Неакадемическая романтика

      Хван Хёнджин одинок.              В классическом определении.              Хван Хёнджин был одинок с рождения до пяти лет: потом девочка подарила ему валентинку, и родители решили, что они поженятся, когда вырастут. Но потом девочка поцеловала за домиком другого мальчика. Хёнджин перед этим успел подарить ей розовое колечко, но от новостей не расстроился. И даже не решил, что девочки все такие.              Хван Хёнджин был одинок с пяти с половиной до шестнадцати с половиной, когда внезапно разгорелись и оборвались его первые отношения. С юношеской глупостью, детским восторгом и неосознанным желанием быть как все. Они были влюблены, конечно: Хёнджин не стал бы терпеть кого-то рядом, только чтобы не выделяться на фоне сверстников кривым серым пятном. Хёнджин был ужасно, ужасно влюблён, конечно: до закатов, которые вдруг стали напоминать румянец одноклассника, а не обычный розовый; до разговоров с подругой, в которых вдруг стало огоньком мелькать новое имя, а не привычные герои книг и сериалов; до галереи, в которой вдруг оказались чужие фотографии, а не фотографии страниц учебников. Хёнджин влюблялся так только один раз, и, возможно, тот парень ему всё ещё нравился, но это осталось в школьном прошлом и волнительных переглядках на уроках: они никогда не садились за одну парту, потому что Хёнджин точно не пережил бы тахикардию длиной в академический час. Он бы умер и стал академическим примером жертвы юношеской влюблённости.              Хотя, это были и не отношения вовсе: Хёнджин понял лишь потом. Он ошибочно назвал привычным словом то, что на самом деле вряд ли имело название. Это можно лишь описать, но не назвать. Это можно описать, как крошечный мир, переворачивающийся, когда он крепко обнимал — только он, больше никто и никогда так не делал. Как красные пятна, расползающиеся на груди под футболкой, изгвазданной неоправданным волнением — Хёнджин очень старался не прикасаться, чтобы он не увидел трясущиеся руки. Как долгие поцелуи, отдающие бесконечной широтой свободы и конечной стадией зависимости — он неизменно сидел сверху и смеялся, когда приходилось собирать Хёнджина по частям и приводить в чувства: он терял свои, но находил новые и пускал их по венам, заливая тот крошечный мир солнцем.              Итак, Хван Хёнджин одинок с семнадцати лет.              Это беспокоило его только до двадцати: после того, как он пересмотрел чужие и собственные понятия нормы, всё стало на свои места, и теперь Хван Хёнджин счастлив в своём одиночестве.              Но эти три года были исполнены переживаний, конечно. Вначале всё было не так уж плохо: он был не единственным, кто не нашёл себе пару. Но постепенно круг свободных знакомых сужался, пока Хёнджин наконец не остался последним непарным. Тогда он наконец перестал чувствовать себя в порядке и перестал проводить вечера спокойно: тогда он поселился в приложениях для знакомств. И попал в самый печальный день сурка, который смог бы придумать для себя. По расписанию у него были «привет, как оказался здесь?» на завтрак, «где учишься? и как, тебе нравится?» на обед и тишина на ужин. И мысли «может, это со мной что-то не так?» вместо сказки на ночь. Хёнджин ежедневно чувствовал себя не в порядке. Но раз в неделю, на свиданиях, он чувствовал себя ещё хуже, и это вносило хоть какое-то разнообразие в круговерть попыток начать общаться, осуществляемых на топливе из перемолотого стремления найти пару, причину которому Хёнджин так и не мог отыскать. У него даже не получалось придумать, зачем ему нужен был кто-то по-настоящему — навсегда. Более того, Хёнджин в то время учился в университете, и единственный, кто ему нужен был, — это заботливый здоровый сон. Но он спал на первых парах, а вечером ехал на встречи с людьми, которые ему даже не симпатизировали: просто суррогат общения, пародия на романтику. Ему покупали кофе — он покупал кофе; он приглашал в кафе — его приглашали в кафе; ему оплачивали билет на канатную дорогу — он оплачивал билет на канатную дорогу. По итогу выходил в ноль: ноль уведомлений в мессенджерах, ноль продолженных диалогов и ноль спокойных вечеров. Через несколько месяцев последняя причина в виде поиска человеческого тепла и нежности стала настолько блёклой, что её хватило лишь на удаление всех анкет и приложений: чтобы совсем не разочароваться в концепции романтических знакомств.              Но вот, Хван Хёнджин счастлив в своём одиночестве.              Всё ещё плакал над романтическими фильмами, всё ещё верил в любовь, всё ещё любил обниматься и целоваться, но всё ещё удовлетворён своей жизнью. Большего ему и не нужно: он стремился достичь счастья, и не важно, как оно выглядело в итоге. Сейчас оно выглядело, как айс-американо по утрам — кофемашина выступала как лучшее решение, а ранние подъёмы всё ещё олицетворяли пытку; — старые релизы 3RACHA в динамиках в качестве саундтреков к пробкам; мемы с котиками и улыбчивые угрозы в рабочих чатах; несколько старых фотографий на столе в офисе (на одной ему подрисовали усы, но это единственный экземпляр, поэтому выбора не оставалось); встречи книжного клуба по вторникам в семь, на которые Хёнджин всегда опаздывал и очень тихо извинялся; индивидуальные занятия танцами по четвергам с восьми до девяти вечера в студии с приглушенным светом; встречи в баре с представителями 3RACHA каждую вторую субботу; медленный бесшумный лифт в доме и ощущение, будто кабина на самом деле стояла на месте, а этажи за дверьми открывались, как соседние реальности; мандариновый диффузор на раковине в ванной и ещё более цитрусовый гель для душа. И плюшевая пижама с Синнамороллом, потому что Хёнджин взрослый мужчина и мог себе позволить.              А в остальное время Хёнджин просто… работал. Пять лет, после того как окончил университет в неполные двадцать три. Он искренне любил и свою специальность, и организацию, в которую попал почти в самом начале карьеры. Конечно, с перерывами на ненависть, полное непонимание «да как так можно вообще?», периодически подкатывающие срывы под конец года, но в остальном — искренне любил. Ему часто приходилось общаться с людьми, и иногда от этого хотелось зашиться — без уточнения содержания и пояснений: Хёнджин называл такое просто «зашиться», потому что это слово лучше всего описывало состояние в дýше (и в душé тоже) по вечерам в такие периоды. Это тоже одна из причин, почему чаще всего дома он находился один: нужно выключать мир и крики из пустых голов, заполненных только пустыми проблемами и бензиновыми претензиями. Но, когда на какое-то время это действительно удавалось сделать, Хёнджин ставил на паузу своё затворничество, устраивая редкие визиты друзей.              