Stultitia et salus

Человек пьет в трех случай: если ему плохо, если ему хорошо и если у него неразделенная любовь.

  *        *         *

В разные времена и в разные века отношение у людей к алкоголю было разное. Для кого-то это способ заглушить непрошенные эмоции или воспоминания, для кого-то расслабление и получение удовольствия, а для кого-то... а для кого-то это впервые. При дворе за последние пятьдесят лет алкоголизм стал почти нормой. Одна Екатерина первая за свое, казалось, недолгое правление потратила больше миллиона рублей на увеселения разного рода, а день начинала с фразы: Данила, что б нам выпить? Однако, несмотря на веселье в столице, самому Александру Петровичу было не до смеха, нужно было заканчивать обучение и приступать к государственной службе, которая отлагательств не терпела. А для того, чтобы долго работать, проводить большое количество времени на публике и не ударить в грязь лицом нужно железное здоровье, поэтому за состоянием одного из главных людей страны следили несколько врачей сразу. Москва не раз отпускал шутки по этому поводу, называя Александра за глаза «девкой на выданье», хотя сам понимал всеобщее трепетание над Романовым. Сам Михаил Юрьевич врачей не любил, но все осмотры проходил с героическим терпением, отвечая на вопросы о самочувствии лаконично и без рассуждений. Но все же, даже города со своей занятостью и нагруженностью имеют право на отдых. Саша всегда честно признавался, что ему хватало сна и танцев. Сон был для него лучшим лекарством от всех болезней и недугов и подолгу нежиться в одеялах и подушках было одним из самых приятных удовольствий, на которое сил не требовалось. А вот танцы... Он любил, когда императрицы устраивали балы, любил расхаживать по залам с какой-нибудь милой дамочкой под рукой, любил танцевать и всем показывать какой грацией обладает, с упоением замечая прикованные к себе завистливые и восторженные взгляды (а иначе зачем Михаил Юрьевич заставлял его по несколько часов разучивать эти замысловатые движения). Но все же, какая бы распрекрасная барышня ни находилась подле столицы, сердцу было милее вспоминать долгие часы учения с Москвой, когда Саша запомнил основной шаг и теперь ведение в танце переложили на него. Несмотря на разницу в росте и возрасте Михаил из себя ничего не строил, по крайней мере старался, покорно принимая роль "дамы", делая все реверансы и поклоны как было положено. А если Александру повезло и у первопрестольной было хорошее настроение, то в руки брался веер из павлиньих перьев и разговоры фальцетом заполняли комнату под аккомпанемент смеха. Но это все было до пожара. Москву отдали французам и после подожгли. Миша, посвященный в дело событий предполагал такой исход, а вот в Петербурге обо всем узнали немного позже. Саша метался по дворцу в агонии, пока Московский старался найти в себе силы и не встретиться с Петром на том свете. В его голове тоже шли бои и одно войско поддерживало все действия своего хозяина, а другое уверяло, что существованию древнейшего города пришел конец. Конечно, в столице и речи не шло о конце, все понимали: сами подожгли - сами свое и отстроим. Когда же Наполеон захотел взорвать самое сокровенное, что было у Миши, то, что он всегда трепетно хранил - свой Кремль, то, видимо, сама природа, увидев страдания осажденного, послала дождь и Кремль был спасен. Все те семь лет, что Москву только начинали отстраивать камешек за камешком, все те семь лет, что Миша был прикован к постели, все эти треклятые семь лет Саша, восхищенный и пораженный безоговорочным самопожертвованием, провёл у постели болящего. Сколько горячих молитв слышали эти стены, сколько одеял были надорваны трясущейся рукой, сколько горьких