Дорогому... другу?

Здравствуй, дорогой друг! Хотя дорог ты мне не был, да и другом не был тоже. Ты был моим однокурсником, и общались мы почти исключительно в рамках учебы. Позже ты стал моим врагом, а потом – предшественником, и вместе с силой я понес в себе осколки твоих воспоминаний, часть тебя. Тогда я узнал тебя лучше, но никаких отношений, ни приятельских, ни неприятельских между нами уже не могло быть. И вот сейчас я захотел написать тебе письмо, тому есть причина. Завтра утром мы отплываем на Парадиз. Инструкции нами уже получены, вещи собраны, Анни уехала проститься с отцом (она сказала, что хочет навестить его одна), и у меня выдалось несколько свободных часов. Поэтому потерпи уж мое общество, и если это обращение – дорогой друг – было бы тебе неприятно, считай его простой формальностью. Я пишу тебе письмо, а письма принято начинать с этой фразы. Наверное, ты спросишь – почему я пишу не ему? Потому что с ним я и так веду постоянный диалог в своей голове, постоянно думаю, что бы он ответил, как бы прокомментировал то или иное действие, решение, какой бы поступок совершил… Он для меня слишком живой, слишком близкий, иногда мне кажется, что стоит посмотреть в небо, и я увижу там – его. Наверное, это бред, но порой я ощущаю его присутствие – рядом. Тогда логично спросить, почему я не пишу ей? Кристальной Деве, к которой ходил три года и которой рассказывал обо всем? Потому что она здесь, живая и теплая, я говорю с ней каждый день, и она отвечает мне. Она уже не Кристальная Дева, она – моя женщина, без пяти минут жена. Поэтому я решил выбрать собеседником тебя, ты умел внимательно слушать, а отвечал спокойно и по существу. А еще потому, что вчера я был на кладбище. Пусть здесь и не похоронены мои родные, но это место настраивает на особый лад. После Гула к Салте стали стягиваться выжившие люди, на какое-то время вся жизнь сосредоточилась на этом нетронутом разрухой клочке земли. Удивительно, но куски старого кладбища уцелели, хотя деревня, к которой оно относилось, погибла. Вокруг него стали хоронить новых умерших, а потом его поглотил стихийно выросший город. Достаточно быстро хоронить здесь перестали, закончилось место. Но я добился того, чтобы именно здесь, на старом кладбище почти в центре города, открыли памятные доски вам, воинам Марли. Так вот, вчера я снова встретил ее. Она меня поблагодарила. А еще она была беременна. Сказала, что назовет сына твоим именем. Наверное, ты захочешь узнать о нашей первой встрече. Это случилось здесь, в Салте, на следующий день после того, как все закончилось. Юная девушка, младше нас, невысокая шатенка; ну как невысокая – с меня ростом. Она очень неприветливо на меня посмотрела, когда услышала имя, а потом подошла и спросила, точно ли я тот, кто обладал силой Колосса. Я сказал что да, она не ошиблась. Тогда она продолжила, очень эмоционально и периодически сбиваясь, говорить. Сказала, что ненавидит меня, потому что я отнял у тебя все. Если я унаследовал Колосса, значит, я забрал твою жизнь, которую вместе с силой ты оставил на Парадизе, поэтому не вернулся назад. Сказала, что твой отец (она называла его «дедушка Гувер») очень гордился тем, что ты умер за свою родину, но все это чепуха, которая совсем ее не интересует, потому что тебя не стало, и даже твоего праха не стало, я лишил тебя даже могилы, места, которое дает нам возможность помнить. Потому что и ее не станет, как не стало тебя, все, кто тебя знал, рано или поздно умрут; а люди, которые будут жить после нас, приходя на кладбище, будут читать таблички на надгробиях и говорить: «Наверное, этот Бертольд был неплохим парнем, раз похоронен на аллее воинов; смотри, судя по датам жизни, он был одним из последних титанов Марли». На это я добавил, что, если так рассуждать, то я тебя и девушки лишил. А она ответила, что вот на это ей совершенно