Редкие, потому что почти все, кого он знал, удивительным образом разрушали вещи и порядок вокруг себя, даже не касаясь ничего. А почти все, кого он знал, — это представители 3RACHA, которых иногда в его жизни бывало слишком много, но не то чтобы Хёнджин когда-то был против. Эта троица собралась в группу ещё в студенческие годы и теперь продвигалась успешнее, чем кто-либо мог представить даже в шутку. Они переплелись нитями безумия и скатались в такой клубок, что стали почти одним целым — и парой петель умудрились обвязать Хёнджина. Он уже и не помнил, как это вышло: помнил только, что всё время, когда не готовился к экзаменам, беспробудно проводил с ними и к третьему курсу стал почти близнецом Джисона, облучившись его сленгом и наглотавшись подтекающей тормозной жидкости. После выпуска Чанбин не позволил Хёнджину отделиться: каждый раз звал отдыхать с ними, отправлял бесплатные билеты с пропуском за кулисы, какие-то забавные видео с полным составом группы и обиженно хмурился на неловкие отговорки Хёнджина со словами: «Ты чего? Двери нашей студии всегда открыты для тебя, и если ты не будешь приходить хотя бы раз в… ладно, раз в месяц, то я тебя сам притащу». Один раз и правда притащил: записать трек. Чан предложил, Хёнджин измучил заметки в телефоне, отправил текст Джисону, получил Чанбина в дверях своей квартиры, наушники в студии, несколько часов откровенных издевательств Чана — в Хёнджинов выходной, между прочим — и файл в переписке с Джисоном. Вышло тогда действительно неплохо: Хёнджин даже самоутвердил эту песню как пункт в своём воображаемом послужном списке. Джисон предложил выпустить её — «бро, это порвёт чарты», — но Хёнджин отказался.              Дружба с набором 3RACHA, состоящим из трёх воспалённых разумов, — тоже часть жизни Хёнджина, как и кофемашина, мемы, фотографии, клуб, танцы, лифт, Синнаморолл.              Ему хватало дружбы, работы и спокойного одиночества — Хван Хёнджин счастлив.              Может, иногда расстроен, что через пару лет ему тридцать, но в остальном — счастлив.              Сегодня четырнадцатое февраля, и кто-то в офисе придумал оставить на каждом рабочем столе конфеты в виде сердечек с прикреплёнными к ним посланиями. Сомнительно, насколько случайным было выпадение того или иного варианта, но недостаточно значимо, чтобы сильно задумываться над этим. На розовом листочке, откушенном с того края, который был прикреплён металлической скобой к фольге, Хёнджин прочитал оптимистичное «любовь рядом — оглядитесь». Он уже достаточно взрослый, чтобы не воспринимать такое всерьёз, поэтому огляделся очень аккуратно: так, чтобы никто не заметил. Никакого «рядом», конечно — что за глупости? Позже Хёнджин понял, что затея действительно была хорошей: получилось вернуться в детство, улыбнуться записочке, поверить в маленькие чудеса и с трепетом снова уткнуться в монитор до вечера. Тот же кто-то, кто отсыпал на свою затею немного скоб для степлера и позаимствовал маленькую катушку скотча, в обеденный перерыв закончил развешивать гирлянды, собранные из рассветного розового и велюрового красного. Хёнджин работал в творческом отделе, а его творческие обитатели иногда… увлекались. Но он не мог не признать: атмосфера создана грамотно, по правилам, но с сердцем автора — оно совершенно точно повешено на одной из гирлянд, просто затерялось в суррогатных логотипах романтики. Привычный распорядок дня извивался змейкой: от нецензурных всплесков главы связанного с ними отдела до тёплых фотографий щенят в костюмах ангелочков; от в очередной раз вылетевшей программы до смущённого смеха на кухне в ответ на комплимент; от потухшего экрана в конце рабочего дня до лёгкого диалога с коллегами в лифте, которые с девичьим энтузиазмом рассказывали, какие подарки приготовили мужьям.              На светофоре Хёнджин ненадолго отстегнул ремень, чтобы распахнуть полы пальто и сесть поудобнее: он не успел уйти раньше на всего ничего, и оказался одним из заложников пробки, поперхнувшейся оживлённым трафиком. Хёнджин выкрутил громкость музыки на несколько делений выше и начал постукивать пальцами по рулю. Климат-контроль гонял тёплый воздух, и от этого подсушивало роговицу, ладони и душу. Облака, сочащиеся в пробелы между высотками-стелами, — песчаные дюны, залитые разбавленными соками: яблочным, вишнёвым, апельсиновым. Рассыпа́лись к краям голубого акварельного холста и пели что-то, напоминающее баллады — Чонин был бы в восторге, окажись он здесь и прислушайся. Машина давно не новая, но в салоне всё ещё пахло кожей. Поначалу Хёнджину нравилось, но потом он понял, что этот запах невозможно вытравить ни из машины, ни из головы ещё какое-то время, и оттого он стал поводом сосредоточиться на чём-то другом, только чтобы не пропитаться. Пятки горели после долгого дня, поэтому хотелось как можно скорее добраться домой, но неподвижная россыпь машин давала понять, что это желание стоило переместить на уровень мечты. Хёнджин переключил демоверсию нового трека 3RACHA, которую ему вчера на оценку отправил Джисон в третьем часу утра: промежуточный вариант действительно хороший (свежий, февральский, колючий), о чём Хёнджин и написал утром, лишь с третьего раза набрав «отпад» спросонья. После неё он прокрутил плейлисты до того, который забит разношёрстным набором R&B на пару часов и озаглавлен «боже, только не это». Это — не его рук дело, и это он действительно не любил, но сейчас оно казалось единственным подходящим сопровождением. Хёнджин пытался абстрагироваться и пускать по венам только ноты, но ловил себя на том, что знал бóльшую часть лирики, и не понимал, как такое могло выйти: они с ним ведь не так часто ездили вдвоём…              Хёнджин подался вперёд, чтобы взглянуть на дорожные указатели, посмотрел на время и взял в руки телефон. Он пролистал контакты, ткнул на единственный, что был подписан неофициально, и переключил звонок на аудиосистему машины.              — Я приеду минут через двадцать, закажем пиццу, — сообщил Хёнджин и вывернул руль вправо, когда светофор загорелся зелёным.              «Я занят, вообще-то», — знакомо-недовольный голос из динамиков в дверцах заполнил салон и мысли.              — Чем? Листанием ленты? — Жаль, что по телефонной связи нельзя передать ещё и его скептичный взгляд. — Я еду.              На том конце ненадолго замолчали, но потом сдались:              «Это очень неуважительно, вообще-то».              — Я тоже тебя люблю, — фыркнул Хёнджин и сразу закончил звонок.              Сегодня среда, и у Хёнджина остаток вечера свободен настолько, что если он начнёт делать всё карикатурно медленно или попробует заполнить время самостоятельно, то выйдет очень печальная картина: до такой степени, что можно будет усомниться, действительно ли его одиночество такое счастливое. Это глупая мысль, конечно, но четырнадцатое февраля как-то неправильно проводить сначала наедине с пустым стулом напротив, а потом — с несмятой подушкой сбоку. Повернуть в её сторону голову, пересчитать сначала крупные льдины-складки белой наволочки, потом мелкие, потом вшитые в ткань полосы, потом… Проснуться с болью в шее, потому что в его возрасте нельзя засыпать в таком положении — ближайшие несколько дней будут испорчены настолько, что лучше уж впасть в кому на пару суток. И ведь даже так нельзя: работа.              