Наши звёзды упали.

В комнате пахло свежевыстиранным бельем и легким ароматом лаванды — запахом моего спокойствия, которое я так отчаянно пыталась сохранить. Паспорт занял почетное место в боковом кармане сумки, словно пропуск в новую главу. Деньги на билет, скрученные в тугой рулон, надежно спрятались в кошельке. Я была готова к этой поездке в Ростов. Больше, чем готова — одержима. Когда я предложила Бокову поговорить с его женой, это не было сарказмом или попыткой потешить самолюбие. Это было… отчаянно искренне. Я действительно хотела, чтобы Марина не разводилась с ним, несмотря на эту ужасную болезнь — рак горла. Конечно, я могла понять ее мотивы: она не хотела, чтобы Евгений мучился, ухаживая за умирающей женой. Но ведь развод — это тоже мука, причем для обоих. Я видела, как он ее любит, эту Марину. И несмотря на то, что в начале нашего знакомства Боков вызывал у меня только раздражение, сейчас я испытывала к нему… жалость, человеческое сочувствие. В последнее время между нами возникла какая-то связь, понимание, что, признаюсь, меня немного пугало, но в то же время… радовало. Складывая в сумку зубную щетку, дорожный несессер и старый, зачитанный томик Бронте, я услышала скрип двери. Мама. Ну вот, началось. — Маргарита, ты совсем с ума сошла? Какого черта ты срываешься в этот Ростов? — ее голос звучал резко, с нотками паники и привычного недовольства. — Это вообще не твое дело! Пусть твой коллега сам разбирается со своей умирающей женой! Тебе своих проблем мало? Ты вообще о ребенке подумала? Я тяжело вздохнула, пытаясь сдержать раздражение. Ее вечное желание контролировать мою жизнь иногда казалось мне невыносимым. — Мам, я все решила. Я еду. Я должна помочь Евгению. Я должна попытаться спасти его семью, — проговорила я, стараясь сохранять спокойный тон. — Потому что он мне помог… хотя бы на время избавиться от Вадима, понятно? Мама нахмурилась, в ее глазах читалось недоверие. — Что значит «помог»? Как это понять? Ты что-то скрываешь. — В морду ему дал, мам. Так понятнее? — огрызнулась я. — Вадим больше не подходит ко мне и на километр. Лицо мамы побагровело. — Ах, вот оно что! Значит, ты из-за этого женатого мужчины летишь в Ростов? Ты что, совсем голову потеряла? У тебя ребенок! Ты должна думать о сыне, а не бегать за женатиками! — Мама! — я повысила голос, чувствуя, как внутри все закипает. — Не надо придумывать! Никто ни за кем не бегает! Я просто хочу помочь человеку, попавшему в беду! Я встала и повернулась к ней лицом. — Ты как обычно не понимаешь, — продолжила я, уже более мягко. — Ты смотришь на все со своей колокольни, а у меня своя жизнь. Да, я взрослая женщина. Да, у меня есть ребенок. И да, я имею право принимать собственные решения. И я решила поехать в Ростов. — Но это же глупость! — возразила мама, не желая сдаваться. — Ты лезешь не в свое дело! Марина может подумать, что ты хочешь увести ее мужа! Ты создашь только больше проблем! — Мама, да ты хоть слышишь, что говоришь? — процедила я сквозь зубы, стараясь сохранять хоть какое-то подобие спокойствия. — Где логика в твоих словах, хоть грамм здравого смысла? По-твоему, если бы я горела желанием увести у Марины мужа, я бы специально поперлась в Ростов, чтобы уговаривать ее не разводиться? Это же, прости господи, полнейшая чушь! — я жестом развела руки в стороны, подчеркивая абсурдность ее обвинений. — Я просто… я искренне хочу, чтобы Марина и Евгений были счастливы. Чтобы они пережили этот кошмар, не разрушив свою семью. Чтобы они не совершили ошибку, о которой потом будут жалеть всю жизнь. Им обоим сейчас и без того невыносимо тяжело. И я просто хочу хоть чем-то помочь, облегчить их страдания. Если это возможно, конечно. Я раздраженно перекинула сумку через плечо, ощущая, как тяжелый ремень врезается в кожу. Каждый грамм в этой сумке казался мне сейчас непомерно тяжелым грузом, символом ответственности и неуверенности. В маминых глазах я не видела и тени поддержки, лишь привычный укор и осуждение. Она всегда видела во мне лишь недостатки, всегда находила, к чему придраться. Она постоянно упрекала меня в том, что я слишком много работаю, что уделяю недостаточно времени Роме — что я пропадаю на работе днями и ночами, жертвуя своим материнским долгом ради раскрытия дел, поимки преступников, восстановления справедливости. В ее глазах я была плохой матерью, одержимой карьерой, забывшей о самом главном — о своем ребенке. Ей не нравилось мое окружение, мои друзья, мои коллеги — все они, по ее мнению, были слишком циничными, слишком жесткими, слишком далекими от идеалов домашнего очага и семейного уюта. Ей не нравились мои увлечения: книги о серийных убийцах, документальные фильмы о маньяках, посещение курсов самообороны — все это, с ее точки зрения, делало меня какой-то… неправильной женщиной. Ей не нравились мои решения: рано вышла замуж, развелась, выбрала такую опасную и неженскую профессию — следователь. Все мои жизненные выборы шли вразрез с ее представлениями о том, какой должна быть «правильная» дочь, «правильная» жена, «правильная» мать. Словно я жила не свою жизнь, а ту, которую она для меня придумала и навязала с самого детства. В этой жизни я должна была быть тихой, скромной, покладистой, выйти замуж за хорошего парня, родить кучу детей и посвятить себя заботе о семье и доме. Но я никогда не соответствовала этому образу. Во мне всегда жила бунтарка, жаждущая свободы, справедливости и самореализации. И любое мое отклонение от ее идеально выстроенного сценария вызывало у нее бурю негодования, упреков, обид и слез. Она видела во мне лишь разочарование, свою несбывшуюся мечту о