Dirty Shirts and Dreams of Naughtiness

Симон не говорит, что это слишком, когда их ловят вместе у школы. Не говорит и когда вспышки фотокамер ослепляют, не давая пройти к дому. Но когда он видит в окне дыру от удара камнем или чем-то потяжелее, то непроизвольно делает шаг назад и чувствует, как к горлу подступает тошнота и руки начинают дрожать. Сначала хочется крикнуть тем, кто снаружи, что его здесь нет. Ублюдки. Но вместо этого Симон строчит сообщение Вильгельму, что эти люди вновь от него чего-то хотят, а он даже не может их прогнать. Иногда ему даже кажется, что у него больше нет дома — места, где хочется чувствовать себя в безопасности. Везде камеры, везде журналисты, которые хотят выпытать из него, как хорошо целуется Кронпринц и готовится ли Симон стать частью Королевской семьи — газеты пестрят громкими заголовками, а уведомления в соцсетях и вовсе приходится отключить. Все намного хуже, чем в первый раз. Тогда Вилле не признался в том, что на видео был он, а сейчас об этом все знают, но он все равно не может помешать таблоидам поливать их грязью. Симон не дожидается ответа и откидывает телефон в сторону, а мама звонит в полицию и ремонтную службу. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки от злости на себя. Симон знает, что результат этого всего — его желания. Причем совершенно разумные, человеческие. Однако не когда ты встречаешься с тем, кто знаменит. Ему страшно признавать, что оставаться секретом было бы разумнее и точно безопаснее, и пусть сейчас в нем говорит страх — в любой момент в другом окне может появиться еще одна дыра. Проходит минут пятнадцать, и Симон слышит, как к дому подъезжает машина, и он почти уверен, что открыв дверь, за порогом увидит полицейского, но на него смотрит Малин. Она говорит, что с сегодняшнего дня их дом под охраной, а пока окно не починят, они могут переночевать в гостинице, но если Симон хочет, Малин может отвезти его на вечеринку. Симон непонимающе хлопает глазами и видит, что за Малин стоит две машины, и ни из одной не выходит Вильгельм. То есть он прочитал его сообщение и прислал «подмогу» в виде охраны? Это все? Теперь Симон может со спокойной душой оставить маму и поехать на вечеринку, как они планировали? В безопасности ли он? Но Симона больше интересует, в безопасности ли их отношения после того, что произошло. Малин ждет ответа, и Симон наконец-то кивает, берет сумку с вещами и зовет маму, но садится в другую машину. Линда, кажется, больше не задает вопросов только из-за того, что не хочет получить еще один безутешный ответ. После посещения королевского дворца она не ожидает, что станет легче — скорее с каждым днем будет все тяжелее. Но если она скажет это Симону — он и вовсе перестанет верить. По пути в Хиллерска Симон действительно чувствует, что из-за произошедшего инцидента он не может больше закрывать глаза на то, как сильно меняется его жизнь и он не успевает понять, к лучшему или к худшему. Видеть Вилле каждый день и иметь возможность его при всех целовать не равно притворству, что никто в этот момент за ними не следит. Симон еще в машине переодевается в белую рубашку — дресс-код неоновой вечеринки, первой спустя несколько недель после начала расследования, и единственное, что его сейчас успокаивает — там никто их не будет снимать. Никаких репортеров. Симону так хочется облегченно вздохнуть, но как только он заходит внутрь и видит, что Вилле с кем-то говорит и на его лице проскальзывает улыбка — что-то в груди щелкает. Не самое приятное. Симон не хочет, чтобы его слова звучали как претензия, но ощущения сродни тому, что он чувствовал в самые уязвимые периоды своей жизни. Сегодня никто не угрожал безопасности семьи Вилле и ему самому — в отличие от Симона. И из-за этого он в который раз за вечер чувствует приступ тошноты. — Я думал, что ты мне ответишь, — Симон не дожидается, когда Вилле договорит. Он бесцеремонно встает между ним и Генри, требуя незамедлительного ответа. — Ты так быстро приехал, все хорошо? — то ли из-за мелькающих неоновых ламп в темноте, то ли уговаривая себя, что Симон просто перенервничал, Вилле осторожно берет его за плечи. — Хорошо? — чуть ли не смеется он в ответ, понимая, что вот-вот сорвется. — Симон, — пальцы