Хёнджин не заметил, как пролетело время, потому что был сосредоточен на дороге: он ехал в другую сторону, и здесь почти не было пробок, но именно этот маршрут он знал хуже, чем другие, потому что почти никогда не срывался в середине пути домой. Он успел занять предпоследнее парковочное место, заглядеться на кнопки в лифте, последовательно загорающиеся нимбами от единицы до двух единиц, и войти в дверь, которую, как он знал, ему уже открыли.              — Дорогой, я дома, — сообщил в пустоту коридора Хёнджин.              В дверях спальни, расположенных ровно напротив входа в квартиру, показался Минхо. Он в привычном: футболке — поразительно чёрной. она что, новая? — и раздражении. Хёнджин знал, что если его недовольство и не напускное, какое он часто выбирал в качестве приветствия, то в любом случае направлено не на него. Минхо только в паре серьёзных случаев злился на Хёнджина по-настоящему, но в остальном, Минхо лишь недолго ворчал, даже если он совершал что-то, за что стоило хотя бы обидеться на пару дней. Таких моментов было немного, но на них Хёнджин научился: Минхо не сделает ему ничего плохого. И прямо сейчас он просто стоял в проёме, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди — невозможно не признать: у него прекрасные руки, и Хёнджин вновь и вновь обращал на это внимание, — и смотрел на то, как Хёнджин вешал пальто на всегда свободный крючок и боролся с собственной тяжёлой обувью.              — Я же говорил, будешь заявляться с такими словами, и я правда переселю тебя к себе, — наконец подал голос Минхо. С каплей серьёзности, но не такой, чтобы действительно стоило усомниться в шутке.              — Не угрожай мне, — ответил Хёнджин, на секунду взглянул исподлобья и снова вернулся к стягиванию ботинка.              Развязывать шнурки — это неинтересно. Интересно — это когда одна рука соскальзывает с подошвы на пятке, а вторая — со стены, и когда приземление происходит лицом в стойку для обуви. Так было один раз: на стыке светлых обоев в углу не оттёрлась кровь. Хёнджин тогда в полной мере оценил, насколько богат лексикон Минхо на нецензурную лексику. Он даже подумал отпечатать в типографии грамоту за великолепное знание ранее неизвестных человечеству метафорических выражений и витиеватых оборотов. Хёнджин тогда рассёк бровь в неудачном месте, и потому залило всё вокруг: пол, рукава кофты, футболку Минхо, полотенца и вечер. Хёнджин ещё полчаса расстроенно сидел на бортике ванной, упирался локтем в раковину и той же рукой прижимал полотенце ко лбу. Минхо сидел рядом на ковре, уткнувшись подбородком в прижатое к груди колено, бросал злобный взгляд исподлобья на каждое извинение и в ответ шипел «перестань». Хёнджин периодически отнимал полотенце от лица и с тяжёлым вздохом и отзвуком боли прикладывал комок обратно. Когда после очередной проверки махровое пятно перестало разрастаться, он отбросил потерпевший клубок в раковину и попытался хотя бы немного вымыть кровь. В итоге он только залил раковину порыжевшей водой, и расправил на сушилке полотенце, ставшее полосатым.              Хоть вечер и был смазан из-за глупой неосторожности Хёнджина, обернувшейся разбитыми бровью и планами, Минхо всё же не выставил Хёнджина за дверь — хотя, по правде говоря, стоило, чтобы научить его хоть чему-то, — а забрал в свою комнату, чтобы посмотреть что-нибудь перед сном. У них не хватило бы времени на фильм, который они выбрали ещё днём, когда Хёнджину было страшно скучно на обеденном перерыве, и вместо этого Минхо включил «Наруто»: он всегда оставался в качестве запасного варианта и висел в конце списка «продолжить просмотр» уже больше полугода. Хёнджин лежал рядом с Минхо, нагло потираясь щекой о плечо и иногда теряя нить повествования. Кажется, примерно в середине первой серии, когда Хёнджин перестал держать глаза и внимание открытыми, Минхо сначала немного отстранился, чтобы заглянуть в лицо, и мягко коснулся губами припухшего виска, заклеенного парой пластырей. Хёнджин только шумно втянул воздух носом. Иногда он неразборчиво мычал на вопросы Минхо. «У меня голова не работает от большой кровопотери», — так он говорил. «Не прикидывайся, ты и до этого был туповат», — так отвечал Минхо и включал следующую серию. Руки Хёнджина ещё долго не согревались, и в какой-то момент он стал нарочно касаться пальцами голой кожи на боку, где футболка предательски задиралась. Минхо взвизгивал и непроизвольно выгибался в сторону. Картина выходила презабавная: он будто превращался в разъярённого чихуахуа. Рассерженно плевался словами, отпинывал Хёнджина подальше, вытянутой рукой удерживал на растоянии от себя и хмуро пытался продолжать вникать в сюжет. Хёнджину же гораздо интереснее было доставать Минхо и согреваться.              Но сейчас он благополучно расправился с ботинками и с победным вздохом облегчения криво расставил их на нижней полке с металлическими спицами-перекладинами. Потом он достал телефон из сумки, переложил в задний карман джинсов и наконец пошёл в сторону Минхо с распростёртыми руками и озорной улыбкой — именно её он никогда не умел скрывать. Рядом с Минхо Хёнджин становился ребёнком, и иногда сам не знал, чего ожидать от себя, потому что ему можно всё: всё было согласовано ещё давно, и всем было комфортно. Хёнджин сцепил руки за спиной Минхо, дразняще прижался щекой к плечу, но всё-таки отодвинулся и поцеловал. Минхо наконец смягчился и сам полез ближе.              — Привет, — улыбнулся Хёнджин и легко коснулся губ напоследок.              — Давно не виделись, — ответил Минхо.              — Мгм. У тебя есть свечи?              Минхо осуждающе помахал головой:              — А я говорил, что сидячая работа до хорошего не доведёт.              Хёнджин ответил ненастоящей злобой во взгляде и коротким:              — Ароматические.              — Они бывают ароматические? — удивился Минхо.              — Очень остроумно, — цокнул Хёнджин, но всё равно не смог сдержать лёгкую улыбку. Он расцепил руки и пошёл в сторону гостиной.              Актуальность шуток Минхо запаздывала, конечно. Хёнджин списывал это на возраст: два года — весьма внушительная пропасть для отставания. Но, стоило признаться, сарказм он отыгрывал великолепно: Хёнджин иногда учился у него. Когда они выбирались в бар все вместе, Чанбин часто говорил, что общение с Минхо его портило, но тогда Хёнджин доставал из арсенала взгляд, исполненный осуждения, удивления и сожаления. Он не сразу научился копировать его: настолько сложно оказалось одновременно быть уязвлённым, изумлённым и выражать сочувствие умственной ограниченности автора фразы. Чанбин поворачивался к Чану и повторял: «Я же говорю». Чан всегда смеялся в ответ, а Джисон хвалебно толкал Минхо в плечо.              