слез впитытывала в себя подушка и сколько раз на бледной щеке Михаила оставались быстрые и осторожные поцелуи. Все заканчивается, закончилось и это. Спустя несколько дней после окончания строительства Москва поднялся с постели, о чем тут же доложили Романову. Тот на ватных от счастья ногах прибежал в палату и, не стесняясь слез  и присутвующих людей, кинулся на шею любимому человеку. Михаил опешил, спустя несколько минут аккуратно отцепил от себя Александра, пообещав, что будет выполнять все требования врачей, только пусть столица возвращается к своим делам. Саша был не только послушный мальчик, но и заботливый, поэтому Московский не раз находил у себя на подушке цветы и записки о самочувствии, на которые старался сразу отвечать. За цветы благодарил, хотя они вводили его в некоторое шоковое состояние, о болячках особо не рассказывал и никогда не жаловался, хотя в периоды приступов шрамы зудели и болели очень сильно. Зачем доставлять всем лишние проблемы? Он перетерпит и все спокойны. Тем же временем Александр Петрович Романов из маленького мальчишки, которого интересовали лишь солдатики да игры в войну, расцвел и стал первым красавцем Петербурга, что было и забавно, и логично одновременно. Он за один поход в Смольный институт благородных девиц мог вскружить голову десяткам бедных девушек, мысли которых отныне занимались не учебными дисциплинами, а прекрасным юношей, что был обходителен с каждой из них, как с иностранной принцессой. Такой успех среди женщин льстил столице, ему нравилось, когда его любили и им восхищались, но внимание от нужного ему человека все равно было занято кем-то другим. О, как это злило и расстраивало. Саша возобновил размышления. Москве нравились ученые люди? Но Александр уже чуть ли не с рождения владел французским, английским и немецким, имел безупречные знания в географии, истории и литературе (спасибо урокам от Михаила Юрьевича), этикет знал как свои пять пальцев, восхищался художниками и музыкантами, сам играл на фортепиано. Он – идеальная партия для любой европейской принцессы, а тут, видите ли, есть некий Московский, ради которого вся эта прелесть растилась, а он даже смотреть в его сторону не хочет. Горько было от таких мыслей, а деваться некуда. А Миша не то, чтобы не замечал, Миша старался наверстать события, которые случились, пока он лежал без сознания и сообразить как так получилось, что когда Москва отдавалась французам Питер был неловким мальчиком, который слово поперек сказать не мог, а теперь... теперь его Питером назвать было неудобно даже Московскому. Поэтому со стороны наблюдая за величавым Александром Миша понимал, что потраченные часы уроков и разговоров были проведены не зря, а значит беспокоиться об адекватности юноши не стоит. Но все же совсем оставлять Питер на произвол судьбы было рано. Доказательством этого стало небольшое происшествие, случившееся в конце мая 1829 года.                                *           *           * Поздний вечер. Саша возвращался в свои покои и чем дальше он шагал, тем быстрее менялось его настроение. Шла русско-турецкая война и с одной стороны, флот занял выгодные позиции и теперь Константинополь не будет получать продовольствие с воды, а с другой... он сегодня случайно разбил блюдо и, отлетевший от него осколок, поранил руку Михаилу Юрьевичу. О Господи, Саша бы сейчас отдал все золотое шитье со своего мундира, лишь бы вернуться в обеденное время и предотвратить случившееся. Осколок вошел так глубоко, что пришлось вытаскивать его с помощью придворного врача, а руку затягивать бинтом. Саше было достаточно одного резкого взгляда и шипения от боли, чтобы расстроиться и напоминать себе о собственной неуклюжести до конца