сжимают его плечи чуть сильнее, боясь, что он вырвется из рук. — Нет, не хорошо, — тело Симона не сопротивляется. По правде говоря, ему просто хочется, чтобы его кто-то пожалел, но он ни за что в этом не признается. — И вижу, что здесь безопаснее, чем у меня дома. Так что останемся здесь? Вильгельм осматривается вокруг, пытаясь оценить обстановку. Окружающие стараются на них не смотреть, но громкий ломкий голос Симона каждый раз привлекает их внимание. — Как только ты мне написал, я сразу отправил Малин, — оправдывается Вилле. Это было взвешенное решение — отреагировать сразу, он и не подозревал, что делает что-то не так. — И как долго это будет работать? — Симон вырывается из его рук. Все это как снежный ком — излишнее внимание, отсутствие личных границ, вспышки-вспышки-вспышки. — Что ты имеешь в виду? — Все это, — Симон делает шаг в сторону, отмахиваясь от рук Вильгельма. — Однажды что-то произойдет и Малин или кого-то другого не будет рядом. И тебя тоже. Что тогда? Что тогда? Вилле не решается ухватиться за Симона еще раз и непроизвольно садится на диван, прокручивая в голове сказанные слова. У него никогда не получится предугадывать последствия, как не получится и реагировать на них так, чтобы никого не задеть — но со стороны Симона очень жестоко этого не понимать. Симон тоже не ждет ответа на свой вопрос — и отходит к столу, чтобы налить что-нибудь попить. Людей становится все больше, а музыка все сильнее бьет по ушам, и Симон жалеет, что приехал. Стоило остаться с мамой — он бы не наговорил этого всего. Хотя в какой-то степени стало легче. Чуточку. Вилле резко встает и подходит к Симону, который держит в руках пакет сока, и с последней надеждой произносит: — Тогда мы все равно найдем выход? Но вместо того, чтобы нормально повернуться друг к другу, их локти сталкиваются, и при обороте Симон опрокидывает коробку на себя, и по его белоснежной рубашке расплывается огромное желто-оранжевое пятно. С секунду Симон смотрит вниз, оценивая масштаб катастрофы, и чувствует, что Вилле берет его за руку, но сразу же ее одергивает. Да, кажется, он еще не готов признаться из-за чего так остро реагирует, но стремление Вилле сразу все замять, да еще и этот проклятый сок — последняя капля. — Отпусти, — звучит это намного жалостливее, чем Симону хочется. — Нет, — предельно жестко отвечает Вилле, хотя и ослабевает хватку. Он не хочет, да и не знает, как причинить Симону боль, но он ни за что не оставит его таким… сломленным. — Прости, что? — он откладывает в сторону липкую упаковку соку и пытается отойти, но Вилле все еще его крепко держит. Вокруг начинают собираться люди, и когда Симону удается освободиться, он почти сразу исчезает в толпе. У него уже нет уверенности в том, что сможет открыто признаться Вилле: это для него слишком. Симон так этого хотел, но он больше не может придерживаться этой роли. Что бы он не делал, все ошибка-ошибка-ошибка. — Постой! — слышится позади, когда Симон стоит уже в дверях. — У меня есть запасная рубашка. Вилле знает, что продолжи он говорить об их проблемах, Симон не захочет его слушать. Пока что. Но как только настанет лучший момент для разговора, они смогут наконец-то друг друга услышать. Никто из них ни в чем не виноват. — И зачем она мне? Вечер и так испорчен, — Симон вновь тупо смотрит в сторону, продолжая игнорировать все тот же нежный взгляд, который Вилле с него не спускает. — Я вернусь домой. Точнее в гостиницу. — После того, как у нас почти не было возможности остаться наедине — без журналистов, без королевского двора — ты просто хочешь уйти? — Вилле не знает, что убивает его больше: эти слова или то, что Симон действительно об этом думает. — У меня есть выбор? — Симон знает, к чему клонит Вилле и знает, что он прав, но говорить ему об этом сейчас — жутко несправедливо. Так что он выбегает на улицу, чтобы здесь не остаться. — Я — доказательство того, что выбор есть, — Вилле нагоняет Симона, но уже не спешит его успокоить. Ему тоже есть, что сказать. Его жизнь тем более не состоит из радости и веселья. Симон с трудом сдерживает нервный смех — если признаваться, то признаваться полностью. — Возможно, я просто не дотягиваю, — говорит он. — Публичная жизнь не для меня. Это внимание, вся