Хёнджин плюхнулся на диван, упёр локоть в подлокотник и погрузился в телефон.              — Переоденься хоть, — напомнил Минхо, когда включил свет и сел рядом.              — Сейчас. Сначала закажем, — отмахнулся Хёнджин и немного повернул экран в сторону Минхо, когда тот опустил голову на его плечо. — Какую?              Минхо задумчиво пролистал на несколько строк ниже и ткнул в одну:              — Вот эту.              — Мгм, — кивнул Хёнджин, нажал на плюс и на галочку возле надписи «без оливок». Потом перешёл в строку поиска и озвучил то, что начал печатать: — И с курочкой.              После оформления заказа, Хёнджин отключил уведомления на всех мессенджерах, отложил телефон и повернул голову к Минхо. Тот поднял лицо.              — Я что-то хотел спросить, — сказал Хёнджин.              Минхо задумался ненадолго, пока водил взглядом по чертам лица, а потом предположил:              — Свечи?              — Точно.              — В спальне.              — Точно, — кивнул Хёнджин и пошёл в сторону коридора.              — Вещи на кровати, — громче бросил вслед Минхо.              — Спасибо, — ответил Хёнджин, уже развернув футболку в руках.              Он с облегчением снял рубашку и брюки, и не смог не уткнуться носом в вещи, которые ему оставил Минхо. Чем дольше он не был здесь, тем ярче и нежнее звучал запах кондиционера для белья с жасмином: бархатный, холодный, с тростниковым сахаром и каплей лимонного сока. Минхо иногда надолго останавливался на чём-то, что однажды попробовал и чем остался доволен. Почему-то именно в вопросах дома он непреклонный консерватор — это Хёнджин тоже списывал на возраст. А ещё он, на самом деле, вполне мог бы привезти свои вещи за всё то время, что они дружили, но в этом было своё удовольствие: ходить в вещах Минхо, пахнуть Минхо, обнимать Минхо — одновременно.              Минхо много в его жизни. Не как никотиновой зависимости, например, а, скорее, как неотъемлемой части. Они могли находиться на расстоянии, могли не общаться несколько дней, если оба были заняты, могли отдыхать не вместе — каждый со своими друзьями, — но Хёнджин всегда знал, что у него был Минхо. Что-то вроде плиты в фундаменте или детали фона, на котором разворачивались его будни. Хёнджин уже и не задумывался, что могло быть как-то иначе. У него было, по кому скучать, кому дарить любовь, с кем ни о чём не думать, кому надоедать видеозвонками перед сном, ради кого стоять в пробках, кому скидывать смешные картинки, от кого получать «жду тебя», с кем делить тепло. У него был Минхо и то, что они условились называть дружбой. Это вышло весьма грубым описанием, не охватившим весь спектр, но остановиться пришлось на нём, потому что, во-первых, меньше всего Хёнджин хотел ограничивать Минхо названием «отношения»: он всё ещё мог найти себе кого-нибудь нормального и получить любовь в полном объёме, а не в том раздробленном виде, что давал Хёнджин. И, во-вторых, такой вариант лучше всего передавал основное, что интересовало других: между ними нет обязательств, и они не хотели друг друга. Они хотели только того, что у них было: время, смех, тепло, близость. Хёнджину нравилось тело Минхо, он любил его рассматривать, но для него это что-то красивое и эталонное, а не то, что хотелось бы взять. Хёнджину нравился голос Минхо, часто уходящий в нос; всегда серьёзное выражение лица и его острые, непривычные черты; смех, иногда перетекающий в истерический; тихая заботливость, которую он никогда не проговаривал, но неизменно вёл себя очень нежно; и даже характер старого противного кота. В особенности характер старого противного кота. Потому что любой кот начинает мурлыкать, если найти правильное место, где его погладить. Хёнджину иногда казалось, что уже он сам и есть правильное место: Минхо любил его.              Хёнджин успел перенести свечи, развалиться на диване, уткнувшись затылком в подлокотник и перебросив одну ногу через спинку, и начать засыпать, когда раздался звонок в дверь. Он подскочил и на автомате пошёл в коридор: лишь краем глаза заметил, что Минхо удивлённо проследил за ним. Перед входной дверью ему пришлось несколько раз сильно проморгаться, чтобы прийти в себя и понять, куда он пришёл вместо себя. Он дважды провернул ключ, с каждым щелчком сильнее зацепившись за окружающую действительность, и приоткрыл дверь. Ему необычно радостно улыбнулся курьер и передал коробки. Хёнджин неловко прислонил их к себе и прижал подбородком сверху, чтобы снова несколько раз провернуть холодный ключ. Он медленнее шёл по коридору обратно, надеясь не споткнуться, и пересчитывал взглядом коробки. Уже в гостиной он сонно спросил:              — Ты добавлял что-нибудь?              Минхо оторвался от телефона и приподнял бровь.              — Куда?              Хёнджин поставил стопку на стеклянный столик и повернулся.              — В заказ.              — Нет.              Хёнджин раскрыл верхнюю коробку. Внутри оказалась подарочная пицца в виде сердца. Возможно, улыбка курьера тоже была подарочной — но тогда совершенно бесценной, потому что она была искренней. Хёнджин показал Минхо лишнюю позицию заказа и хмыкнул:              — Это нам. — Потом он снова повернул коробку к себе и не всерьёз задумался: — Представляешь, как обидно получить такую валентинку, когда ты празднуешь День всех влюблённых в одиночестве?              — Не представляю, — пожал плечами Минхо.              — В каком смысле? — не понял Хёнджин и наклонил голову набок.              — В каком хочешь.              Хёнджин уже даже не тратился на тяжёлый вздох: он привык к такому. Он очень привык к Минхо и к тому, что ему в нём не нравилось: абсолютная твердолобость в некоторых вопросах, отсутствие пояснений в некоторых ответах, молчаливость в большинстве моментов. Хёнджин до сих пор приходил в щенячий восторг, когда Минхо разговаривался по-настоящему.              — У тебя осталась кола? — спросил Хёнджин, когда раскрыл все коробки и уложил их друг на друга так, чтобы они поместились на небольшом столике, который теперь был засыпан крошками.              — Мгм, — отозвался Минхо, не оторвавшись от телефона. Он всегда по привычке складывался в маленький чёрный комок в кресле, почти носом утыкался в экран и проваливался через реальность туда, откуда мог вылезти лишь сам и лишь при большом желании.              — Принесёшь?              — Нет.              — Ну пожалуйста.              — Тебе надо — ты и неси.              — Ну пожалуйста, — напоследок жалобно протянул Хёнджин, хотя уже разогнулся, чтобы пойти на кухню.              Минхо в ответ только отрицательно промычал. Хёнджин театрально откинул голову и побрёл мимо него с нарочитой измождённостью в каждом движении. Знал, что на Минхо это не действовало, но ему нужно хоть где-то выплёскивать всю скапливающуюся в сердце драматичность.              