плевать, Анни Леонхарт всегда была холодной снобкой и коброй, подколодной змеей (да-да, так и сказала, «снобкой», никогда не слышал, чтобы так употребляли это слово), совсем тебя недостойной. Что она нашла себе в моем лице подходящего мужа – морального урода и убийцу. Повторила, что ненавидит меня и будет ненавидеть всегда. Я сказал, что она может меня ударить, если ей станет от этого легче. Но она развернулась и убежала. Честно говоря, тогда я обрадовался за тебя, раз она пронесла свою любовь через столько лет, когда тебя не было на материке. Мне кажется, сейчас редко можно встретить такое чистое и горячее чувство. Но знаешь, хоть я и не считаю себя хорошим человеком, как говорят некоторые, я все-таки не считаю себя и моральным уродом. Так или иначе, убивали мы все: я, ты, Райнер, Анни, Пик, Зик, и кто там еще принимал в себя эту силу. Я не отрицаю свою вину и не пытаюсь ее приуменьшить, деля на всех. Пусть остальные сами ищут ответы на подобные вопросы и дают оценку своим действиям. Я знаю, что я убивал, и готов нести за это ответственность. Поэтому я и сказал ей, что она может меня ударить. Может так она бы смогла выплеснуть свою боль. Я бы не стал ей отвечать, даже если бы она сделала мне очень больно. Пусть хоть кости ломала… А они теперь не срастутся только по моему желанию. Наверное, единственное, с чем бы я не согласился, это чтобы она забрала мою жизнь в обмен на твою. Если бы я увидел в ней намерение отомстить, я бы стал сопротивляться. Потому что считаю, что могу еще сделать что-то хорошее для этого мира. И потому, что нечего ей становиться в один ряд с нами. Да, убивать плохо, нельзя по собственной прихоти отнимать человеческие жизни. Но у нас ведь и особого выбора не было, согласен? Мы попали под маховик давно запущенного механизма, и стали теми, кем стали. Бывают ситуации, когда убивать приходится, так складываются обстоятельства. Потому что если не убьешь ты, то убьют тебя, и идея, которую ты несешь, твое дело, погибнет вместе с тобой. Или ты – солдат, и твоя задача – убивать, а ты сам очень хочешь выжить. Бывает, что достаточно ранить, или просто скинуть вниз, оставить позади, но ты стреляешь с разворота, в движущейся повозке, и попадаешь в голову. Насмерть. Именно так я стал убийцей в первый раз, еще до того, как стал титаном. Я не знаю, почему затупил Жан, ведь стрелять должен был он, или почему засомневалась и замешкалась та девушка из полиции. Я думал, что не успею, но именно мой выстрел достиг цели. Ощущение того, что случилось что-то непоправимое, прокатилось острой волной по позвоночнику, но тогда я испытал облегчение, в голове пронеслось «хорошо, что не этого придурка, мы выиграли», и я развернулся, потому что надо было управлять лошадьми. Думать о произошедшем было некогда, надо было следить за дорогой. Это потом меня накрыло осознанием сделанного и стало очень хреново. Почему я? Как так-то? Казалось, что я переступил какую-то невидимую черту, убив человека, и я не понимал, кто я теперь. Наверное, кто-то очень плохой, раз способен так просто отнять чью-то жизнь. Но, знаешь, я же осознавал, что все очень серьезно, что ставки высоки, и что именно к этому придет. Можно было поверить словам капитана о том, что я быстро оценил ситуацию и сберег ресурсы нашего маленького отряда, можно было придумать, что мое тело среагировало на угрозу и действовало само, без особых размышлений, какими-то инстинктами. Безусловно, так сложились обстоятельства. Но я понял одно – Жан был моим товарищем, соратником, мы ели в общей столовке, валяли друг друга на тренировках, готовились вместе к контрольной по физике, мы служили в разведкорпусе, в одном отряде. А вот она была мне никем. Человеком из толпы, случайным прохожим, врагом. Тогда я понял, как убивают, защищая тех, кто дорог. Потому что жизнь Жана была – для меня – более ценна, чем ее. И еще – ее задачей было уничтожение ехавших в повозке. Она бы собралась с духом и приступила к исполнению. Я убил ее не потому, что был плохим. Я убил ее потому, что таковы правила игры под названием «революция». И остаться хорошим можно только не играя в эту игру. Поэтому в Либерио я прекрасно осознавал, что делаю. Что счет пойдет на сотни, нет, тысячи жизней. С одной стороны, так складывались обстоятельства. С другой – это я превращался в Колосса, уничтожая порт со всеми кораблями в нем. Не знаю, чувствовал ли ты что-то подобное, ломая стену. Но я понимал, что убиваю огромное количество людей. И мне было очень хреново от этого. До превращения. После же это стало свершившимся фактом, и на душу лег огромный груз. Я сделал это ради своей родины, Парадиза, чтобы вернуть Эрена, потому что мы не придумали, как можно обойтись без жертв, потому что таковы правила игры под названием «война». Я осознаю свою вину и готов понести ответственность. Но как искупить такое? Отдать собственную жизнь будет слишком легко. Наверное, нужно всегда помнить о своей вине и не преуменьшать ее, не поддаваться желанию обелить себя. А еще – сделать так, чтобы люди перестали играть в войну. Всеми доступными средствами. Только тогда, когда мирная жизнь станет желаннее отстаивания интересов с помощью силы, и возможно обходиться без убийств. Когда ты мог видеть меня из Путей, ты же знал, что я никогда не поддерживал план Эрена. Я всегда выступал за переговоры. Меня ужасало то, что он задумал. Но и оставить его одного я не мог. Он мой друг; мы столько дерьма выхлебали вместе, что стали неотделимыми частями друг друга. Мы друг в друга вросли, переплелись – жизнями, стремлениями, идеями, чувствами. У нас появилась какая-то часть, одна на двоих, хотя в остальном мы оставались отдельными людьми; наши цели и планы были различными. И пусть ближе к концу я совсем перестал понимать его, эта связь жила. Иначе не было бы так больно от возникшего непонимания. Я был на его стороне и одновременно не был на ней, я оплакивал его как человека и противостоял ему как носителю ужасных идей. Наверное, если бы я был моральным уродом, я бы отступился от него полностью. Предал как друга. Или встал на его сторону, поступившись своими принципами, и мы бы выжгли весь мир целиком. Потому что летать с ним было великолепно. Это действительно был момент абсолютной свободы, полет, когда не чувствуешь веса собственного тела, а внизу мелькают горы, вулканы, снега, равнины, леса и моря… Это был момент сбывшейся мечты, сладкой и прекрасной, как экстаз. Причем экстаз, разделенный на двоих, с другом, ближе которого нет во всем мире, и ближе которого в принципе может быть только любимая женщина. Но потом он запечатал эти воспоминания до поры до времени, и я стал с ним сражаться. Знаешь, я благодарен ему за то, что он смог сделать так, чтобы сила титанов исчезла. Порожденная желаниями людей, трагичной любовью раненой девочки и ее жаждой жить, она имела в себе еще одну составляющую – чужую волю. Волю, воплотившую физически все желания Прародительницы. Наверное, было очень сложно догадаться об этом и спланировать все так, чтобы она, получив ответы на свои вопросы, освободилась и расторгла свой жуткий «контракт». Я бы не смог… А он это сделал. Он достиг всех целей, которые перед собой ставил. Защитил нас, своих друзей, свою родину; чужая, странная воля исчезла из мира людей. Удивительно… Хотя многое даже он не сумел предусмотреть, и от этой мысли тянет невесело смеяться. Но он сделал главное. Уничтожив силу титанов, завязанную на крови, уничтожил причину двухтысячелетней ненависти к элдийцам. Теперь мы стали обычными людьми, такими же, как марлийцы или хидзурианцы, а наша сила – обычной человеческой силой. И те, кто раньше нас ненавидел или боялся, теперь объединились с нами. Отношение к элдийцам на материке за прошедшее