эта шелуха… Все, хватит. — Ты думаешь, мне легко? Я с этим живу с детства. И все еще не привык, — внутри борются желание защитить себя с желанием объяснить, почему легче не становится. Вряд ли в ближайшее время мир изменится как по щелчку пальцев. — Но в твои окна не кидают камни. — Но и не я их кидал! Они не замечают, как слово за слово подходят к общежитию — слишком увлеченные выяснением отношений. Почему-то казалось, что будучи вместе разногласий больше не будет, но появились другие — более глубокие и более острые. — Хочешь сказать, что ты здесь не причем? — Симон резко открывает дверь и быстро проходит в вестибюль, не зная, почему позволил Вилле привести его сюда. Ему нужно на остановку — и пусть автобусы уже не ходят — позвонить хоть кому-то, кто его заберет. Сумка с вещами осталась в автомобиле Малин, и, видимо, придется связаться с ней. — А почему я в этом виноват? — нервы на пределе, и Вильгельм не замечает, как круто поворачивает и идет за Симоном по коридору к своей комнате. — Также как и в том, что на моей на рубашке теперь огромное желтое пятно, — без умысла отвечает Симон и резко оборачивается, чтобы увидеть, что Вилле стоит к нему слишком близко. — Так сними ее, — на выдохе произносит он полушепотом Симону в лицо. Его взгляд говорит за него «слабо?», и может быть, они специально пришли сюда, чтобы поругаться без свидетелей. Пару секунд Симон смотрит на губы Вилле и только потом поднимает глаза, не найдя, что сказать. Все варианты закончились. Он чувствует прерывистое, но глубокое дыхание, и понимает, что не сможет его оттолкнуть. Черт. Симон не торопится делать шаг назад. Ослабевшие ноги подкашиваются, и он наоборот приближается, касаясь губами — но не раскрывая их — подбородка Вильгельма. Заставь. Вилле чувствует, как Симон плотно прижимается к нему — и мокрая рубашка пачкает его, но это все неважно. В один миг его пальцы находят тугие пуговицы и расстегивают их, а затем будто сдирая с кожи, снимают рубашку. Симон не успевает среагировать и смотрит только на мощную обнаженную грудь Вилле — но только несколько секунд — пока не ощущает обжигающие ладони, крепко сжимающие его талию. Симон не смеет просить Вилле остановиться и быстро расправляется с пуговицами своей рубашки, и в ту же секунду Вилле прижимает его к холодной стене — только чудом не вписавшись в стоящее в отдалении зеркало. Они оба издают приглушенный стон, но даже будучи громкими — их никто не услышит. Другие ученики на вечеринке, и весь коридор в их распоряжении. Немного рискованно для тех, за кем всюду следуют репортеры и кто в прошлом стал жертвой слива интимного видео в интернет. Но, может быть, им стоит заняться сексом прямо здесь всем назло? Руки Симона непроизвольно поднимаются вверх, и Вилле сначала прижимает их стене, а затем плавно ведет ладони вниз — по влажным рукавам рубашки. Он смотрит на него властно и в упор, и Симон выгибается навстречу, чтобы жадно и крепко поцеловать в губы. Пусть это неправильно. Пусть он все еще зол. Пусть… Вилле отвечает на поцелуй, сначала углубляя его, а затем уводит его к правой щеке, шее, ключице — кожа Симона влажная, чуть соленая, но на уровни груди чувствуется сладость от оставшегося сока, и Вильгельм пытается слизать его полностью, медленно опускаясь все ниже. Тело Симона вздрагивает и он пытается поймать ртом воздух. Так они еще никогда не мирились — хотя судя по прикосновениям, возможно, это месть за сказанные слова. Такая сладкая. Симон закусывает губу, чувствуя, что Вилле возвращается к нему, прежде проверив языком молнию брюк, насколько Симон возбужден. Его опьяняет не только вседозволенность момента, но и то как всецело они ему отдаются. Вернувшись к губам, Вилле нежно покусывает их и в то же время расстегивает ремень, проникая под резинку трусов и стягивая их с Симона одновременно. Вилле нежен и настойчив, и не просит ничего кроме того, чтобы он доверился ему полностью. И Симон сам поворачивается лицом к стене, перед этим мимолетно коснувшись ширинки его брюк. Дышать тяжело и стоять на полусогнутых ногах тоже, но Вилле держит его… всего. Он в надежных руках. И пусть иногда в это так сложно поверить, постоянно осматриваясь назад и спрашивая, все ли они сделали правильно — в