Хёнджин иногда и сам забывал, что у него внутри. Он привык быть собранным и серьёзным, потому что должность, потому что он же взрослый человек, в конце концов. В конце концов он просто привык оставлять всё где-то настолько глубоко, что уже не мог вспомнить все переживания и порывы. Единственный способ, которым он мог выражать себя, которым он умел выворачивать душу, — это творчество. На работе невозможно вылить это полностью: всегда есть требования, нормы, конкретные заказы. Поэтому сначала он стал рисовать уже дома, без рамок и оценок, а потом записался на танцы: чувства переставали помещаться в голове — за годы накопилось столько, что, казалось, проще было выкинуть всё сразу, чем перебирать — и уходили болью в тело. Он просто понял, что без танцев протянет недолго, и, как он считал сейчас, — это было лучшим, что он сделал для себя.              И, когда они с Минхо начали сближаться, Хёнджин — ради интереса, просто попробовать — решил понемногу раскрывать себя ещё и перед кем-то, а не только над холстом и напротив зеркала. Вероятно, поэтому он и чувствовал себя с Минхо лучше, чем с кем-либо: с ним свободно, с ним Хёнджин на поверхности открытого океана, с ним он — больше, чем с собой.              Хёнджин вернулся с бутылкой и двумя стаканами, которые едва удерживал четырьмя пальцами — в мизинце зажата зажигалка. Он взглянул на стол, безнадёжно заставленный коробками и свечами, вздохнул и попытался локтями раздвинуть, сгруппировать всё так, чтобы освободить хотя бы пару квадратных сантиметров. После нескольких попыток всё наконец поместилось. Хёнджин был ужасно доволен собой.              — Молодец, — сказал Минхо. Он, оказывается, всё это время смотрел: и на медленный путь, и на попытки уместить всё на столе, и на внутренние самовосхваления, которые наверняка всё равно отразились на лице. Минхо насмешливо, но по-доброму улыбнулся: — Не уронил. Ты мог поставить всё на ковёр, если что.              — Так неинтересно, — высокомерно ответил Хёнджин и взял в руки зажигалку и свечи. — Мог и помочь, если что.              — Так неинтересно, — всё ещё улыбался Минхо.              Хёнджин постепенно поджигал всё больше фитилей и некоторые свечи сразу расставлял на мебели, где считал гармоничным, а некоторые оставлял на столе, чтобы потом группками перенести все вместе. Он иногда отрывался, вставал и оглядывался, чтобы выбрать следующий уголок, куда пристроить маленькие звёзды. Хёнджин невольно начинал расставлять всё так, как должно быть, поэтому приходилось одёргивать себя и нарочно распределять некрасиво. Ему не нужно, как должно быть — ему можно быть неправильным и чувствовать себя в порядке. Комнату всё ярче и тише заливало жёлтым. Даже лёгкий сквозняк балконной двери, которую приоткрыл Минхо, потеплел и разлился по полу подогретым маслом. Хёнджин постоянно натаскивал в квартиру Минхо мелочи: деревянные плоские тарелки на кухню, стакан для щёток в ванной, несколько рамок для фотографий, набор молочно-белых фигурок котов («Минхо, только посмотри: это ты»). Больше всего он натаскивал свечей, как выяснилось: Хёнджин даже не стал пересчитывать весь ворох крупных, высоких, мелких, низких, форменных, цветных, насыпных… Их много. Просто много, и, видимо, пора было остановиться. Сейчас комната налилась светом, который заволок время и реальность, оставив их наедине в несуществующем месте. Некоторые запахи смешались и образовали что-то единое кисельно-сладкое.              Минхо подошёл к колонкам под телевизором, с переливающимся режущим звуком включил обе, и через какое-то время тихо заиграла музыка. Хёнджин успел увлечься выбором мест для последних свеч, поэтому обернулся и удивился:              — Это что?              — Не знаю, какой-то плейлист на День святого Валентина, — пожал плечами Минхо и опустился на диван.              — Мы отмечаем День святого Валентина? — наигранно изумился Хёнджин и поднял брови. Он поставил пару баночек на тумбу под телевизором, и ещё несколько формочек — на полки шкафов.              — А что мы отмечаем? Рождество?              — Не знаю, — задумался Хёнджин и стал наливать газировку. — Я просто приехал отдохнуть обычным вечером среды, — пояснил он, протянул один стакан Минхо, перегнувшись через стол и чуть не опустив подол футболки в соусы, взял себе пиццу и занял противоположный угол дивана: напротив, чтобы не поворачиваться.              — Со свечами? — Минхо поднял бровь и тоже подцепил с коробки кусочек.              — Я люблю свечи, — пожал плечами Хёнджин и с едой во рту уже не смог не улыбнуться.              Минхо усмехнулся, помахал головой и тоже попробовал пиццу. Сразу же закатил глаза и едва внятно пробормотал:              — Блаженство.              Они познакомились около года назад на одной из встреч книжного клуба. Хёнджин тогда только начал стабильно опаздывать на них по вторникам в семь, и каждый раз неизменно ловил на себе один глубокий, но мягкий взгляд, когда тихо пробирался на свободный стул. Всегда так выходило, что он сидел ровно напротив, и в какой-то момент просто устал избегать зрительного контакта — более того, он понял, что у него не было причины это делать. Хёнджин и вовсе забывал о чужой заметной внимательности, когда они не специально выводили свою дискуссию в центральную тему вечера. В клубе в тот месяц обсуждали книгу «Ночь нежна», и они не сходились только в объектах сочувствия: Хёнджина больше расстраивала жизнь Николь, а Минхо — то, что творилось в голове Дика. Крупного спора не разгорелось, но время третьей встречи незаметно закончилось, и организатор шутливо развела между ними руки, предложив продолжить через неделю. Минхо предложил продолжить в баре — Хёнджин только тогда узнал, что его звали Минхо: каждый член клуба представлялся, конечно, но у Хёнджина плохая память на имена, поэтому каждый раз он общался с незнакомцем, которого в мыслях и разговорах с друзьями называл Тот-Красивый Из-Книжного-Клуба.              