дня. Ну, он же правда не специально, он же не виноват, пусть Михаил Юрьевич не сердится на него... Добравшись до спальни и переодевшись, Саша улегся в постель. Но как на зло сна не было ни в одном глазу, в спальне было душно, а совесть все еще жужжала о дневном эпизоде. Открыв окно, юноша, облокотившись на широкий подоконник, стал с упокоением вдыхать прохладный воздух, наблюдая за качающимися от ветра деревьями. "О, если бы не это несчастное блюдо", – думал Саша, гуляя взглядом по дорожкам. Часы пробили двенадцать часов ночи. "Так больше продолжаться не может", –решил Романов и позвал слугу. Через несколько минут к нему постучали, вошел заспанный мужичок-бедолага, ворча себе под нос. – Савельич, друг, принеси бутылочку "Вдовы Клико" и набор на одного, ладно? – Государь, так ночь же, куда вам... – опешил подневольный. – Неси-и, о недосчете не беспокойся, я сам все устрою. – быстро проговорил Саша, вновь начиная закипать, но уже от тугодумства своего старого друга-помощника. На свою беду столица вспомнил, что совсем недавно к императорскому столу поступила партия отменного вина "Вдова Клико", и не попробовать такой новинки стало сродни преступлению для юноши. Услужливый Савельич все принес, расставил и даже дал свой комментарий по поводу "ночных пьянствований", но его уже мало кто слушал, потому что Саша с характерным негромким хлопком открывал бутылку. Разлился и выпился первый бокал, а за ним и второй, и третий, и чем меньше становилось вина в бутылке, тем больше кружилась голова и покрывалось дымкой окружающее пространство.                            *         *          * Московский никогда не искал приключений сам, обычно они его всегда находили и иногда в виде различных людей. Вот сейчас, например, Господь Бог решил, что Миша опять давно не истекал кровью, поэтому теперь правая рука была туго связана бинтом и постоянно чесалась под тканью перчатки. Он вряд-ли сердился на самого Сашу, скорее на всю эту ситуацию и от того, что теперь ему самому ждать, когда же все затянется. Хотелось спать. А Москва, после пожара привык исполнять свои желания (а то сейчас опять война грянет, подожгут бедолагу и все, а жить-то хочется), поэтому не долго думая, Мишенька улегся почивать. И опять не все так просто. Уже проваливаясь в приятную негу сновидений мирную жизнь первопрестольной снова захотел кто-то нарушить. В коридоре кто-то беспорядочно ходил, бормотал себе что-то под нос, а иногда и что-то громко объявлял, постоянно при этом  роняя непонятные предметы, истерично смеясь. Раздосадованный, озлобленный на весь мир, а главное на этого хулигана, Миша вышел в коридор. «Затряхну», – первым делом подумал он, когда увидел разлегшегося на софе Александра Петровича с бутылкой в одной руке и бокалом в другой. «Не дай Бог его здесь кто-нибудь увидит», – было второй мыслью опешившего Миши, явно не ожидающего такого замечательного подарка от судьбы. Недолго думая он схватил Романова за рукав рубашки и как наозорничавшего котенка затащил в свои покои. – Вы чем думали, Александр!? – разразился громом Москва, несмотря на ночь вокруг. Он усадил Сашу на небольшой столик, а сам встал напротив, сверля выпытывающим взглядом провинившегося. – Михаил Юрьич... Вы зачем кричите?... Не кричите, пожалуйста... – поднял голову на голос юноша, явно не слыша о чем ему говорят. Чтоб совершенно случайно рука Миши не опустилась на прелестный затылок столицы, как воспитывали лет пятьсот тому назад самого Мишу, он ушел в глубь комнат, потирая двумя пальцами переносицу. – Михаил Юрьич... – роняя тяжелую голову на сложенные руки позвал Саша. Через несколько секунд в комнату зашел Москва с канделябром в руках и поставил его на окно, а сам облокотился на подоконник. – А вы когда-нибудь...