время сильно изменилось в лучшую сторону. Нам предстоит продолжить его дело, подарив этому миру мир. Осталось сделать так, чтобы и к острову стали относиться нормально. Я попробую. Я вижу, как собираются осколки Марли. Я смотрю через океан. Я читаю здесь книги, которые смогли поднять после Дрожи Земли. И узнаю много интересного. В моей голове складывается в систему то, что я выудил из твоих воспоминаний, и чему раньше не придавал значения. Я не понимал, чем нам может помочь понятие «нация», теория государства, рецепт котлет из овсянки и картинка с Анни, дерущейся с Райнером до кровавых соплей. Хотя Анни была невероятно хороша, такая жутко разозленная. Знаешь, здесь я солидарен с тобой и тоже ее испугался… Теорию государства, правда, я и тогда отложил в голове как «условно полезное». Но я не понимал, где и как ее применять. Теперь я разобрался и в теории государства, и в основах дипломатии, и в нашем прошлом, понял, чем нация отличается от народа. И, кажется, я знаю, что со всем этим делать. Люди в большинстве своем любопытны, они захотят услышать нашу историю. И если целый народ можно убедить в том, что он в чем-то виновен, значит, людей можно убедить в чем угодно. Знание – мягкая сила, оно формирует общественное мнение, а общественное мнение запускает разные интересные процессы. Которые могут закончиться, например, усилением королевской власти и сменой нескольких министров. Или реформой армии, или еще чем-нибудь занятным. Тем, что подкорректирует цели активно милитаризирующегося государства. Моя задача – убедить их в том, что у Парадиза не осталось врагов, нападать на них никто не собирается и им не от кого защищаться. А это так. Внешний мир стоит на коленях. И не надо рубить ему голову. Я хочу придумать такую систему сдержек и противовесов, чтобы ни остров, ни материк не смогли уничтожить друг друга. В идеале – на столетия вперед. Он обезопасил нашу родину, моя задача – сделать безопасным весь мир, чтобы людям в нем больше не было необходимости воевать. Теперь это моя мечта. И еще я хочу домик на Парадизе, на берегу моря, где мы с ней сможем спокойно воспитывать наших детей и внуков, которым никто и ничто не будет угрожать. Я не отнимал у тебя жизнь и силу. Потому что отнятие – это процесс сознательного присвоения себе чужого, а в сознании я в тот момент не был. Но так получилось, что именно я сожрал тебя тогда в Шиганшине и стал следующим носителем Колосса. Мне ее просто отдали, не спрашивая моего мнения. Подарили. Сунули в руки и сказали – распоряжайся. Наверное, я всегда буду думать, что командор Смит распорядился бы ей лучше меня. Но не зря же говорят, что история не знает сослагательного наклонения. Действовал, как мог, делал то, на что хватало мозгов и воли. И, если честно, мне не кажется, что я совсем ничего не сделал. Твоя смерть не была напрасной. Выбор капитана не был неправильным (если он вообще существует, этот правильный выбор. Жизнь – не лесная дорога, если пойдешь не в ту сторону, то уже не сможешь вновь вернуться на развилку). Я сделаю все, чтобы доказать это. Я буду доказывать это снова и снова, каждым днем моей жизни. Наверное, я начинаю чуть больше верить себе, хотя я всегда буду сомневаться, просто не умею мыслить по-другому, не подвергая все внутри себя сомнению, если на это есть время. Чувства людей могут меняться, от ненависти до благодарности. Хотя у нас с девушкой, которая любила тебя, всего лишь совпали представления о памяти. А я всегда буду благодарен вам – тебе, за то, что оказался здесь; капитану – за его выбор, хотя вместе с жизнью он вручил мне и огромную ответственность; Эрену – за то, что защитил нас, став убийцей и совершив огромную ошибку, которую я теперь буду изо всех сил исправлять. Прошлое не изменишь, мертвых не воскресишь, но мы вольны творить будущее, будущее без войн, концентрационных зон и геноцида.