницательным взглядом собственные веки.       Располагается на неудобном стуле как на кресле, закинув ногу на ногу, сцепив руки замком на затылке.       Тушит сигарету о больничный халат.       — Разве ты несчастлив? — снова подает голос Секо, но на этот раз с неочевидно выраженной иронией, ядовитой издевкой.       — Я счастлив, когда вы рядом.       — Мы тоже, Сугуру, — шелестит она излишне тепло.       — Почему ты это спрашиваешь?       — На это нет особой причины.       — …       — Я просто желаю, чтобы галактика была полна жизни, а не смерти.       Она замкнута, нежна и имеет чистое сердце.       Когда Гето принимает из ее рук бутылек с таблетками, его разум на секунду задумывается: «А стоит ли оно того?».       На банке нет этикетки.       Но в конце концов, разве Секо захотела бы причинить ему вред?       Она не улыбается, смотрит равнодушно, когда протягивает ему лекарство и ждет терпеливо, отсчитывая глазами каждое прошедшее мгновение.       Сугуру забирает.       А вечером разглядывает упаковку, катает на ладонях маленькие круги, растирает по языку горькость.       Она кислая, жжет внутреннюю сторону щеки.       Это неприятно.       Он берет в руки телефон, чтобы сделать довольно простой запрос: смертельная доза таблеток.       Поисковик не отвечает.       Выдает безразличное «вам помогут» и длинный номер, по которому следует позвонить.       Сугуру кусает губы, рассматривает бутылку, в которой с треском перекатываются таблетки.       Думает недолго.       В голове нет ни единой мысли, когда он берет оттуда вторую.       Третью.       Четвертую.       Девятую.       Двенадцатую или?..       Горло постепенно сужается, язык обжигается от кислоты, и Гето чувствует себя наркоманом, который только что вдохнул порошок в воспаленный нос. Это ощущение ужасно.       Он не помнит, сколько раз его рука тянулась к банке, сколько раз он прижимал таблетку к языку, сколько раз клал под него, проглатывал сразу, раскусывал зубами, прилеплял к небу, заталкивал прямо в глотку, чтобы больше не ощущать мерзкого привкуса.       Это чувство напоминает опьянение.       Сначала обжигает так, что становится страшно, но после дарит приятное чувство успокоения — именно того, что он хотел.       К горлу подступает тошнота.       Наступление неожиданных гостей заключается как раз-таки в неожиданности, а последнее, что ожидает Гето: что его начнет тошнить прямо сейчас, когда он даже не закончил начатое.       Попытка сдержать рвотный порыв не приводит к хорошему.       Он ползет по холодному полу, цепляет обездвиженными руками какие-то вещи, видит только, как дверь ванной перед ним расплывается, раздваивается и превращается в развилку. Нет выбора, в какую сторону идти, только мимолетная фантазия, что прямо сейчас это все закончится, что он упадет без сознания.       Сугуру блюет. Он выплевывает таблетки и воду, которую выпил за целый день. В его желудке нет ни грамма еды, только переваренные проклятия, которые давно стали частью его самого. Сатору нет рядом — нет и смысла пытаться есть. Иногда он насильно раскрывал ему рот своими пальцами, заталкивал еды по самое не хочу, а после поглаживал заботливо его голову, когда он корчился в попытке избавиться от нее. Иногда кормил сладким, жертвуя своим удовольствием.       Но его нет так давно, что в его желудке уже несколько месяцев не было нормальной еды.

2.