любили?... – внезапно спросил Питер, пытаясь мутными глазами прочитать ответ на сосредоточенном лице первопрестольной. – Я думаю, что моя личная жизнь не должна вас касаться, Александр Петрович, – холодно ответил мужчина и, заметив, как Романов опять тянется к вину, отобрал бутылку. – А я любил... – мечтательно-разочарованно проговорил Саша. – Даже нет... Люблю... «Так вот вы чего за алкоголь то взялись, Александр, любовь у него невзаимная, ну хорош, нечего сказать!» Питер проследил за тем, как Михаил закрыл на ключ стеклянные двери маленького шкафа с алкоголем, и отрешенно отвернул голову в сторону. Московский хмыкнул и уселся рядом с кривой ухмылкой, начиная поучать. – Я не советую Вам влюбляться в смертных девушек. Пройдет совсем немного времени, они выйдут замуж, родят детей и навсегда о вас забудут. А если и вспомнят, то только в старости, когда будут рассказывать внучкам о науке соблазнять таких как вы, – воцарилось молчание, – Если бы я был вашим отцом, то предложил бы как партию Гатчину, если бы не кровные узы... Романов презрительно цыкнул, оторвав взгляд от одетых в листву деревьев. Он был в хороших отношениях с княжной, но она совсем не нравилась ему. Софья была скромна и вежлива, любила читать, играть на фортепиано, вышивать и устраивать долгие чаепития в саду. Она, скорее, годилась в подруги, которую можно посещать раз в несколько месяцев, чтобы не устать, нежели в спутницу жизни. – Она скучна, как в сотый раз прочитанная книга, – фыркнул Саша и поднял глаза на Москву. Тот стоял и рассматривал его сверху вниз внимательным взглядом. – Тогда не беритесь пить, если от одного бокала пьянеете, – заканчивая этот непонятный разговор закатил глаза Миша и, отойдя в глубь спальни, устало рухнул на кровать. Часовая стрелка перевалила за час ночи. – А что вы, Михаил Юрьевич, можете посоветовать человеку, который испытывает невзаимные чувства к другому человеку? – С девушками все предельно просто, подарите цветов и сочините письмо, через несколько свиданий она будет ваша, – безразлично начал раздавать советы Москва. – А если это не девушка? – резко остановил Саша. Миша аж с кровати поднялся после такого заявления. – Не девушка? Что ж, интересно... И кто же так привлек ваше внимание? – У нас допрос или дружеская беседа? – Не забывайтесь, Александр. Вам еще завтра рассказывать куда делась бутылка великолепного вина. – Я не могу сказать вам кто это... – стушевался Питер, переплетая чуть подрагивающие пальцы. – Опишите тогда. Вот она точка невозврата, теперь либо говорить правду и ждать, поймет ли Московский, либо... – А, знаете, не надо. Пусть это останется тайной, я не хочу влезать в чью-то душу. Внутри что-то оборвалось. Вроде бы надо порадоваться, что не пришлось объясняться, а вроде бы сердце оцепило сомнение и горечь. Неужели ему совсем все равно? После столького времени наедине, после стольких уроков, посторонних разговоров, после тех букетов и записок, неужели сердце Москвы так и осталось стеклянным? Неужели даже чуть-чуть не оттаяло!? Алкоголь, головная боль, обида на непонимание, злость на Михаила Юрьевича, все это как снежный ком накрутилось, начиная медленно выжигать слезы на лице Питера. – Я... Я, пожалуй, пойду. Если сможете - забудьте все, что я сказал вам сегодня. Честь имею, – протараторил Саша и как пробка выскочил из комнат Москвы. Неприятный холодный пот выступил на лице и шее, слипались глаза, хотелось забыть обо всем: о пьянстве, нанесенной ране, глупой и слепой любви к Москве, захотелось уменьшиться в размерах и почувствовать объятия отца. Как только Романов добрался до собственной постели, то тут же провалился в глубокий и тревожный сон.