идеальной дочери. — Ну и что, снова ушла в себя? — прозвучал ее голос, резкий, как удар хлыста, выдергивая меня из омута мрачных мыслей. Я словно тонула в них, в этих серых, липких водорослях отчаяния, и ее слова, как спасательный круг, одновременно вытаскивали и причиняли боль. — Опять делаешь вид, что мои слова до тебя не доходят? Маргарита, опомнись! Ты даже не представляешь, насколько эгоистично ты сейчас себя ведешь! Все, о чем ты думаешь — это о себе, о своем глупом желании выслужиться перед этим… женатым мужиком! — последнее слово она выплюнула с таким отвращением, словно это было самое грязное ругательство на свете. Я резко отвернулась к окну, с силой сжав кулаки. Дождь, казалось, не просто шел, а плакал вместе со мной, оплакивая мои разбитые мечты, мои не сбывшиеся надежды, мою вечную борьбу за право быть собой. — Я ни перед кем не собираюсь выслуживаться, — тихо, но твердо произнесла я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — И, если тебе так уж хочется думать, я не настолько… опустилась, чтобы бегать за женатым мужиком и тем более пытаться отбить его у больной жены. — Я замолчала, на секунду прикрыв глаза. Давила невысказанная боль, не позволяя вздохнуть полной грудью. Затем снова посмотрела на нее, в упор. — Ты действительно считаешь меня настолько беспринципной? Настолько мерзкой? — Да откуда ж мне знать, что у тебя там в этой голове творится, — фыркнула мама, и этот звук был полон пренебрежения. Она скрестила руки на груди, словно воздвигая между нами непреодолимую стену непонимания. — Но чует мое сердце, что ты, дорогуша, явно неровно дышишь к этому своему следователю Бокову. Иначе с какой стати тебе бросать все свои дела, наплевать на все свои обязанности и, сломя голову, мчаться в Ростов к его жене? Ты хоть о сыне подумала? Ты собственного ребенка практически бросаешь здесь одного! Последняя фраза прозвучала особенно колко, как удар хлыста по оголенным нервам. Я чувствовала, как внутри все закипает от обиды и раздражения. Она никогда не упускала возможности напомнить мне о моих «недостатках», о моей «неправильной» жизни, о моей «плохой» материнской заботе. — Во-первых, он не будет один, а с тобой. Не просто же так ты приехала, — огрызнулась я, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. — А во-вторых, извини меня, мама, но ты сейчас ведешь себя просто неадекватно. Ты вроде взрослая, здравомыслящая женщина, а несешь такую чушь, что уши вянут, — я с трудом сдержала поток ругательств, готовых вырваться наружу. — Все, разговор окончен. Мне пора ехать. Я машинально поправила кофту, словно это могло защитить меня от ее ядовитых слов, и решительно направилась в прихожую. Внутри меня бушевала буря, но снаружи я старалась казаться невозмутимой и собранной. — Куда ты? — спросила она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. — В аэропорт. Мне нужно успеть на рейс, — бросила я через плечо, не останавливаясь. Не дожидаясь ее ответа, я быстренько забежала в комнату к Роме. Он мирно спал в своей кроватке, укрытый теплым одеялом с машинками. Его лицо было таким спокойным и безмятежным, словно он ничего не чувствовал, ничего не знал о той драме, которая разворачивалась в соседней комнате. Я наклонилась и нежно поцеловала его в мягкую, пухлую щечку. Этот поцелуй был моим оправданием, моим способом попросить прощения за то, что я снова оставляю его. — Мам, я всего на пару часов, — прошептала я, поправляя одеяло. — Завтра уже буду дома. Ну, что ты трагедию устраиваешь? Будто я на год туда уезжаю, — добавила я уже тише, словно уговаривая себя, а не ее. Выходя из комнаты, я задержалась в дверях, глядя на спящего сына. Я, стараясь игнорировать бушующий за моей спиной вулкан, медленно подошла к зеркалу, установленному в прихожей. Мои движения были нарочито неторопливыми, словно я пыталась выиграть время, собраться с мыслями перед неизбежным столкновением. В отражении я увидела измученную женщину с красными от недосыпа глазами и бледным, осунувшимся лицом. Не самое привлекательное зрелище, скажу я вам. Но сейчас меня волновало не это. В зеркале, боковым зрением, я видела маму. Она стояла, словно грозовая туча, готовая в любой момент разразиться громом и молниями. Ее лицо было искажено гримасой гнева, а глаза метали испепеляющие взгляды. Казалось, что из ее ушей вот-вот пойдет пар. Собравшись с духом, я глубоко вздохнула и повернулась к ней лицом. Взгляд мой был твердым и решительным, хотя внутри все дрожало от страха и неуверенности. — Мама, ну прекрати, пожалуйста, — попросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и убедительно. — Перестань смотреть на меня так, будто я враг народа, а не твоя родная дочь. Я понимаю, что ты не одобряешь мой поступок, но это не значит, что я заслуживаю такого отношения. — Да я просто отказываюсь верить, что моя собственная дочь способна поступить как последняя… безумная авантюристка, — прошипела мама, переводя взгляд с меня на потолок, будто прося небеса о снисхождении. Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышалась не только обида, но и усталость, словно я выпила из нее все силы, и теперь она была не способна сопротивляться моему безумию. Ее взгляд был полон укора и разочарования, словно я предала ее, растоптала все ее надежды и мечты. Казалось, что она готова разорвать меня на части, но сдерживается лишь из последних сил. — Ой, да ладно тебе, я у тебя всегда такая, что уж тут удивляться, — отмахнулась я, пытаясь разрядить обстановку. У меня уже выработался своеобразный иммунитет к ее упрекам и укорам. Я знала, что если начать оправдываться или спорить, это может затянуться на долгие часы и закончиться очередной истерикой. С этими словами я махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, и потянулась к входной двери, надеясь как можно скорее покинуть этот наэлектризованный воздух и убежать от ее осуждающего взгляда. Но, как назло, в этот самый момент, когда я уже была готова вырваться на свободу, дверь внезапно распахнулась, и я чуть было не сбила с ног Женю. — Ой, Ритусик, ты чего такая резкая? Аккуратнее, я тут тебе новую информацию по нашему делу привез, — проговорил он, слегка ошарашенный моим напором. — Мальчик, тринадцать лет, — добавил он, протягивая мне толстую папку. — О, а вот и тот самый Боков пожаловал! — язвительно фыркнула мама, закатив глаза к потолку и демонстративно удаляясь в спальню. Перед уходом она бросила на нас презрительный взгляд, словно мы были какими-то насекомыми, которых она с трудом переносит. Я лишь закатила глаза в ответ, стараясь не обращать внимания на ее выходки. Она всегда относилась к моим коллегам с подозрением и недоверием, считая, что они отвлекают меня от семьи и не дают мне быть «нормальной» женщиной. — Спасибо, Евгений, очень кстати, — поблагодарила я его, стараясь не выдавать своего раздражения. — Но я сейчас немного занята, поэтому посмотрю все завтра, хорошо? — я взяла папку и положила ее на столик в прихожей. — А куда это ты собралась в такой час? — поинтересовался Женя, окинув меня внимательным взглядом. — В Ростов, — пробормотала я, стараясь говорить как можно более непринужденно. Я вышла на лестничную площадку, глубоко вдохнула свежий, прохладный воздух, и прикрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор, отрезающий меня от привычного мира и отправляющий в неизвестность. — В Ростов? — переспросил Женя, его голос звучал удивленно и немного растерянно. Он последовал за мной на площадку, словно боялся, что я просто испарюсь в ночной мгле. Я обернулась к нему, и в полумраке подъезда его лицо казалось еще более серьезным и обеспокоенным. — Да, — подтвердила я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. — Я же обещала… поговорить с твоей женой. Вспомнить хочешь? В его взгляде промелькнула тень вины, но тут же сменилась каким-то новым, непонятным мне чувством. Я никогда не видела его таким. Обычно он был собранным, хладнокровным, даже немного циничным. А сейчас он казался растерянным. — Ритусь, подожди секунду, — его пальцы, такие знакомые, хоть и редко касались меня, прохладные и твердые, сомкнулись на моем локте, останавливая меня на пороге, притягивая ближе. Это было неожиданно и почему-то приятно. Взгляд его, обычно насмешливый, отстраненный, изучающий, сейчас был полон какой-то отчаянной, почти детской мольбы. — Ты шо… ты правда готова это сделать? Помочь мне? Поехать в этот проклятый Ростов… шо бы поговорить с моей женой? — в его голосе сквозила надежда, смешанная с неверием. Ростов. Само это слово звучало как приговор. Город, пропитанный запахом душной летней пыли, палящего солнца и… отчаяния. Город, где в стерильной белизне больничной палаты, вдали от привычной жизни, медленно, мучительно угасала его жена, Марина. Я знала, что она почти не говорит, что слова застыли в ее горле, скованные болезнью. Но я надеялась, что она услышит меня. Я верила, что даже в тишине, в безмолвии, можно передать то, что словами не выразить. — Да, — мой голос, несмотря на внутренний трепет, на бурю эмоций, бушевавших внутри, прозвучал на удивление твердо и уверенно. Натянутая улыбка, словно маска, скрывала всю мою тревогу, все мои сомнения. — Абсолютно серьезно, Жень. Ты же помог мне с этим придурком Вадимом. Теперь мой черед отплатить тебе тем же. Я добрые поступки, в отличие от некоторых, никогда не забываю, даже если наше знакомство начиналось… скажем так, сложновато. — Я усмехнулась, вспоминая наши первые встречи. В памяти мгновенно вспыхнули обрывки наших первых, далеко не самых приятных, встреч: колкие фразы, презрительные взгляды, холодное безразличие. Мы словно жили в разных мирах, говорили на разных языках. Но все это меркло перед тем, как он, циничный и непробиваемый Боков, протянул мне руку помощи в тот момент, когда я была на грани отчаяния. Когда Вадим не давал мне прохода, он заступился. Просто подошел и одним ударом решил проблему. С тех пор я смотрела на него другими глазами. — Власова… ты… — он запнулся, словно слова застряли в горле, не в силах пробиться сквозь комок неожиданных эмоций. Я видела, как он борется с собой, как пытается скрыть свою растерянность. Внезапно, резко, словно решившись на что-то очень важное, он обнял меня. Этот жест, такой непривычный для него, застал меня врасплох. Я замерла на мгновение, словно фарфоровая статуэтка, боясь пошевелиться, сделать хоть один неверный шаг и разрушить эту странную, хрупкую близость. Моя рука, словно сама по себе, легко коснулась его спины, ощущая тепло его тела, чувствуя, как бешено бьется его сердце. В этот момент все остальное перестало существовать. Были только мы, вдвоем, в этом темном подъезде, связанные невидимой нитью благодарности. На губах расцвела робкая, неуверенная улыбка. — Никогда бы не подумал, — его голос, обычно резкий и уверенный, теперь звучал тихо, почти шепотом, приглушенно, — что ты… такая… человечная, Власова. Такая добрая. — Ладно, Жень, мне пора, — сказала я с улыбкой, стараясь, чтобы она выглядела как можно более непринужденно и уверенно. Я осторожно отстранилась от него, стараясь не задерживаться в его объятиях ни секундой дольше, чем это было необходимо. Страшно было признаться самой себе, но мне понравилось это мимолетное касание, эта хрупкая близость, эта