Минхо тогда предложил продолжить в баре, и Хёнджин, не задумавшись, согласился. Возможно, он был очарован, возможно — он был не способен оценивать опасность из-за усталости. Возможно, это был сложный месяц, и он был готов зацепиться за любую возможность отвлечься от работы. Но Хёнджин даже согласился пойти в место, которое предложил Минхо. Он никогда не был там, но оказался приятно удивлён интерьером: всё в строгой полутьме, оттенках чёрного и серого, пропитанное неощутимым дымом и даже чем-то академическим. И это мало подходило бару, но идеально подходило… Минхо. Минхо, в классическом костюме, с немного ослабленным галстуком, объятому тяжёлым чёрным пальто, древесным парфюмом и флёром отчаянной серьёзности: как если бы человек потерял всё, что ему было дорого — когда-то давно. Возможно, оттого Хёнджин и согласился. Было странно, что Минхо проявил к нему интерес, и было до детского любопытства необходимо узнать, почему. И то, что более тесное знакомство они начали с бара, дало неоднозначный итог. С одной стороны, Хёнджин уже через полчаса стал настолько прямолинейным, что было бы здорово, будь рядом кто-нибудь, кто смог бы вовремя заткнуть ему рот. Вовремя — это примерно в начале вечера. Но никого не было, поэтому Хёнджин сразу объяснил, чего ему бы не хотелось получить от этого знакомства. С другой стороны, он решил, что это действительно стоило обозначить на берегу. А ещё он решил, что Минхо скоро попросит счёт и уже без слов обозначит: «Мы вам не перезвоним». И, собственно, Хёнджин оказался прав. Минхо не перезвонил, потому что не взял его номер. Взял только через неделю (во вторник, после встречи книжного клуба, в восемь), но всё ещё не перезвонил — написал.              — Что думаешь о Ромео и Джульетте? — вдруг спросил Хёнджин, когда отбросил в коробку очередную корочку.              — Я о них не думаю, — ответил Минхо и потянулся за стаканом, который ещё после пары глотков отставил на стол. Кажется, он нагрелся от свечи. Минхо немного сморщился и перевёл взгляд на Хёнджина. — С чего ты про них вспомнил?              — Ну так, День всех влюблённых.              Минхо отпил, ненадолго задумался и пожал плечами:              — Мне кажется, что они были смертниками, а не влюблёнными.              — Да, не очень праздничная тема для разговора, — заключил Хёнджин и расстроенно нахмурился. — А если Дея и Гуинплен? — вновь попробовал он, и на этот раз развернулся диалог поприятнее, хоть иногда он и начинал отдавать оттенками спора.              Минхо год назад оказался очень внимательным и не таким уж мертвенно строгим. Хёнджин в начале посмеивался над тем, что у него всё время серьёзное лицо, но Минхо тогда вскидывал брови и отрицал: «Я просто слушаю». Минхо правда много слушал, и его было ужасно сложно разговорить: Хёнджин иногда с беспомощным стоном откидывал голову и говорил, что Минхо невыносимый. Но пробовал снова. Изредка действительно получалось, только для этого нужно было находить моменты, когда Минхо расслаблялся в его компании. Постепенно разговоры с Минхо становились чем-то привычным, и они чувствовали себя спокойно уже при встрече, без времени на перестройку и формальные фразы. С Минхо было… странно, на самом деле. Хёнджина временами настораживало то, как безусловно его принимали, но он не находил ни одного подтверждения тому, что Минхо мог чем-то навредить, и в какой-то момент просто сдался в своих попытках предугадать выпад несуществующий опасности. Хёнджин слишком много всего контролировал в своей жизни, и не мог найти сил бесконечно переживать ещё и в дружбе — там, где должен был отдыхать.              — Убираешь ты, — сразу поднял руки Хёнджин, когда последний кусочек пиццы был съеден, а стаканы опустели. С Минхо он иногда непроизвольно начинал вести себя, как дошкольник, для которого жизнь — игра, и он постоянно пытался в ней выиграть.              Минхо сначала упёрся локтями в колени, осмотрел Хёнджина, фронт работы, но в итоге сгорбился над столом и стал складывать мусор, нацепив на себя такой тяжёлый образ, будто сделал величайшее одолжение человечеству. Пока он относил всё на кухню, сворачивал коробки и гремел стаканами, Хёнджин успел вымыть руки, протереть стол и снова развалиться на диване. Когда Минхо вернулся, он перебрался ближе и положил голову ему на колени.              — Как день прошёл? — начал Хёнджин и трогательно заглянул в глаза: — Помассируешь голову, пожалуйста?              Минхо ответил разочарованным выражением лица и обиженным:              — Тебе только это от меня и надо. — Но всё же он запустил руку в волосы и начал бесцельно водить пальцами по коже. Хёнджин успел разомлеть и провалиться в наслаждение, когда Минхо всё-таки ответил: — Не очень у меня день прошёл.              — Почему?              — Да… — Минхо глубоко вздохнул и Хёнджин понял, что день прошёл куда хуже, чем «не очень». Минхо очень редко делился с ним чем-либо с работы, потому что для него это слишком неприятно, чтобы приносить сюда: домой, в разговор, к Хёнджину. Минхо всё-таки подобрал короткий ответ: — Потому что понабирают идиотов.              — А разбираться опять тебе? — жалостливо предположил он, взглянув снизу вверх.              — Естественно. Не им же: они уже испортили всё, что могли — дальше они бесполезны.              — Сволочи.              — Да, — буркнул Минхо уже с детской обидой. Хёнджин очень любил его в такие моменты: всё ещё ужасно взрослый и серьёзный, но такой мягкий и живой, что хотелось так же по-детски расплакаться от несправедливости: Минхо заслуживал весь мир, а ему доставалось то, с чем он справлялся почти каждый день.              Тогда, в начале, первую пару месяцев они виделись очень часто: обоюдно изголодавшиеся по близкому общению, они, не задумываясь, набирались всего, в чём так нуждались, и именно тогда Минхо оказался не таким уж мертвенно строгим. Минхо оказался человеком, который умел заразительно смеяться и дурачиться, пока не видел никто, кроме Хёнджина; умел плакать над «Вечным сиянием чистого разума»; умел полусъедобно готовить рамен и разбираться в вине; умел отличать одинаковых уличных котов по разноцветным пятнышкам на носах — «какой Суни? это Дуни, неужели не очевидно? говорю же, Суни почти весь рыжий»; — умел разговаривать во сне и отрицать всё на утро; умел говорить за едой отвратительные вещи с совершенно ровным лицом, а потом не выдерживать и заливаться смехом и кофе. Минхо оказался лучшим другом, какой только мог быть у Хёнджина.              Плейлист, который в начале вечера нашёл Минхо, давно закончился, и Хёнджин включил подряд свою медиатеку: песни собирались в список без логики, из разных историй и времён, но все очень гармонично выливались в одну линию, в одно настроение и в одно чувство, которое прямо сейчас нужно выразить: иначе оно уйдёт болью в тело. Хёнджин поднялся с дивана и протянул руку Минхо.              — Вставай.              — Зачем? — нахмурился Минхо.              Он умел насторожиться именно тогда, когда ответ не должен ему понравиться. Заранее предугадывал, наверное — что-то вроде лишней чувствительности к будущему. А может, что-то вроде лишней чувствительности к странным идеям Хёнджина.              — Я хочу танцевать.              — А я тебе чем мешаю?              — Ну, знаешь, — напоказ задумался Хёнджин, — неудобно танцевать с тем, кто сидит на диване.              — Я не хочу, — сразу сказал Минхо. Даже не сделал вид, что потратил время на размышления.              — Ну пожалуйста, — тихо попросил Хёнджин и свёл брови домиком, но Минхо продолжил отпираться.              