   *              *               *

Воскресное утро Саша встретил с похмельем и головной болью. Михаил как мог сдержал улыбку, узнав, что Питеру нездоровится, поэтому на утренней службе столицы не будет. Москва никому не рассказал, как развлекался тот ночью, хотя отучить юношу раз и навсегда от пьянства было теперь в самых срочных планах. Но сам для себя Романов уже все усвоил, организм сам рассказал ему во всех красках, как он будет себя чувствовать и через какие круги ада проходить в загробной жизни. Проведя большую часть утра в постели Саша вышел к обеду, старясь не смотреть в глаза Москве. Нормально заговорить с ним он смог только через пару дней, когда судьба свела их оказаться в одном закрытом экипаже. – Мы так и будем молчать или все же развлечемся беседой? – спросил Московский, которого принудили ехать со столицей, поэтому перспектива смиренно провести эти несколько часов поездки его не радовала. – Вашими заботами я поддержать разговор смогу, только начинайте его сами, – сухо ответил Романов. Его вообще никто не уведомил о том, что с ним едет причина его учащенного сердцебиения, поэтому столь неожиданное уединение с Москвой мало радовало. – Погода сегодня замечательная, не правда ли? – специально по девичьи завышая голос начал Московский, с поддельным интересом заглядывая в окно. – Согласен, погода и вправду хорошая... – вторил Саша и разговор, казалось, был закончен так и не успев начаться. Воцарилось молчание, прерываемое шумом снаружи экипажа и небольшой тряской. Юношу раздражало в данную минуту все, что его окружало: солнце, которое начинало нестерпимо печь, птицы, которые щебетали над самым ухом, дорога, тряска, а самое главное - человек, сидящий прямо перед его носом. Саша готов был спорить, что Москва обязательно не забудет, а скорее всего даже специально высмеет секундную слабость Романова в виде опустошения бутылки вина. – Александр Петрович, может в карты? – неожиданно встрепенулся Миша. Саша удивленно вскинул брови. Внутренний аристократ, сидевший в нем начал было говорить, что карты – игра вряд-ли для высшего класса, скорее для трактирщиков в кабаке, но Саша этот голос быстро заткнул, – Иначе, клянусь, я вышивать крестиком со скуки начну, – Юноша представил себе Михаила Юрьевича, смиренно сидящего где-нибудь в тени сада, вышивающего сложный рисунок и не смог сдержать улыбки. "А я и крестиком могу", – подумал Саша, но тут же мысленно осекся. Это было занятие явно не для мужчин. – Извольте. Где-то сразу нашелся и столик раскладной, и карты, мирно лежавшие в небольшой папке Московского. Настроение обоих спутников постепенно поднималось и солнце уже не казалось таким жарящим, птицы не так громко кричали свои бесконечные песни, а собеседник все более располагал к себе. – Как играем? – с видом знатока и бывалого игрока спросил столица, наблюдая, как Москва тасовал карты. – Давайте в обычного дурака. Для преферанса или баккара нас с вами мало. – На что? – вновь поинтересовался Александр, теперь уже разожженный интересом. – На что? Интересный вопрос, – задумался было Миша, но раздумывание над такими пустяковыми вещами было не в его стиле, поэтому, – На честные ответы на три вопроса выйгравшего. – Идет. Карты были розданы, игра шла быстро и фартуна с переменным успехом переходила от одного играющего к другому. И все же победу одержал Романов. Саша, несмотря на свой уже несовсем юный возраст, радовался, как малое дитя. Москва готовился к вопросам. – Ваше первое воспоминание? – спросил было Романов, а потом вспомнил на какое время выпало детство Москвы и крепко прикусил язык... Московский тяжело вздохнул. Сам виноват, проиграл. – Спасибо вам большое, Александр Петрович, за такой хороший вопрос. Золотистое поле ржи и яркое солнце. Тогда еще Киев всем управлял, а не я. – Извините... Вы хотели ли прожить чью-нибудь другую жизнь? – Чью угодно, лишь бы не человеческую. – Ваша последняя женщина? Превопрестольная в голос рассмеялся. – Александр Петрович, вам пятнадцать лет? – Вот настанет ваша очередь вопросы задавать, спросите у меня это, – пробурчал Питер, явно обиженный этим. – Камалия, и вам об этом известно. Я этого никогда и не скрывал, – ответ был встречен льдами серых глаз. Это было