внезапная откровенность. — Мне нужно успеть в аэропорт, а то опоздаю на рейс, и вся моя миссия полетит коту под хвост. Я туда и обратно, много времени там не займу, обещаю. Я приеду и сразу же с головой окунусь в расследование по поводу Фишера. Я говорила быстро, тараторила, словно боялась дать ему время что-то сказать, что-то изменить. Мне нужно было уйти, пока я не наделала глупостей, пока не сказала чего-то лишнего, пока не позволила чувствам взять верх над разумом. — Ну шо, удачи тебе, Ритусик, — проговорил он, слегка растерянно погладив себя по голове. Этот жест был для него типичным, он делал так, когда нервничал или не знал, что сказать. Он посмотрел на меня как-то особенно, тепло и… с какой-то едва уловимой грустью. — Спасибо, — ответила я, отводя взгляд. Я боялась посмотреть в его глаза, боялась увидеть там то, чего не должна была видеть, то, что могло перевернуть всю мою жизнь с ног на голову. Я решительно повернулась и направилась в сторону аэропорта, стараясь идти как можно быстрее, чтобы не дать себе передумать, не дать себе остановиться и обернуться. В груди что-то теплое забилось, словно маленькая птичка, расправившая крылья. Это было приятное, щемящее чувство, которое одновременно радовало и пугало. Я старалась убрать его подальше, загнать в самый темный и пыльный ящик своей души, запереть на все замки и выбросить ключ. *** Самолет коснулся посадочной полосы, и я почувствовала легкий толчок, который ознаменовал прибытие в Ростов. Я здесь впервые. Словно попала в параллельную вселенную, где архитектура более приземистая, небо шире, а воздух — гуще, с привкусом степных трав и чего-то неуловимо южного. Привыкшая к московскому смогу и стеклянным небоскребам, я невольно залюбовалась раскинувшимися передо мной видами. Купола церквей, утопающие в зелени парков, аккуратные домики с черепичными крышами… Город казался уютным, каким-то провинциально-милым, если не считать, что здесь тоже обитают серийные убийцы. Но сейчас, конечно, было не время рассматривать достопримечательности и восхищаться ростовскими пейзажами. Моя миссия была куда более серьезной и тревожной. Направляясь к выходу из аэропорта, я чувствовала, как внутри нарастает напряжение. У меня не было четкого плана, только смутные предположения и надежда на то, что меня пустят к Марине. Ведь, по сути, я для нее никто. Всего лишь коллега ее мужа, едва знакомая женщина, прилетевшая из Москвы с не совсем понятными целями. И вряд ли меня просто так пропустят в палату к пациентке, особенно учитывая, что я не являюсь ее близким родственником. В голове уже вертелся некий сценарий, что говорить медсестрам и врачам, если они начнут расспрашивать меня, кто я такая и с какой целью явилась к Марине Боковой. Естественно, я не могла напрямую заявить, что я следователь из Москвы, прилетевшая сюда, чтобы уговаривать Марину не разводиться с Боковым. Придется импровизировать. Решила сыграть роль близкой подруги Марины, которая внезапно узнала о ее болезни и, бросив все дела, примчалась из Москвы, чтобы поддержать ее в трудную минуту. Звучит правдоподобно, хотя и немного банально. Но главное — убедительно сыграть эту роль. Я вышла из здания аэропорта, вдохнула свежий ростовский воздух и вызвала такси. По дороге до больницы я прокручивала в голове возможные варианты развития событий, стараясь предугадать, какие вопросы мне могут задать и как на них лучше ответить. Важно было держаться уверенно и не нервничать, чтобы не вызвать подозрений. Такси остановилось у ворот больницы. Адрес мне дал Евгений, когда мы еще разговаривали по поводу этой темы. Я расплатилась с водителем и направилась к главному входу. Холодный кафель, запах лекарств, уставшие лица посетителей… Типичная больничная атмосфера. У регистратуры стояла небольшая очередь. Я подождала, пока она рассосется, и подошла к окну. — Здравствуйте, — сказала я, стараясь говорить как можно более спокойно и дружелюбно. — Я к Марине Боковой. Молодая девушка за окошком подняла на меня удивленный взгляд. — Вы родственница? — Нет, — ответила я, улыбнувшись. — Я ее близкая подруга. Узнала о ее болезни и сразу же прилетела из Москвы. Очень переживаю за нее. Девушка внимательно посмотрела на меня. — Сейчас я посмотрю, в какой она палате… Девушка за стойкой, окинув меня оценивающим взглядом, словно сканируя на предмет лжи и искренности, наконец, отвернулась к своему компьютеру. Легкий стук ее пальцев по клавишам эхом разнесся по тихому больничному холлу. Каждая секунда ожидания тянулась невыносимо долго. Внутри все сжалось в тугой узел, словно пружина, готовая в любой момент распрямиться. Я старалась дышать ровно, не выдавая своего волнения, но чувствовала, как сердце бешено колотится в груди. Наконец, спустя то, что показалось мне вечностью, девушка подняла голову и произнесла: — Бокова Марина… Да, такая есть. Лежит в палате номер двадцать, на втором этаже. Ее слова прозвучали как приговор, как разрешение на вход в зону неизвестности. Я почувствовала облегчение, смешанное с тревогой. Я знала, что впереди меня ждет непростой разговор, и готовилась к нему морально. — Спасибо, — коротко кивнула я, стараясь скрыть переполнявшие меня эмоции. В голове уже складывались фразы, которые я хотела сказать Марине. Я развернулась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом холле. Добравшись до второго этажа, я на мгновение замерла, прислонившись к холодной стене. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом лекарств, дезинфицирующих средств и какой-то неуловимой, всепроникающей тоской. Длинный больничный коридор, освещенный тусклыми лампами, казался бесконечным тоннелем, уводящим в мир боли и страдания. По обеим сторонам, словно в клетках, располагались палаты, за каждой из которых скрывалась своя трагедия, своя борьба за жизнь, свои надежды на выздоровление. Я шла медленно, стараясь не привлекать к себе внимания. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре, словно подчеркивая одиночество и отчаяние, царившие вокруг. Всматриваясь в номера на дверях, я искала заветную цифру двадцать. Вот она. Остановившись напротив нужной двери, я глубоко вздохнула, собираясь с духом. В голове проносились обрывки фраз, которые я планировала сказать Марине. Важно было подобрать правильные слова, чтобы не ранить ее, не причинить ей еще большей боли. Собравшись с мыслями, я тихо постучала. Не дождавшись ответа, я медленно потянула на себя ручку и вошла в палату. В полумраке комнаты, на больничной койке, лежала Марина. Ее лицо было бледным и осунувшимся, под глазами залегли темные круги, а веки слегка опухли от слез, которые, видимо, она недавно пролила. В ней с трудом можно было узнать ту жизнерадостную и энергичную девушку, фотографии которой я видела в социальных сетях Жени. — Здравствуйте, Марина, — тихо произнесла я, прикрывая за собой дверь. Она едва заметно кивнула, не отрывая от меня взгляда. В ее глазах читалось недоумение, смешанное с тревогой. И это было понятно. Не каждый день в больничную палату наведываются незнакомые люди. Я подошла к койке и села на стул, который стоял рядом. Стараясь не нарушать ее личное пространство, я говорила мягко и спокойно: — Марина, меня зовут Маргарита Власова. Я коллега вашего мужа. Мы вместе работаем над расследованием дела Фишера. Заметив ее настороженный взгляд, я поспешила добавить: — Не бойтесь. Я не причиню вам вреда. Я знаю о вашей болезни, — я сделала небольшую паузу, давая ей время осмыслить мои слова. — Я знаю, что вам сейчас трудно разговаривать, — продолжила я. — Поэтому говорить буду я, а вы просто слушайте. Если у вас возникнут какие-то вопросы, вы можете написать их на бумаге. Я буду очень внимательно слушать. Я достала из сумки блокнот и ручку и положила их на тумбочку рядом с ее кроватью. Марина снова кивнула, но в ее взгляде уже не было того испуга, который я заметила, когда только переступила порог палаты. Словно сквозь пелену боли и отчаяния пробился лучик доверия, или, возможно, просто любопытства. Она все еще молчала, не произнося ни слова, но ее глаза, по-прежнему уставшие и потухшие, теперь смотрели на меня с какой-то надеждой, словно ожидая чуда. Я немного помолчала, собираясь с мыслями. В голове царил полный сумбур. Я понимала, что должна поговорить с ней о разводе, о решении, которое она приняла, желая облегчить страдания Жени. Но как подобрать нужные слова? Как донести до нее мысль о том, что, возможно, она ошибается, что своим поступком причиняет ему еще большую боль? Мне раньше никогда не приходилось разговаривать с людьми в подобной ситуации. Да, я следователь, я привыкла расследовать сложные и запутанные дела, сталкиваться с людской жестокостью и горем. Но обычно моя работа заключалась в сборе улик, допросах свидетелей, поиске преступников. Сейчас же мне предстояло стать своего рода психологом, другом, человеком, способным выслушать и понять. И я чувствовала себя совершенно беспомощной. Сделав глубокий вдох, я начала говорить: — Марина, я не очень хорошо знакома с Евгением, но он рассказал мне о вашем решении… О том, что вы хотите дать ему развод, чтобы он не мучился, чтобы не видел ваши страдания. Я понимаю вас, конечно. Вы хотите, чтобы он был счастлив, чтобы жил нормальной жизнью… Но, поверьте, таким образом вы только усугубите его боль. Я сделала паузу, стараясь понять, как она реагирует на мои слова. Ее лицо оставалось непроницаемым, словно маска. — Я ни в коем случае не осуждаю вас, Марина, — продолжила я. — Я просто хочу, чтобы вы знали… Евгений вас очень любит. Я думаю, вы и сами это прекрасно понимаете. И не нужно отталкивать его. Не нужно лишать его возможности быть рядом с вами, помогать вам, поддерживать вас в этот трудный момент. Мои слова звучали немного неуклюже, немного банально. Но я говорила от всего сердца, искренне желая ей помочь. — Он хочет вам помочь, Марина, — повторила я. — Он хочет быть рядом с вами. И он будет рядом, если вы ему позволите. Я снова замолчала, ожидая ее реакции. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на стене. Вдруг я заметила, как по ее щеке медленно скатилась слеза. Слеза боли, отчаяния, надежды? Я не знала. Затем она взяла в руки блокнот и ручку и начала что-то писать. Я молчала, не перебивая ее, не торопя. Я понимала, что ей нужно время, чтобы выплеснуть свои чувства, чтобы выразить то, что она не может сказать словами. Спустя несколько минут она протянула мне блокнот. «Я вижу его боль, когда он смотрит на меня. Каждый день. Каждую минуту. Это как отражение в зеркале, но только больнее вдвойне. Я не могу больше так. Я съедаю его, как раковая опухоль, высасываю все соки, а взамен ничего не даю. Только страх и отчаяние. Пусть уйдёт. Пусть будет счастлив. Пусть найдёт ту, которая подарит ему здоровых детей, светлый дом и долгую жизнь. Я не имею права его держать. Я не имею права отнимать у него будущее.» Эти слова, написанные неровным почерком, с многочисленными исправлениями и помарками, словно отражали смятение и боль, бушующие в душе Марины. Каждое слово, как игла, вонзалось в самое сердце, вызывая острое чувство сострадания и безысходности. Я почти физически ощущала ее боль, ее страх, ее отчаянное желание защитить любимого человека от самой себя. Когда я дочитала последнюю строку, у меня перехватило дыхание. Комната словно наполнилась густым туманом, сквозь который едва пробивался свет. Я понимала, что сейчас решается судьба двух людей, связанных невидимыми нитями любви и долга. И я, совершенно чужая женщина, оказалась в эпицентре этой драмы. Я медленно подняла глаза на Марину. Она смотрела на меня с какой-то отрешенностью, словно все происходящее было с ней не на самом деле. В ее глазах не было ни слез, ни мольбы, только какая-то безграничная усталость и смирение. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, чтобы переубедить ее, заставить поверить в то, что развод — это не выход, а лишь бегство от проблемы. Но какие слова подобрать? Какие аргументы привести? Все мои заготовки, все мои тщательно продуманные фразы вмиг показались мне пустыми и бессмысленными. В отчаянии я протянула руку и взяла ее ладонь в свою. Ее рука была холодной и слабой, словно птичка, готовая выпорхнуть из клетки. — Марина, — тихо произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело. И я понимаю, что вы хотите защитить Женю от своей боли. Но вы уверены, что развод — это то, что ему нужно? Вы уверены, что он сможет быть счастлив без вас? Я сделала паузу, давая ей время обдумать мои слова. — Вы говорите, что съедаете его, что отнимаете у него будущее, — продолжила я. — Но вы забываете о том, что даёте ему взамен. Вы даёте ему свою любовь. Свою верность. Свою преданность. А это, поверьте мне, дорогого стоит. Я почувствовала, как ее пальцы слегка сжимают мою ладонь. В ее глазах появилась какая-то слабая надежда. — Евгений вас очень любит, Марина, — сказала я. — И он никогда не сможет вас забыть. Даже если вы разведётесь, вы навсегда останетесь в его сердце. Не лишайте его возможности быть рядом с вами. Марина, словно очнувшись от забытья, осторожно высвободила свою ладонь из моей. Ее взгляд был устремлен в пустоту, словно она пыталась разглядеть что-то, недоступное моему взору. Затем, собравшись с силами, она потянулась к тумбочке, на которой лежал блокнот. Я видела, как каждое движение дается ей с огромным трудом, как напрягаются мышцы ее лица, как сжимаются ее тонкие пальцы. В этот момент я почувствовала острую жалость к этой женщине, сломленной болезнью и отчаянием. Не дожидаясь, пока она дотянется до блокнота, я аккуратно взяла его и протянула ей вместе с ручкой. Она благодарно кивнула и принялась что-то писать, не обращая внимания на дрожь в руках и слабость, охватившую все ее тело. Наблюдая за ней, я чувствовала, как нарастает напряжение. Я понимала, что сейчас решается ее судьба, и я не могла повлиять на ее решение. Все, что я могла сделать, — это надеяться, что мои слова не прошли мимо ее сердца, что я сумела донести до нее мысль о том, что развод — это не выход, что любовь и поддержка близкого человека — это самое важное в борьбе с болезнью. Я никогда не училась на психолога. Моя работа — расследовать преступления, искать улики, допрашивать подозреваемых. Разговоры по душам, утешение страдающих людей — это не моя профессия. Но в данном случае я не могла остаться в стороне. Это был мой первый опыт подобного рода, и я понятия не имела, как все закончится. Но я надеялась на лучшее. Я надеялась, что не зря я прилетела в Ростов, оставив все свои дела в Москве. Что не зря я пошла на обман, представившись ее подругой, чтобы проникнуть в больницу. Что не зря я потратила столько времени и сил на этот разговор. Она снова протянула блокнот, и мои пальцы, коснувшись бумаги, почувствовали легкую дрожь. Я взяла его, словно драгоценный артефакт, зная, что в этих исписанных неровным почерком строках заключена чья-то судьба. Сердце бешено колотилось в груди, предчувствуя что-то важное, что-то, что может изменить ход событий. Я приготовилась к худшему, ожидая увидеть слова отчаяния, обиды, разочарования. Но то, что я прочла, превзошло все мои ожидания. «Маргарита… Вы… Вы заставили меня задуматься. Я была поглощена своей болью, своим страхом, что совсем забыла о Жене. Мне казалось, что я делаю как лучше для него. Но, наверное, я просто хотела облегчить свою совесть, сбросить с себя этот груз. Ваши слова… Они открыли мне глаза. Я поняла, что развод — это не выход. Это просто бегство от проблемы. Я буду ждать Женю здесь, как только у него появится время. Я буду бороться. Вы — очень хорошая женщина. Спасибо вам…» Прочитав последние слова, я почувствовала, как по щекам катятся слезы. Не слезы жалости, а слезы радости и облегчения. Я поняла, что не зря приехала сюда, что не зря приложила столько усилий. Я сумела достучаться до ее сердца, заставить ее пересмотреть свое решение. Я подняла взгляд на Марину. В ее глазах, наконец, промелькнул свет. Слабый, едва заметный, словно искра, но все же свет. Словно сквозь густые тучи отчаяния и безысходности пробился робкий лучик надежды, осветивший ее измученное лицо. Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее меня все это время, начало понемногу отступать. Я улыбнулась ей, стараясь скрыть переполнявшие меня эмоции. Радость, облегчение, и даже легкий трепет — все это боролось во мне. Я знала, что от этого разговора зависело очень многое, и, кажется, я справилась. — Я обязательно передам все Жене, — сказала я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности и тепла. — Он будет… он будет безумно счастлив. Я замолчала, не зная, что еще сказать. В этот момент любые слова казались лишними, словно могли спугнуть едва забрезжившую надежду. Я чувствовала, как Марина смотрит на меня, и мне казалось, что она читает в моем взгляде гораздо больше, чем я говорю. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим писком медицинского оборудования. Я ждала, затаив дыхание. Наконец, Марина тихо произнесла, ее голос был почти неслышен: — Спасибо вам, Маргарита. Огромное спасибо. Я кивнула головой, и, не дожидаясь больше ни секунды, развернулась и вышла из палаты. Я понимала, что ей нужно побыть одной, переварить все услышанное. Выйдя в коридор, я глубоко вдохнула свежий воздух. Я была очень рада, что смогла помочь Марине, что, возможно, отговорила ее от рокового шага — развода. Я представляла, как обрадуется Боков этой новости. Теперь предстояло вернуться из Ростова в Москву и продолжить заниматься делом Фишера. Тяжелое дело, полное загадок и темных сторон. Но сейчас, после этой маленькой победы, я чувствовала прилив сил и уверенности. Но перед дорогой домой я решила сделать небольшой крюк. Я вышла из больницы и направилась в сторону торгового центра. «Нельзя возвращаться домой с пустыми руками,» — подумала я. Рома очень будет ждать моего возвращения. Я решила зайти в какой-нибудь магазин игрушек и купить ему что-нибудь особенное, что-нибудь, что напоминало бы ему о маме, даже когда она далеко. Я зашла в яркий, шумный магазин, полный красочных машинок, мягких плюшевых зверушек и конструкторов. Глаза разбегались от такого разнообразия. Я долго выбирала, и, наконец, мой взгляд упал на большой, красочный конструктор. Он состоял из множества деталей, и я представила, как Рома будет часами увлеченно собирать его, развивая свою фантазию и мелкую моторику. Купив конструктор и небольшую коробку конфет, я вышла из магазина с чувством выполненного долга. *** Буквально через два с половиной часа, проведенные в кресле самолета, я снова ступила на московскую землю. Поднявшись по трапу, я глубоко вдохнула прохладный, свежий воздух, пахнущий бензином и надеждой. Москва. Город, который никогда не спит, город, где меня ждут работа, обязанности и, самое главное, — мой ребёнок. Первым делом нужно было заехать домой, а уже потом, оставив сумки и сменив дорожную одежду, отправляться в участок. Боков, конечно, будет ждать подробного отчета о моей поездке в Ростов, но сейчас на первом месте был Ромка. Я представила, как обрадуется сын моему возвращению, как его глаза заблестят от восторга, когда он увидит подарок. Несмотря на усталость, накопившуюся за время командировки, меня не покидало чувство тревоги. «Интересно, как продвигается дело Фишера? Что нового удалось узнать? Надеюсь, пока меня не было, этот монстр не совершил новых преступлений… Надеюсь, за пару часов моего отсутствия этот маньяк не убил ещё каких-нибудь мальчиков.» — эта мысль, словно заноза, сидела в голове, не давая покоя. Я гнала ее от себя, старалась сосредоточиться на предстоящей встрече с сыном, на его радостной улыбке. Подъехав к дому на такси, я расплатилась с водителем и, стараясь не шуметь, отрыла ключом дверь. В квартире царила тишина и полумрак. На цыпочках прошла в прихожую, стараясь не разбудить маму. Знала, что она, скорее всего, уже ждет меня, готовая разразиться очередным нравоучением. И словно в ответ на мои мысли, из комнаты выскочил маленький вихрь энергии. — Мама! — завопил Ромка, его голосок звенел от радости и восторга. — Привет! Ты вернулась! Он бросился ко мне, обхватил мои ноги своими ручками и крепко прижался. Я почувствовала его тепло, его безграничную любовь, и на мгновение забыла обо всех проблемах и заботах. Я подхватила его на руки, ощутив, каким он уже стал большим и тяжелым. Я поцеловала его в щеку, ощутив нежную, пахнущую молоком и конфетами кожу. — Да, мой хороший, я уже вернулась, — улыбнулась я, глядя в его большие, карие глаза, сияющие от счастья. — Я так соскучилась по тебе! И я привезла тебе подарок! Смотри, что у меня есть! Я поставила его на пол и достала из сумки яркий пакет, в котором лежал конструктор. Я знала, что Ромка давно мечтал о таком подарке. Мой шестилетний сын будет рад любому сюрпризу, даже самой маленькой машинке, но я всегда старалась выбирать для него что-то особенное, что-то, что не только порадовало бы его, но и помогло бы развиваться, стимулировало бы его воображение и творческие способности. Глаза Ромки загорелись, когда он увидел пакет. Он с нетерпением выхватил его из моих рук и начал разрывать упаковку, словно маленький медвежонок, нашедший бочонок с медом. — Ух ты! Что там? Что там, мама? — закричал он, предвкушая сюрприз. — Сюрприз! — ответила я, улыбаясь. — Сам сейчас увидишь! Он достал из пакета большую красочную коробку с конструктором и замер, рассматривая ее с восторгом. На коробке были изображены космические корабли, ракеты и планеты. Я знала, что этот подарок ему точно придется по вкусу. — Мама, спасибо! — воскликнул Ромка, его лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке, осветив всю комнату. Он крепко обнял меня за ноги, не отрывая взгляда от заветной коробки с конструктором. — Он такой… такой классный! А где ты его купила? И куда ты ездила? В его голосе звучало столько любопытства и восторга, что я не могла не улыбнуться. Он был таким непосредственным, таким искренним, таким любящим. — Я покупала его в одном магазине в Ростове, — ответила я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Мне надо было по делам в Ростов, понимаешь? Работа такая. Я провела рукой по его мягким, шелковистым волосам, ощущая, как тепло разливается по всему телу. Мне хотелось задержаться здесь подольше, поиграть с ним, почитать ему книжку, просто побыть рядом. Но работа ждала. — Ну ладно, мой хороший, — сказала я, вставая. — Иди собирай свой конструктор. Я знаю, что тебе не терпится. А мне нужно бежать на работу. В его глазах промелькнула тень