Возможно, во всём виновата музыка. Возможно, — культурные представления о четырнадцатом февраля. А может быть, — это просто чувственный порыв мгновения, которому не нужно искать объяснения.              Но Хёнджину иногда нужно искать объяснения, чтобы чувствовать себя в порядке. Так, в двадцать лет ему нужно было найти объяснение тому, что он никогда не хотел «завалить кого-то в постель» и не хотел, чтобы кто-то сделал это с ним; тому, что ему не нравились пошлые намёки; тому, что он не открывал раздел «от первого лица». Ему нужно было простое объяснение, что так просто бывает. Высказанное подтверждение, что ему хотелось выражать любовь иначе. В подростковом возрасте ему стало легче, когда он узнал, что симпатия к парням иногда просто случалась. Потом он успокоился, когда прочитал, что глухое отсутствие желания реализовывать половое влечение было не только у него. Собрал набор, как Хёнджин это назвал. Тогда это звучало забавно, но на деле это оказалось сложным сочетанием, поэтому Хёнджин и жил один всё это время. В какой-то момент он просто принял, что найти кого-то, кого устроили бы все условия, — шанс на миллион. И ещё меньше — для того, кто не прикладывал к этому поиску никаких усилий. И не собирался, честно говоря. Хёнджина действительно всё устраивало, хоть некоторые друзья и расспрашивали, как он мог так жить; хоть он и сам иногда терялся и начинал задаваться вопросами; хоть иногда и бывало грустно без тепла. Но когда появился Минхо, все сомнения рассыпались, и лишние вопросы выгорели (кроме первого, конечно, но это обоюдно: Хёнджин, например, не понимал, как Чан мог функционировать при недосыпе такого масштаба). Хёнджин просто перестал думать о существовании переживаний и теориях, в которые он бы никогда вписался.              В ту секунду, когда Хёнджин внезапно понял, что прямо сейчас получит пяткой в коленную чашечку за свою настойчивую просьбу потанцевать, Минхо вдруг встал и оказался совсем вплотную, потому что Хёнджин всё это время почти нависал над диваном. Он отшатнулся и чуть не оступился, но Минхо успел удержать его за предплечье.              — Ну давай, ещё расшибись после того, как достал меня, — цокнул Минхо, взял ладонь Хёнджина, отвёл в сторону и поднял выше. — Так?              Хёнджин всё ещё не пережил тревогу за свою коленную чашечку, поэтому сначала осмотрел их переплетённые пальцы, и только потом понял, что Минхо предложил медленный танец. Хёнджин коротко согласно замычал и опустил вторую руку на плечо Минхо. Тот, в свою очередь, подошёл ещё ближе и завёл руку за спину — Хёнджин почувствовал, как пальцы мягко коснулись чуть ниже лопаток, и расслабился. Плейлист Хёнджина перелился к эпизоду его влюблённости в соул, и это оказалось именно тем, что нужно сейчас. Минхо заглянул в глаза, шагнул назад и повёл за собой. Хёнджин попытался подстроиться под ритм.              — Только не зацепи ничего, я прошу тебя, — сразу взмолился Минхо, как только они слились друг с другом.              — За собой следи, — парировал Хёнджин, но после этого прикрыл глаза, чтобы лучше чувствовать музыку.              Ему всегда очень нравилось танцевать. Для него это самый приятный способ выразить и выплеснуть чувства, которых всегда слишком много на него одного. Он не умел складывать их в слова — это казалось чем-то неестественным и странным, как если пытаться скомкать небо и поместить в спичечный коробок, — но любил отпускать мысли и тело, позволяя себе просто плыть и проживать. Он нашёл в этом свой способ справляться: иногда, в особо тяжёлые периоды, он брал по два урока в неделю, чтобы не томиться часами без сна и не глядеть в потолок, когда на деле он видел лишь образы горящих проблем.              — Сто лет так не танцевал, — напомнил о себе Минхо, когда Хёнджин ушёл от него в музыку.              Он раскрыл глаза, поморгал несколько раз и вопросительно взглянул на Минхо, но успел понять сам:              — А, да, я тоже. Последний раз ещё в школе.              — Девять лет назад? — не сразу удивился Минхо.              — Ого, — протянул Хёнджин, когда наконец посчитал. — Да, неплохо так.              — Тогда у тебя сегодня второй выпускной бал, — ухмыльнулся Минхо.              — Неправильно, — недовольно сощурился он.              — Не важно.              Сейчас и правда не важно. Хёнджин отпустил руку Минхо, окольцевал его плечи, некрепко обнял и повис так, устроившись виском поближе к шее. У Минхо плечи широкие и мягкие, и он тоже обвил торс Хёнджина, прижав ладони выше поясницы. Такое положение нравилось Хёнджину куда больше, чем формальная позиция: так он прижимался к груди Минхо, мог опираться на него и двигаться не заученными шагами — которые настолько въелись в память, что воспроизводились уже неосознанно, — а так, как хотелось. Это больше напоминало простые бесцельные раскачивания, но сейчас и правда не важно.              — Тебе удобно? — уточнил Хёнджин.              — Ты продавишь мне трапециевидную.              — Извини, — спохватился он и переложил голову пониже, ближе к суставу. — Так лучше?              — Да, — ответил Минхо и освобождённо расправил плечо.              Минхо регулярно занимался в зале, а Хёнджин впервые узнал, что «трапециевидная» — это что-то между плечом и шеей. Хотя, может, и нет. Но Хёнджин знал, что ему действительно нравилось тело Минхо. Он восхищался, признаться честно. Больше ему нравилось только обнимать его тело, но в этом он не признается. Минхо раньше тоже занимался танцами — серьёзнее, чем Хёнджин, — поэтому двигался превосходно. Сейчас Хёнджин мог совсем отпустить себя и всё вокруг, оставив лишь этот момент и слившуюся в одно целое «My Love Mine All Mine» очень-очень далеко, как ранний солнечный свет на щеке.              Так бывало, только когда Минхо разрешал остаться в его комнате, а не на диване в гостиной: у него окна выходили на восток и новые дни, а шторы пропускали полосу, которая падала ровно на дальнюю сторону — на подушку Хёнджина. Один раз он внезапно проснулся, сильно сощурился и увидел, что Минхо над ним пытался не смеяться и держал в руках телефон. «Ты меня фотографировал?» — сонно предположил тогда Хёнджин. «Ты очень смешно жмурился от солнца», — объяснил Минхо и повернул к нему экран: — «Вот, смотри». Хёнджин смог рассмотреть только одним глазом и не собрал воедино ничего хорошего, поэтому буркнул: «Минхо, удали». Потом он перевернулся на другой бок и вспомнил об этом случае, только когда через неделю получил в мессенджере ту фотографию.              Музыка приглушенно окутывала их и едва скользила вместе со сквозняком по лодыжкам, которые не закрывали короткие носки. Хёнджин выхватывал только редкое дыхание Минхо на своей шее и бархатные, пыльные строчки. «Глупые разговоры, мы теряем счёт времени. Я говорил тебе недавно, что я благодарен, что ты мой?» Хёнджин приоткрыл глаза и начал скользить взглядом по гостиной. «Но нет ничего лучше, чем ничего не делать с тобой». Свечи на полках жались друг к другу, будто вновь и вновь зажигаясь от общего огня. «Поэтому закрой все окна, запри все двери». Отбеленный лоскут тюля, слегка раздуваемый из-за приоткрытого балкона, пробивался через не до конца задёрнутые тяжёлые шторы. «Мы не ищем никого, нам не нужно ничего большего». Пахло хлопком и виноградом из нескольких баночек растопленного воска.              — Минхо, — позвал Хёнджин, но не смог собрать сил на продолжение.              Тот ответил вопросительным мычанием, и Хёнджин почувствовал, как по его груди разлилась глубокая вибрация. После этого захотелось просто закрыть глаза и больше ничего не говорить: побыть здесь, в моменте, когда они вместе бесцельно раскачивались и переминались с ноги на ногу. Сквозь веки ловить трепет подтаявших огней, оставшихся кучерявыми многослойными полосами воска на подсвечниках. Слушать музыку по памяти, а не из колонок, и стирать строчки из лирики, оставляя только мелодию и покрывая ею мысли. Но Хёнджин всё же хотел сказать это, и сейчас самый подходящий момент. Кто-то говорил, что его не могло существовать — никогда не будет «вовремя», — но Хёнджин уверен, что он жил и дышал прямо здесь и он самый настоящий из всех, что можно представить. Хотя, возможно, Хёнджин просто ужасно боялся, и оттого радовался, что мог не смотреть в глаза. Он улыбнулся от этой мысли. Минхо наверняка почувствовал, как прижатая горячая щека на мгновение смялась и сильнее вдавилась в плечо. И он совершенно точно ощущал, что сердце Хёнджина начинало биться всё быстрее, а руки постепенно разжимались за спиной. Он готовился отойти, если будет нужно, и он не хотел цепляться сильнее, не давая Минхо выбора.              — Я тебе нравлюсь? — наконец спросил Хёнджин.              Он сдался перед собственными переживаниями, расслабился и пустил их через себя. Холод стекал под кожей, цепляясь за рёбра и суставы, и уносил с собой горячую тревогу. Минхо не остановился и не оттолкнул, как ожидал Хёнджин. Не изменилось совсем ничего: он обнимал его всё так же мягко, спокойно, тепло и продолжал танцевать всё так же лениво, складно, в такт. И Минхо долго не отвечал. Хёнджин растерялся. Выпал и повис в неизвестности, на границе реальностей: где они друзья, где он прав, где его выгоняют. Это неприятно. Минхо не изменился, но исказилось всё вокруг, и Хёнджин чувствовал себя так, будто не существовал в этот момент.              Хотелось сбежать.              Отсюда, от себя — из квартиры, из дружбы.              Но Минхо наконец ответил. Хёнджин провалился так глубоко, что услышал лишь звук — не содержание. Переспрашивать казалось страшно, но он не мог оставаться здесь — в этом промежуточном моменте.              — Что?              — Да, — повторил Минхо.              Хёнджин почувствовал, как он опустил голову и прислонился щекой к его макушке. Хёнджин обнял крепче.              — Спасибо.              — Ты хотел сказать «ты мне тоже»? — переспросил Минхо.              — Нет, я хотел сказать спасибо, — насупился Хёнджин, но как только понял, что Минхо замер, сразу поднял лицо и затараторил: — Нет-нет-нет, я не это имел в виду. — Только когда увидел его взгляд, замялся и снова отвернулся, прижавшись к плечу. После этого смог пояснить: — Я имел в виду, что спасибо за то, что принял меня. И что не давил. Что терпел меня и мои выходки всё это время, — хихикнул Хёнджин. — Мне было хорошо с тобой. Поэтому спасибо.              — Я не «терпел», как ты говоришь, — исправил Минхо. Он успел расслабиться, пока Хёнджин объяснял. — Меня всё устраивало, и мне тоже было комфортно с тобой. Просто я не думал, что тебе всё это нужно, поэтому ничего не говорил. — Потом он ненадолго будто задумался и заключил: — Это ничего не меняет, на самом деле.              Хёнджин снова поднял лицо и закончил свою речь, проигнорировав слова Минхо:              — Ты мне тоже нравишься.              Он улыбнулся, огладил щёку Минхо и подался вперёд. И прижался к губам.              И если раньше они делали это, просто потому что хотелось, то теперь они целовались, как влюблённые. Хёнджин мягко льнул ближе и передавал контроль Минхо, потому что доверял и потому что хотел посмотреть, к чему он повёл бы. Минхо мягко касался его губ, тянул каждое движение, иногда перемещался с нижней губы на верхнюю и неизменно выражал нежность. Временами он едва останавливался и коротко выдыхал, оставляя на влажной коже шёлковое тепло. Он переложил ладонь на грудь Хёнджина и сразу добрался до сердца, наверняка поймав кончиками пальцев его болезненную дрожь. Минхо по-доброму хмыкнул и сместился на уголок губ, на щёку, скулу, проигнорировав, что Хёнджин потянулся за ним. Сейчас больше всего он не хотел, чтобы всё это заканчивалось: момент, волнение, свечи, музыка, вечер, эфемерный День всех влюблённых.              Хван Хёнджин влюблён.              И единственное, что сейчас имело право закончиться, — это он сам.              Это признание не было новостью ни для кого из них — может, только незапланированной, но не неожиданной, — но всё же теперь озвученные чувства обрели новый смысл для обоих. Минхо прав: это ничего не меняло — но в то же время это меняло многое. Хёнджин не мог выразить это словами, но ощущал так отчётливо, что растворялся в этом. И в Минхо, конечно. Раньше они иногда долго и бесцельно целовались: напитывались человеческим теплом на время вперёд — но не друг другом. Теперь же они пробовали не поцелуи, а друг друга. Они незаметно переместились на диван, и Хёнджин поверил, что всё это не оборвётся. Для него развернувшееся сегодня так непривычно, что он оказался растерян в собственных чувствах. Но рядом Минхо. И Хёнджин мог просто отдаваться: перекладывать руки на плечи, обнимая за шею, иногда отстраняться, чтобы улыбаться и легко дразняще касаться, а потом снова погружаться в новый поцелуй и сопеть носом, уткнувшимся в чужую щёку.              Хёнджин знал, что рядом с Минхо он в порядке, ему правильно, ему хорошо, и он сам правильный. Он знал, что любил Минхо — как друга, человека, парня, близкого, — но не думал, что мог быть влюблён в него. Он помнил, как пылал и дрожал от чувств в шестнадцать с половиной и в объятьях одноклассника. Но не представлял, что влюблённость могла быть медленной и мягкой, могла не распалять, а успокаивать. Что влюблённость могла проявляться постепенно, как плёночная фотография. В конце — это всегда снимок любимого человека.              И Минхо всё ещё вёл себя как прежде: не распускал руки, не лез под одежду и не валил на кровать, как — в классических представлениях — должен был. Но у них не совсем академическая романтика — и одна на двоих, одинаковая. Им повезло найти именно друг друга во всём спектре жаждущих сердец. Они здесь и там — все разные и ищущие разного: нежности, поцелуев, секса, исцеления, объятий, тепла, прикосновений.              В конце — это всегда любовь.              Разная.