неинтересно, – А что вы от меня ждали? Что я скажу имя какой-нибудь придворной дамы? Нет уж, избавьте, – вновь рассмеялся Михаил, увидя, как расстроился Романов от такой верности, пускай и бывшей партнерше. Игра возобновилась. На этот раз госпожа удача ушла из рук Александра, карты были как на подбор ужасные, поэтому конец игры для него был с треском провальным. Бедный Саша аж сжался весь, но виду старался не показывать, он стена, он выдержит все. Наверное. – Итак. Ваше любимое вино? – Ну, Михаил Юрьевич, ну зачем, – разочарованно протянул Саша, – Бургундское. – Да что вы!? Не знал, не знал. Надо будет сказать государю, заказать партию, – ехидно наблюдая за реакцией на колкости, говорил Москва. – А что насчет закусок? – продолжал лепетать он, будет не замечая нахмуренных бровей визави. – Вино закусывают вином, если вы не знали. – Ну не дерзите, Александр, держите себя в руках, в конце концов. Вы ошибаетесь, друг мой, ошибаетесь. Ну ничего. Последний вопрос, – Саша едва заметно вздрогнул, пока по спине пробежал холодок, – Кто же был тем человеком, что занял ваши мысли и не давал покоя? Столица бросил на Москву умоляющий взгляд с просьбой изменить вопрос, но по лицу его было понятно, что пощады не будет. – Михаил Юрьевич, а вы не устали? Едем долго, может привал? – Алексадр Петрович, вы нарушаете нашу договоренность, отвечайте, – шутливо, но при этом грозно потребовал Михаил. – А солнце опять стало припекать, как считаете? – игнорируя продолжал гнуть свое Саша. – Александр Петрович... – Дороги, что за дороги у нас, что ни метр, то встряска... ‐ Александр! – Вы, – в полголоса произнес Романов и как пуля выскочил из экипажа. – Что? Подождите, вы шутите? Да стойте же! Но было уже бесполезно кричать, дозываться и пытаться чего-то добиться от столицы. Он уже останавливал кучера, объявлял привал и сам начинал руководить организацией мероприятия. После остановки Москва узнал, что Петербург пересел в какую-то другую карету к своим приближенным и поэтому увидеть Сашу теперь можно было только во дворце Царского Села, куда и следовала процессия. Наступил вечер. То ли по воле судьбы, то ли по нежеланию встречи, но возможность вновь увидеться наедине карточным игрокам так и не выпала. Только совсем поздней ночью, после долгих размышлений на счет односложного ответа Саши Москва направился до конца разбираться, что это было? Шутка, ответ, сказанный лишь бы отстали или... правда? Одновременно с ударами костяшками пальцев по дереву раздалось разрешение войти. Михаил надавил на дверь, как холодный поток воздуха обрушился на его лицо. Высокое окно было открыто почти полностью, поэтому в комнате образовался сквозняк. Москва поспешил закрыть дверь. Саша сидел за рабочим столом, временами обмакивая длинное перо в чернила. По видимому, писал доклад в Петербург, что доехали спокойно и без происшествий. Лично для него, конечно, проишествия случились, но это мало кого волновало, поэтому об этом можно было умолчать. Когда столица все же удостоил поприветствовать Московского, взгляд его помрачнел. Вечернее разъяснение отношений было не в его планах, а Саша был уверен, что Миша именно за этим и пришел. – Александр Петрович, мы можем поговорить? – спросил Москва, видя, что его приходу мало рады. – Давайте поговорим, от чего ж нет. Присаживайтесь, – пригласил Саша, указывая на небольшое кресло. – Сегодня днем, когда мы только ехали сюда, на мой последний вопрос вы ответили... Весьма непонятно для меня. Можете объясниться? – Объясниться? Извольте. Вы назначили правила игры, я их выполнил. Честно ответил на три ваших вопроса, – Саша не понимал как, но все эти загадки постепенно начинали разжигать в нем костер раздражения. Он отвернулся, чтобы в порыве не сболтнуть ничего лишнего. – И на последний тоже? – с прищуром уточнил Миша. – И на последний тоже, вы потребовали честного ответа, я вам его дал, что еще вы хотите от меня услышать, я не понимаю? – Так это правда... – с удивлением подытожил Москва. Он думал, какую реакцию дать на эту догадку, но ему не дали этого сделать. – А вы не рады, как я посмотрю. Ну что ж, никто не требует от вас взаимности, можете не думать над словами отказа. – Нет, вы неправильно поняли меня, подождите, не делайте спешных выводов, просто...