такие моменты как сейчас все-таки верится, что да. Вилле касается талии Симона ладонями и затем чуть отстраняется, чтобы вытянуть правую руку вверх и провести по спине длинную четкую линию. По телу обоих пробегают мурашки. Внимательность и бережность, с которыми Вилле его касается, губительна для ожидания. Симон запрокидывает голову от нетерпения, и тогда Вилле помогает рубашке — держащейся и так с трудом — упасть с его плеч на пол. Вилле проводит еще одну линию, но уже губами — прямо по позвоночнику к ягодицам, нежно покусывая их, а язык уходит чуть глубже внутрь — и Симон вновь вздрагивает. Каждое новое прикосновение отдается приятным покалыванием внутри — кончик языка Вилле обводит дырочку круговыми движениями и нажимает чуть сильнее. Эти игры мучительны. Язык постоянно меняет движение, то углубляясь, то выходя из него, и Симон оставляет попытки не двигаться. Руки тянутся к напряженному члену, и перед глазами все плывет, когда он сжимает его и в тот же момент Вилле проводит языком финальную линию по спине и с колен поднимается на ноги, стоя так близко. Симон клянется, что сердце его стучит так сильно, что он не слышит, как Вилле спрашивает, уверен ли он. По ушам бьет уже не музыка, а собственное сердцебиение и учащенное дыхание — он только кивает, придвигаясь к Вильгельму еще ближе, а затем чувствует как он проникает в него двумя пальцами, чуть раздвигая ягодицы — прохлада от смазки разливается по всему телу, но затем вновь становится жарко. Когда Вилле возвращает все ладони на талию и входит в него, Симон закусывает губу в ожидании, что последующие пару минут они будут вместе одновременно тайно и в то же время у всех на виду — но никто об этом не узнает. Они улыбаются этой мысли, чувствуя, что только так могут справиться с возросшим уровнем напряжения за последние недели, когда скрываться вновь вошло в привычку. Крепко держа Симона за талию, Вилле направляет его тело то вверх, то вниз, то немного в сторону — в поиске идеального положения, а когда получается коснуться спины, то целует жаркую влажную кожу и облизывается. Они очень близки к провалу — если хоть кто-то решит вернуться в свою комнату — им уже не отвертеться. Но сейчас это пока неважно. Вилле заполняет Симона медленно, позволяя им вдвоем привыкнуть к нарастающему темпу, чтобы насладиться близостью полностью. Руки Симона вновь ползут вверх и дрожащими пальцами он пытается ухватиться за стену, но она скользит в его вспотевших пальцах, и тогда он поддается бедрами назад, сжимая ягодицы до предела. Еще чуть-чуть. За каждым чувственным толчком идет протяжный глухой стон, и в какой-то момент время словно останавливается. Симон прикрывает глаза, а на губах проскальзывает улыбка наслаждения, и он слышит как тяжело и прерывисто дышит Вилле, стараясь не навалиться на него после того, как они вместе кончили. У него все плывет перед глазами, но руки все равно находят за что ухватиться, и тянут Симона к себе, чтобы вновь увидеть его лицо и поцеловать уже в губы. Симон вновь прижимается к стене — но теперь уже сам — и увлекает Вилле за собой, обнимая за шею и не переставая ее гладить, касаться кожи кончиками пальцев и параллельно с нежностью кусать мочку уха. Они вдвоем так разгорячены, что не торопятся одеваться — одежда раскинута по коридору, а до комнаты Вилле всего пара метров, но они все равно решили остаться здесь. Кажется, Борис имел в виду совсем другое, когда говорил, что рано или поздно им придется столкнуться со своими страхами, но… что есть, то есть. Может быть, так и надо? И страх быть преследуемыми папарацци уйдет хотя бы на пару часов — до утра, а может быть хватит чуть на дольше? Очень хочется верить. Симон не спускает взгляда с Вилле, когда они наконец-то дают друг другу отдышаться — хотя оторваться очень сложно. Постепенно дыхание выравнивается, а руки медленно опускаются к локтям. Этот секундный взгляд обожания проскальзывает так быстро, но они успевают улыбнуться. — Ты говорил, что у тебя есть запасная белая рубашка? — вдруг спрашивает Симон, осматриваясь вокруг. На полу лежат все скомканные рубашки, на одной пятно от сока стало еще больше, а на другой едва виднеются желтые разводы, но и она никуда не годится. — Кажется, понадобится еще одна.