Единственный победитель.

— Ты не доверяешь мне? Высокий голос Авантюрина в эти моменты звучит до странного тихо, вкрадчиво, завивается туманом у ушных раковин и проникает глубже до самого сознания. Выставлять щиты здесь бесполезно — он без своей гипсовой головы чувствует себя уязвимым, в первую очередь перед этим человеком с наглым лиловым взглядом. В глазах авгина путаются фиалки, шафран и выдуманное ночное небо из самых безумных сновидений. Пенакония спит всегда — в какой-то момент Рацио думает, что Авантюрин снова рассмеется, сделает вид, что это глупая шутка, и они снова вернутся на странную дорожку взаимных оскорблений без цели. Но тот смотрит с вызовом, так, будто бы сейчас разорвет его на части — знает, что не получится, и перехватывает револьвер в гибкой ладони. У шулера должны быть подвижные пальцы, тонкие, затянутые в ткань темных перчаток, они играют с металлом огнестрельного оружия, постепенно опустошая барабан. Одна за другой пули падают на гладкий пол, отзвуки танцуют в высоких сводах помещения, и эрудит не опускает взгляда ниже чужой головы — наблюдает за тем, как черты лица искажаются, приобретают легкий налет безумия, легкую паутину, что вечно окутывает картежника. Чертового картежника, мерзкого картежника, просто недоумка — он способен выдумать еще десяток оскорблений, но поджимает тонкие сухие губы, когда в барабане револьвера остается всего одна пуля. Игра в рулетку — приставь к виску, спусти курок, надеясь, что в этот раз смерть не оближет висок. Для него смерть всего лишь конструкт, философский вопрос, разбор в десятках томов, в их искаженном мире смерть перестала быть концом давным-давно. Для авгина смерть была игрой, и читая это в причудливых глазах, Рацио на мгновение пугается, но не отводит взгляд. — Похоже, мне придется показать тебе, как будет проходить наше сотрудничество. Он говорит снова, делает шаг, и практически заставляет сдвинуться назад, избегая контакта. Внутренняя гордость не дает, оставляет прикованным на месте — безумцы всех страшней, искажает фразу для себя самого. Авантюрин смотрит снизу-вверх, чуть изогнув корпус вперед. Кажется, на таком расстоянии ощущается его теплое дыхание, совсем близкое, пахнущее черной смородиной, мускусом, морской солью и приторно-кислым запахом алкоголя. От него так пахло чуть чаще, чем хотелось бы, Рацио ненавидит нетрезвый рассудок, едва морщится у переносицы, оставляя глубокую складку между бровей, и ищет каплю разума в собеседнике. Не находит, как и в себе, обнаруживая, что в руку всунули револьвер. Причудливо толкаются о барабан тонкие пальцы, раскручивают его, и когда замедляются последние щелчки, тянет за дуло к себе, вжимаясь грудью. Где-то напротив сердца, если там еще что-то осталось. У авгина внутри, должно быть, такой же камень, как его имя, краеугольное творение Хранителя Янтаря. У него внутри за долгие годы осталась только колода карт и стопка долговых расписок — не его, чужих, — пачки денег, может, золотые побрякушки, которыми был увешен юноша. А, может, под ребрами вовсе была пустота — Рацио хочет убедить себя в этом, не принимая обратное. Узнает, что внутри Авантюрина есть что-то живое, практически детское, растроганное от воспоминаний и прошлого, то поломается, и гипсовая голова не спасет от звуков и запахов — смородина смешивается с порохом. Чужой кончик пальца жмет на курок. Раз — холостой. Кажется, эрудит никогда не боялся чужих смертей, видя их в избытке, пусть то смерть духовная или гибель творения рассудка, он насмотрелся достаточно. Но стискивает пальцы на рукояти сильнее, пытаясь увести дуло в сторону — в хрупких со стороны руках оказывается слишком много силы, подчиняясь Сохранению, он обрел чуть больше, чем казалось окружающим. Глупцы — два — холостой. Улыбка не сползает с лица, и только долгий взгляд. Выдерживать его непомерно сложно, пусть нацепит свои вычурные очки, спрячется под полами шляпы, пусть уйдет к черту, в самую бездну, только не смотрит так. Вылепленная из глины улыбка, лицо игрока, что привык менять маски, иначе не выжить — сквозь какую чернь пришлось проползти бывшему рабу, чтоб оказаться здесь. Рацио считает, что ему всё равно. Третий — холостой. Невероятная удача, а, может, просто ловкость рук, просчитанная вероятность, очередной фокус. Складка между бровей эрудита становится чуть глубже, состарившая обычно расслабленное лицо. — Жизнь — это рулетка, из которой я всегда выхожу единственным победителем, — в уголках губ Авантюрина путается смех, самодовольный, расслабленный, будто бы тот знал, что если прогремит выстрел, то проигравшим ему больше нечего делать здесь. Напыщенный, эгоцентричный, тысячу раз высокомерный, и с меткой рабства на шее, в этом человеке было слишком много несовпадений, несостыковок, которые не позволяли провести расчеты, в точности разложить его на составляющие одного большого уравнения. В теории вероятностей Авантюрин — невозможное событие, "пустое множество", легко доказуемое, но никогда не равное абсолютному нулю. — Поехавший недоумок, — скрипят зубы доктора, и он расцепляет пальцы с рукояти. Удар, на пол рушится револьвер, щелкая барабаном, и по гладкой плитке идут трещины, словно паутина, такая же, что окутала ноги, не давая уйти прочь от очередного безумца. Потому что тот хорошо убеждает? Не верит в это, и поднимает взгляд, которым следил за расколотым кафелем пола отеля. — Отнюдь, Веритас, — вскидывает расслабленные ладони Авантюрин, и щурит глаза, словно наслаждаясь чужой реакцией, собираясь осушить эмоции до дна. — Доктор Рацио, — он не позволит ему этой фамильярности, — Мы не друзья. И никогда ими не будем. Хотел доказать, что их сотрудничество будет по правилам авгина — пускай, будет так, как приказали в КММ, и пусть десятки безумных выходок Авантюрина не приведут их к краху. В комнате витает остаточный смех, и в эту минуту от чего-то Авантюрин кажется до странного молчаливым. "Боялся в самом деле получить пулю в сердце?" — спрашивает себя Рацио, коротко прикладывая пальцы к подбородку. От самых кончиков пахнет черной смородиной, мускусом и морской солью. Холодным металлом, порохом и чем-то давно забытым, медово-сладким. — До встречи, Веритас, — расходится по углам отзвук высокого голоса, в котором слишком много эмоций и ни одной настоящей. Напряженная широкая спина Рацио мелькает в дверном проеме последний раз, прежде чем Авантюрин разжимает вторую ладонь, подкидывая единственный патрон в ней, перехватывая между двумя пальцами, подняв к причудливому местному свету. В металле отражаются яркие оттенки, путается лиловый, фиалковый и от чего-то золотой, и в уголках губ так и застывает улыбка. — Ты всё равно вернешься.