почему я, Александр Петрович? Саша, до этого сидевший почти спиной к Московскому, теперь развернулся и на лице его была написана буря эмоций, не поддающихся описанию. – Вы серьезно спрашиваете у меня такое? Да ваше имя чуть ли не с самого моего рождение произносилось надо мной, вы учили и воспитывали меня, солдатиков со мною вместе расставляли, да в конце концов, Миша, вы жизнь за меня отдали! А теперь спрашиваете, почему я люблю вас? – казалось, что сердце вот-вот разорвет грудную клетку и выскочит из груди от боли. На лбу выступила испарина, а пальцы Саша сцепил в замок, чтобы случайно не поранить один из них в порыве эмоций. Он негодовал, его рвало и тошнило от того, насколько умным человек может быть в плане образования, и насколько несмышленым в плане чувств. – Но, Александр Пет... – Да оставьте вы эти формальности, мы здесь одни! Саша, мое имя Саша, слышите? Называйте меня по имени, а то мне кажется, что я разговариваю с прислугой, а не с умнейшим человеком страны. – Хорошо, Саша, послушай, – объяснять два раза не приходилось, Москва было преодолел барьер в виде отношений учителя и ученика и разговаривал теперь со столицей на равных. – то, что я учил тебя было не моей прихотью, а необходимостью. Петр уже находился в возрасте, а оставлять твое воспитание на попечение других было глупостью. Сам посуди, Меншиков вряд-ли стал бы заботиться о маленьком мальчике, да еще и нанимать ему лучших учителей страны. Твое обучение было необходимо проводить именно мне хотя бы потому, что люди смертны, а я никуда не пропаду пройди хоть еще двести лет. Ты сказал, что я пожертвовал жизнью ради тебя в Отечественную войну? А слово приказ, Саша, тебе знакомо? – Питер не понимал, что делает Москва, но до глубины души было обидно и больно. – Послушай, если ты хочешь навсегда лишиться меня как хотя бы друга, то ты с потрясающим успехом это делаешь. Если нет и тебе все-таки хоть как-то дороги чужие чувства, остановись. – Господи, да нет же... – взмолился Москва, хотя сам понимал, что со стороны он именно так и делает; рушит и так безумно шаткие связи с Петербургом. – Послушай. Я... Боже... Ты образцово образован, ты прекрасен внешне, нет смысла это скрывать, ты столица огромной империи, в конце концов, Саша, мы живем в православной стране, я... Нам будет сложно любить друг друга без вопросов посторонних, понимаешь? А если сейчас выпустят новые законы и нас с тобой сошлют на какой-нибудь северный курорт? – Так ты любишь или находишь отговорки? – воскликнул Саша на грани срыва и закрыл лицо руками, отвернувшись, чтобы слезы, начинающие жечь глаза не увидел Михаил Юрьевич. Москва глубоко вздохнул. – Люблю. Петербург медленно убрал руки с лица и так же медленно повернулся к Мише. Он стоял с горькой улыбкой на лице. Он долго, сам того не осознавая любовался юношей, долго думал о нем в дни лежания в лазарете, вдыхая аромат цветов. А потом, влюбился так же неосознанно, как только что в этом признался. – Повтори еще раз? – дрожащим то ли счастья, то от непонимания происходящего голосом прошептал Питер. – Я очень люблю вас, Саша. И думаю, что уже достаточно долго. Романов, сам еще отходя от открытия, которое на него свалили, в голос рассмеялся, по-детски вытирая слезы рукавом рубашки. Вдруг его накрыли объятия и сильные руки нежно прижали к себе, Саша через тонкую ткань почувствовал теплоту и уже, казалось, родную заботу этих рук и сам прижался к сильному телу. – Может выпьем вина? – вдруг предложил Москва, с полуулыбкой замечая, как столица начинает закипать от досады таких предложений. – А давай. Сегодня можно, – на удивление ответил Романов, но тут же щеки его залились алым румянцем, а на губах расцвел быстрый поцелуй. – Я прикажу подать набор для двоих, минутку, – Миша отпустил его, скрываясь за дубовой дверью. Для двоих звучит намного красивее, чем для одного, подумал Саша, украдкой дотронувшись до губ. На душе теперь было спокойно, ведь она не искала пути избавиться от чувств. Теперь эти чувства могли предзначаться живому человеку, который, главное, отвечал такой же нежной взаимностью. Саша довольно улыбнулся, откидываясь на спинку мягкого кресла. Теперь он по-настоящему счастлив.