      Сугуру чувствует себя глупо, когда у него остается немного свободного времени до сна, чтобы заняться тем, чем давно собирался. Естественно, попыткой завязать висельную петлю.       Он действительно и понятия не имеет, как это делать.       Да, в некоторых документальных фильмах есть сцены с повешением, но они так тщательно спланированы, идеально и чисто выполнены, что у людей не возникает возможности подумать: «а умеет ли кто-нибудь завязывать узел?».       Гето действует строго по вычерченному плану. 1. Придайте веревке форму «2» для правшей, «S» для левшей.       Он удивляется, что существуют способы еще и для разных людей. Это с одной стороны, так внимательно, но с другой, не менее ужасно, ведь тогда самоубийц среди левшей стало бы намного меньше. 2. Начните наматывать.       Это выходит с легкостью. 3. Проденьте конец веревки в ушко (не путать с ухом).       С ушком выходят некоторые затруднения. Он не сразу понимает, куда именно нужно вставлять край, поэтому путается в пальцах и едва не распускает всю конструкцию обратно. 4. Затяните ушко.       Гето затягивает. 5. Отрегулируйте желаемый диаметр петли.       И вот, спустя несколько минут стараний, у него в руках полноценный проклятый предмет: он потратил немного сил, чтобы наполнить его энергией. Он крутит его в руках, сжимает крепче, проверяет на прочность и после довольно улыбается: такой радости в глазах не было ни у одного ребенка на уроке технологии.       Нет ничего трудного в том, чтобы обмазать веревку мылом.       И в том, чтобы прикрепить ее к крюку для люстры на потолке.       Он встает на табуретку медленно, проверяет, не забыл ли положить в карман бесформенных штанов ножницы и канцелярский нож. Не уронил ли мыло под ноги, чтобы умереть так глупо: поскользнуться на стуле, выбив его из-под себя и своим же телом затянув петлю.       Непривычно стоять так, возвышаясь над собственной комнатой.       — Что я там хотел сделать… — бормочет Сугуру.       Он расчехляет нож.       Заниматься этим не впервой, его бедра и плечи испещрены краткими не очень глубокими ранками, но запястья девственны.       И Гето собирается это исправить.       Он старается делать порезы быстро и однократно, не задевать уже сделанные, не смотреть слишком пристально: от вида крови на руках тошнит. Все-таки, он никогда не занимался селфхармом для собственного удовольствия, лишь пробовал проводить ножом поглубже. Но не получалось никогда: он со стыдом признает, что быстрее начинал плакать от боли и терялся в попытках вылить себе на кожу весь бутылек спирта.       Кожа на запястье тоньше, чувствительнее, и Гето не успокаивается, пока от него не остается ничего, кроме обвисшей вялой кожи, похожей на свиной жир, пропитанный кровью.       Его снова тошнит.       Сдержать рвотный порыв не получается, но блевать — последнее, что он собирается делать.       Нож выскальзывает из непослушных рук, с грохотом приземляется на пол, и на секунду кажется, что этот звук эхом проскочил в его голове, вызывая невыносимые боли. Он наклоняется зачем-то, пытается дотянуться до пола, но забывает про веревку, и она натягивается сильно, сжимает шею до удушения.       Он тут же вскакивает обратно, и чувствует, как поверхность из-под ног ускальзывает.       — Блять! — болезненно хрипит Сугуру, хватаясь пальцами за веревку, сжавшуюся на шее.       Пытается выкарабкаться, дергает ногами и слышит собственный жалкий хрип словно от третьего лица: это вызывает отдаленное чувство забавы, но в голове в этот момент меняются любые мысли, перемешиваются с какими-то кадрами и несуществующими воспоминаниями.       Он хватает руками веревку сверху и использует проклятую энергию, сжигая ее поперек, высвобождая себя из плена удушья.       Теряет равновесие и падает, задевая ногой упавший стул. Скользит стопой по дереву, поскальзывается и с грохотом валится набок, прижимая ладони к пострадавшей голове.       Запястья горят от боли.

☆

      — Это снова ты, — лениво говорит Секо.       — Я.       — Помогли лекарства?       — Можно и так сказать, — бессовестно врет Сугуру с бесстрастным лицом.       Иери не верит: это видно по глазам, но при этом же, она не делает ничего, что могло бы обличить его во лжи.       Непринужденна, как всегда.       — Понятно. Но все же они не делают лучше, просто временят с неизбежным.       — Я понимаю.       — Славно, Сугуру, — улыбается Секо.       — Не уверен, что мне уже может что-то помочь.       — Ты о своем внешнем виде?       — Если бы. Но теряешь хватку, скоро мои синяки под глазами станут больше твоих.       — О, родной, не беспокойся, — она скромно смеется в кулак, — эти синяки не имеют ничего общего с твоей индивидуальностью.       — Это радует.       — Может, тебе стоит обратиться за помощью?       — К кому?       Секо осторожничает, подбирает слова.       — К психологу, для начала.       — Я не псих, — бормочет Сугуру.       — Конечно, родной. Просто ты устал. Мне кажется, дополнительная терапия не помешала бы.       — У тебя случайно нет такого образования?       — Никак нет. Это слишком трудно даже для меня.       — Печально. С тобой спокойно.       — Ты ведь знаешь, что есть множество других отличных специалистов?       — Знаю. Но не хочется давать себе повод усомниться в здравости ума.       — Любишь же ты страдать, приятель.       Они молчат недолго.       — Подождем Сатору вместе, да?       — Угу.