разочарования. Ему хотелось, чтобы я осталась, чтобы мы провели время вместе. Я чувствовала это, но ничего не могла поделать. — Я на работу, Ромочка, — повторила я, стараясь говорить как можно более ласково. — Но я обещаю тебе, что сегодня вечером я обязательно приду домой до того, как ты ляжешь спать. Мы с тобой почитаем сказку и поговорим о твоих новых игрушках. Веришь? Я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь убедить его в своей искренности. Мне было важно, чтобы он поверил мне, чтобы знал, что, несмотря на свою работу, я всегда думаю о нем и стараюсь проводить с ним как можно больше времени. Ромка на секунду задумался, а потом кивнул головой. — Верю, — прошептал он, немного грустно улыбаясь. — Я буду ждать тебя, мама. — Спасибо, мой хороший, — ответила я, крепко обнимая его еще раз. — Я обязательно вернусь. А сейчас — беги играть! И покажи бабушке, какой замечательный конструктор я тебе привезла. Он кивнул и побежал в свою комнату, увлеченный новой игрушкой. Я припарковала машину возле здания управления и, взяв папку, направилась ко входу. Усталость после перелета и эмоционального напряжения последних дней давала о себе знать, но мысль о том, что я вернулась к работе, к расследованию дела Фишера, придавала сил. Войдя в здание, я кивнула дежурному и, миновав холл, пошла прямиком в свой кабинет. Открыв дверь, я замерла на пороге. Кабинет был пуст. Ни Бокова, ни Наташи, ни даже Козырева. Столы были завалены бумагами, на стенах висели карты и фотографии, но вокруг царила какая-то неестественная тишина. Пожав плечами, я решила не гадать, а просто заняться делом. Закрыв дверь, я положила папку, которую отдал мне Евгений, на стол и села в кресло. Мне нужно было наверстать упущенное время, изучить новые материалы, наметить план дальнейших действий. Я открыла папку и вытащила дело об убийстве тринадцатилетнего Сережи. Обложка была испещрена печатями и штампами, а на лицевой стороне красовалась фотография жертвы. Сережа смотрел прямо в камеру, слегка улыбаясь. Темные волосы, карие глаза, открытое, жизнерадостное лицо. «Ещё бы жить и жить,» — невольно пронеслось у меня в голове. И осознание того, что жизнь этого ребенка была жестоко оборвана, болезненным уколом кольнуло в сердце. Я перевела взгляд на следующую страницу — заключение судмедэксперта. Руки невольно задрожали. Я знала, что меня ждет, знала, какие ужасные подробности будут там описаны. Но я должна была это прочитать, должна была увидеть все своими глазами, чтобы понять всю глубину зверства Фишера. Я начала читать, стараясь сохранять хладнокровие и профессионализм, но с каждой строчкой это становилось все труднее и труднее. Отрезанные половые органы… Удушье… Эти слова, словно ледяные осколки, пронзали меня, вызывая тошноту и отвращение. Я пыталась представить себе последние минуты жизни Сережи, его страх, его боль, его отчаяние. Но это было невозможно. Человеческий разум отказывался принимать такую жестокость. В заключении подробно описывались все телесные повреждения, нанесенные мальчику. Каждая рана, каждый синяк, каждая царапина говорили о мучениях, которые он перенес перед смертью. Фишер не просто убил Сережу, он пытал его, наслаждаясь его страданиями. «Садист,» — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы. «Монстр, не заслуживающий жизни». — О, Ритусик! Здравствуй, наконец-то ты вернулась, — раздался знакомый хрипловатый голос, и в кабинет вошел Боков. К моему удивлению, на его обычно суровом лице промелькнула подобие улыбки. — Я ждал тебя здесь, как никогда. Он подошел ближе к моему столу, оперся на него руками, нависнув надо мной. В его взгляде сквозила какая-то нервная надежда. — Ну, что там с Маринкой? Как все прошло? — нетерпеливо спросил он. — Тебе удалось с ней поговорить? Шо она решила? Я вздохнула, откладывая папку с материалами по делу Сережи. Тяжелые фотографии и отчет судебно-медицинской экспертизы все еще стояли перед глазами, но сейчас нужно было помочь Жене. — Да, я поговорила с ней, — ответила я, стараясь придать своему голосу уверенность. — Все хорошо. Она выслушала меня. Я постаралась объяснить ей, что развод — это не выход, и что он принесет боль вам обоим. Я внимательно наблюдала за его реакцией. Он стоял, затаив дыхание, словно боялся услышать отрицательный ответ. — Никакого развода не будет. Она будет ждать тебя, как только у тебя появится возможность, ты приедешь к ней в Ростов. — Серьезно? — выдохнул он. В его глазах, обычно таких жестоких, холодных, вдруг появился какой-то огонек надежды, какая-то нежность. Казалось, что он помолодел лет на десять. — Ты уверена? — Да, я абсолютно уверена, — подтвердила я. — Она любит тебя. И она ждет тебя. — Власова, блять… Я… я даже не знаю, что сказать, — пробормотал он, растерянно глядя на меня. — Я в долгу перед тобой, как земля колхозу. Неожиданно для меня, он резко приобнял меня за плечи, прижав к себе. Мое сердце бешено заколотилось, словно загнанная птица. От его прикосновения по телу пробежала слабая дрожь. Это было так неожиданно, так нехарактерно для него. И причем он уже во второй раз меня обнимает. Я приподняла голову и посмотрела на него. В его глазах я увидела искреннюю благодарность, даже какое-то тепло. Вдруг ко мне пришло осознание, что я была рада видеть его таким. Рада, что смогла ему помочь, что смогла вернуть ему надежду. Но ведь это было так странно… Почему я радовалась его счастью? Почему меня так взволновало его прикосновение? И в моей голове пронеслась мысль, которая вообще не должна была возникнуть. Мысль, что мне было приятно его объятие, что мне хотелось, чтобы он не отпускал меня.