3.

      На следующий день Гето снова пробует себя убить.       Он плетет петлю так умело, как Годжо вьет из него самого веревки, что самому становится по-истерически смешно от этой мысли.       Разве это не жалко — со временем наловчиться этому делу настолько?       Узлы под пальцами напоминают количество времени, которое он потратил попытками избавиться от своего больного сознания. Ему всего семнадцать — только исполнилось в прошлом году, а уже страшно признаться кому-либо, какие мысли его иногда посещают.       Он вежлив, добр и педантичен до невозможности, но до тех пор, пока не откроет свой поганый рот.       С языка срываются только грязные оскорбления, слова пренебрежения, и все они в сторону Сатору, потому что страшно направить их в чужой адрес. Они приобретут почву, какое-то значение, перестанут быть простыми дежурными фразами: заменой «доброе утро» и «спокойной ночи».       Не хочется допустить сквозной дыры в профессионализме.       В конце концов, это именно то, что требует от него начальство — сохранение субординации, и разве что немного побыть тем, что вытащит Сатору со дна. Потому что он всегда был балластом, отличным примером социопата в их некогда здоровой компании, и, возможно, Сугуру немного переборщил с попытками помочь. Он справился бы и сам, немного позже, ведь это буквально шаман, который избегает изучения новых техник, потому что хочет дать и следующему поколению шанс быть в чем-то лучшими.       Стоило бы хоть раз открыть рот, чтобы поговорить нормально. Не скалить зубы. Но Гето иногда кажется, что это выше его сил: даже Секо не способна понять его состояние.       Голые стопы касаются расшатанного стула, умоляют не впиваться в кожу занозами, не цепляться холодными пальцами. Он стискивает зубы по побеления. Печалит только то, что он умрет, не вырвав ни одного зуба мудрости, а Сатору делал это аж дважды.       Признавался, что было страшно и больно.       Это удивительно: контрить Годжо Сатору способен только стоматолог.       Сугуру смеется вслух.       Ему всего семнадцать, и он даже не напивался до беспамятства, не прогуливал уроки, не переиграл во все игры на плойке, ни разу не целовался, не спас достаточно людей, чтобы умереть достойно. Но думать об этом сейчас — самое позорное, что можно сделать.       Он в шаге от принятия себя, касается кончиками пальцев своей настоящей судьбы, почти в извращенно-блаженном желании мечтает окунуться в это.       Учебная форма мятым комком валяется на ковре: он не помнит, когда в последний раз она оказывалась в другом состоянии. Но это уже и неважно, не когда он раздетый вплоть до нижнего белья мнется под петлей.       Как перед первым сексом.       Есть в этом что-то похожее: он боится ошибиться, сделать что-то не то, отпугнуть от себя потенциального партнера. Сугуру думает, что войти в состояние аффекта однозначно труднее, чем в чью-то задницу.       Но в целом, почем ему знать?       Он и чужих губ не касался никогда в жизни, только горячо прилипал языком к фонарному столбу в ночь февраля.       Когда это было — и не упомнить уже.       Ладони на секунду отпускают веревку, и она молчаливо болтается перед глазами, приглашает к себе. Страшно упустить ее из виду: Гето переживает, что она сама его удушит, стоит ему немного отвернуться.       Слишком поздно приходит осознание, что он уже и с ума сходит.       Он впивается руками в ледяные бедра, сжимает мягкую кожу и чувствует, как она податливо изгибается под ладонями, приобретает их форму. Хочет согреть, но немного, чтобы не переборщить. Все тело его охолодело, как будто он уже умер, а ведь петля еще даже не касалась его шеи. Сегодня.       Светлые ягодичные шрамы блестят ласково: они уже давно не кровоточат и не побаливают, даже когда прикасаешься к ним настойчиво, только остаются неизменными. Напоминают о чем-то.       Тело берет дрожь, но Гето не ведется: это происходит не в первый раз. Он не доверяет этим рукам, особенно, когда они сильнее стягивают веревку на его шее.       Кажется, что делает это не он сам, а кто-то управляет его телом. Не позволяет здравому смыслу быть сильнее.       Невольно на подкорке сознания отпечатываются воспоминания о том, как они с Сатору хотели стать учителями, работать в одном магическом колледже, выпускать вместе детей.       Но даже если спасут, максимум, что его ждет — бесконечная реабилитация в медицинском центре. Такого, как он, никогда не допустят к детям.       Сугуру соврет, если скажет, что не мечтает о спасении.       Дверь приоткрывается.       В маленькую щелочку выглядывает пушистая голова, и в голове проносится ленивая мысль: «Разве я не запер дверь?»       Наступает холодное молчание, и Гето готов признаться, что ему это не нравится. Не нравится — то, как долго он уже стоит на одном месте, что запревшие ноги застыли, прилипнув к поверхности. Не нравится — выражение лица, которое корчит Сатору, когда видит его.       — Сугуру?..       Он молчит, смотрит непринужденно вялыми глазами.       В желудке больше трех успокоительных, и сейчас уже все равно.       — Что ты делаешь, Сугуру? — снова спрашивает Сатору.       Он выглядит уязвленным и даже не пытается скрывать этого, сжимая и разжимая непрозрачный пакет в кулаке.       Хочется узнать, действительно ли ему надо быть на грани смерти, чтобы в глазах напротив появилась хоть капля искренности?       Сатору высокий, действительно, и он уже полностью зашел в комнату, но Гето впервые немного выше: смотреть отсюда непривычно, а его глаза выглядят еще более распахнутыми, чем обычно.       — Не подходи, — предупреждает он.       Слушаются беспрекословно, и наступает несколько блаженных секунд наслаждения собственной властью. Он выбрасывает пакеты в сторону, и поднимает руки, как будто пойманный на месте преступления. Если бы Сугуру узнал раньше, что можно манипулировать им, заставить сделать все что угодно, превратить в болезненное пятно с помощью страшного оружия — собственной жизни, он бы совершал попытку суицида каждую неделю.       Становится нестерпимо смешно.       Конечно, это ложь.       Сугуру никогда не хотел бы делать ему больно.       — Что случилось, родной? — испуганно лепечет Сатору. — Почему ты…       — Зачем столько вопросов? — бесцеремонно перебивает Гето.       Он злится на небезразличное лицо, стеклянные глаза, едва заметное шевеление губ в попытке что-то сказать.       — Хочешь, я позову Секо? Или… или директора… да, точно! Давай я позову кого-то из взрослых, а ты расскажешь им, что случилось. Или Хайбару, он ведь тебе нравится, правда? Может, ты поговоришь с ним и станет…       — Нет, — отрезает Сугуру.       — Но…       Он устало выдыхает, трет руками лицо.       — Я не хочу никого видеть, Сатору. Тебя — в первую очередь. Я не понимаю, что ты здесь забыл.       — Пожалуйста, давай успокоимся и поговорим. В тебе говорит агрессор.       — Ладно, — сквозь зубы цедит Сугуру.       — Я ведь могу тебе как-то помочь, правда?       — Можешь выйти и сделать вид, что ничего не было.       — Что? Ты ебанулся? Может, мне еще помочь тебе петлю затянуть? — пораженно выдыхает Годжо, делает шаг назад.       — Только если сильно хочется, — невесело улыбается он.       Сатору внезапно отмирает, косится по сторонам. Он нагибается осторожно, не сводя пристального взгляда и поднимает с пола полупустую банку с таблетками.       Осматривает, высыпает на ладонь, нюхает подозрительно, как будто может что-то понять.       — Что это?       — Таблетки, — отвечает Сугуру после недолгого молчания.       — Ты их принял?       — Да.       — Ты поэтому такой?       — Какой — такой? — хмурится Гето.       — Ну… безучастный.       — Да. Наверное. Вероятнее всего. Мне их Секо дала, — зачем-то добавляет он.       — …       — Но я сам попросил.       — Почему ты весь в порезах, Сугуру? — обескураженно шелестит Годжо. Он не сводит пустого взгляда с его бедер, пытается подойти ближе, коснуться пальцами его кожи.       Он невольно делает попытку отодвинуться назад, но табуретка не выдерживает: покачивается и норовит соскочить непослушно с непрочных ножек.       Гето вмиг становится испуганным, приобретает живые эмоции, и губы дергаются нервно, почти дрожат: вспоминает, к чему это привело в прошлый раз.       — Не трогай.       — Что?       — Не прикасайся к ним, Сатору. Испачкаешься.       Он молчит.       Немой стыд пронизывает до глубины души. Эти шрамы — не просто следы на коже. Они уже давно проникли глубже, впитались в кровь, отпечатались на костях грязными отметинами, и до смерти не оттереть их от себя.       — Спускайся, Сугуру, — наконец подает голос он.       — …       — Хочешь, я помогу тебе все исправить?       — …       — Будем ходить вместе на все миссии.       — …       — Я клянусь, что больше не оставлю тебя одного.       — …       — Я поцелую каждый твой шрам.       — Что? — переспрашивает Сугуру.       — Я в тебе нуждаюсь…       — Эм.       — Пожалуйста, Сугуру, я люблю тебя.       — Сатору.       — Ты мне нужен.       — Сатору, заткнись, — задыхается он, — я умоляю, завали свое ебало, пожалуйста!       — Но это правда! Правда-правда-правда-правдаправдаправдаправда…       — Боже, блять, господи, — мучительно стонет Сугуру, прикрывая лицо руками, — перестань, я начинаю тебе верить.       Трудно не верить этим глазам, светлым глазам ловеласа, когда он смотрит так жалобно. Умоляет об одном.       На глаза наворачиваются слезы.       Он думает медленно, настолько, насколько позволяет побочный эффект от лекарства, но даже в таком состоянии трудно задаваться вопросом, действительно ли станет легче, если Сатору будет рядом? Если отговорит от самоубийства, если погладит ласково по самолюбию, если продолжит кормить его сладким и утешать словами, действиями, своими руками. Представлять это так приятно, что в груди снова бьется трепетно сердце, руки теплеют, и хочется присесть, дать себе подумать.       Отказаться от такого шага — суровое решение.       Прийти к нему — вдвое хуже.       Он вспоминает слова, которые говорил ему Сатору, глаза, которые сопровождают его по сей момент, и кажется, что ему вовсе не хочется спасения, только чтобы успокоили, успокоил он, сказал много приятных слов и лег рядом, как будто его уродливые шрамы не беспокоят его вовсе. Даже сейчас — он смотрит на него так любовно, целует и лижет взглядом тронутую лезвием кожу, словно ему и не противно.       Сугуру видел, как он меняется, когда видит что-то неприятное себе.       Зачастую он не стесняется это продемонстрировать всем своим видом, ядовитыми словами и насмешками.       Но иногда нужно быть сдержанным: даже Сатору это понимает.       И в такие моменты Гето учится понимать его язык тела, ловить взгляды, даже не адресованные ему, разделять эти эмоции.       Он едва заметно поднимает уголок губ, криво и неискренне настолько, что это портит его идеальное лицо.       От напряжения прижимает язык к небу, выделяя острые скулы.       Шевелит пальцами в нервном движении, но, кажется, совсем не замечает этого. А с недавних пор все-таки поймал себя на этом: начал прятать их в складках штанов так, чтобы не было заметно ни единого движения.       Сугуру качает головой: разве кто-то в этом мире будет понимать Сатору лучше него?       Он едва осознает, что все еще находится в довольно опасном положении, поэтому движет плечами осторожно, избавляется от физического напряжения и наконец-то отводит взгляд от готового лопнуть Годжо.       Когда летишь с моста, кажется, что все проблемы решаемы. Кроме одной: ты летишь с моста.       Стыд дрожит в веках, горячит охладевшие ноги, но позволяет почувствовать себя в каком-то смысле живым. Это чувство раскрепощает, давит тихонько под острыми ребрами, и он глотает воздух огромными размерами, дышит агрессивно, не в состоянии успокоить самоуничтожающийся мозг. Оно схоже с бессонными ночами, бескрайним небом над головой, глотком воды для иссушенного горла, с чувством умиротворения.       А жить здорово, правильно?       Здорово осознавать — ты живой!       Сугуру беззвучно роняет слезы, но на лице его не дрожит ни единая мышца: он одновременно нездорово спокоен и сокрушен, но испытывать огромные эмоции не хочется.       — Прости, я был недостаточно внимателен, — шепчет Сатору осторожно, провожая каждое его движение пронзительным взглядом.       — Я не виню тебя за незнание.       И это правда.       — Ты веришь мне, правда? Давай ты спустишься, родной.       — Да, — он делает осторожную паузу, — Да, хорошо.       Гето выдыхает тихо, не сводит глаз со светлой фигуры в его комнате, и это напоминает какой-то сюрреалистичный фильм, потому что Сатору выглядит как настоящий ангел в безобразном свете лампы.       Руки тянутся к блестящему свечению, вожделеют заразиться этой непорочностью, что, безусловно, спасет их. Сатору обещал. Он обязательно сделает это.       Он беззаботно делает шаг вперед.       Петля затягивается.