Возлюби врага своего

Черные воды — не лучшее место для жизни. Средоточие боли и отчаяния, где на каждом шагу смерть и гулкая звенящая тишина. Черные колонны и стены, черный мрамор на полу, на глубине забытого всеми богами озера, где веками помыслы хозяина отравляли мечты о мести. Кровавая расправа и следом за ним чувство не менее болезненного одиночества там, где у смертных находится душа. Не лучшее место, можно даже сказать — одно из самых худших. Особенно для воздушных созданий, искрящихся теплом и лучезарными улыбками. Но замок Черновода рухнул, оказался покинут и забыт своим создателем тогда, когда находиться в нем уже более не имело смысла. Однако нынешняя временная резиденция Хэ Сюаня мало чем отличалась от прошлой. Пусть и не было прежде величественного мрачного дворца, всего лишь чей-то давно заброшенный храм на отшибе, стоявший на обрыве перед морской пучиной. Природа покорялась Непревзойденному, а потому над местностью клубились туманы и тучи застилали солнце, а на воде стоял гибельный штиль. Здешние воды покорились своему новому хозяину, и впредь ни один корабль даже близко не подплывал к берегам, а по суше в столь отдаленную пустынную местность не забредал даже случайный путник. Покой и пустота. Достигшее пика в своем отчаянии одиночество. Черновода все более чем устраивало. Он привык к этому за многие столетия и неохотно что-либо менял в своей жизни. Но любому штилю рано или поздно приходит конец, и над мертвенной гладью воды обязательно пронесется первый робкий порыв ветра, позже превращающий море в одно сплошное беспокойное движение волн. Ему не следовало оставлять его в живых. Он и так испортил демону слишком многое. И в жизни, и после смерти. Как бельмо на глазу, как игла в сердце, что, вонзившись, вызывает тупую боль. И не вырвать, если только полностью не расковырять себе грудную клетку. Хэ Сюань вздохнул, заслоняя глаза ладонью от яркого солнечного света. Привычные к сумраку глаза неприятно резало, нестерпимо хотелось спрятаться в тень. Но его окружала лишь шумная толпа народа. Длинная прямая улица, по обеим сторонам которой ютились друг к другу красочные палатки с едой и сувенирами. Шум, гомон голосов, аппетитные запахи — тут Черноводу пришлось сглотнуть слюну. Жара и солнце в голубом июльском небе. — Хэ-сюн, ты чего застыл?! …и его личная головная боль, что сейчас бежал впереди по улице, восторженно оглядываясь вокруг. Бедняга, он и в самом деле давно не выбирался в люди. А такому, как Ши Цинсюань, это смерти подобно. И охота ведь дни напролет чахнуть подле него, в мрачной и холодной обители, не видеть солнца, не вдыхать свежего воздуха. В грудной клетке, подобно червям, копошилось тяжелое, невысказанное. Сомнения громоздились одно на другом. И на языке вертелось едкое, обидное… — Мне здесь не нравится, — равнодушно обронил он, затолкав все невысказанные слова глубоко в глотку, но, тем не менее, ускорился, поравнявшись с бывшим Повелителем Ветра. — Смотри под ноги. Я не собираюсь тебя снова лечить, если соберешься еще что-нибудь себе сломать. — Не сломаю, не переживай обо мне, — Ши Цинсюань рассмеялся, неловко взмахнув руками. Не привык еще, что у птички снова два крылышка и не приходится одно подбитое волочить за собой. Хэ Сюань не дал врезаться в угол палатки, оттащил за ворот светло-голубого одеяния. Повелитель Ветра — бывший бог, а ныне несносный мальчишка. Улыбчивый и упрямый, светлый до боли в груди… и любящий. Мог бы Черновод плакать, уже давно бы злые отчаянные слезы прочертили дорожки по бледным щекам. Как так получилось? Отчего судьба посмеялась еще громче, буквально толкнув в объятия друг друга после всего, что между ними случилось? Между ними столько всего и одновременно ничего нет. Бесконечные километры боли и отчаяния, и лишь тонкая нить доверия. Ведь что-то же должно оставаться, удерживающее их рядом друг с другом. — Было бы о ком переживать. Грубое «недоносок» осталось внутри. Как и многое другое, мертвым грузом на сердце лежавшее. Они шли бок о бок, как часто бывало в иные лучшие времена. Одеяния Ветра развевались, колыхались тончайшей тканью. И для чего, спрашивается, Черновод извел кучу денег на то, чтобы превратить из грязного вшивого калеки подобие того, кем он был когда-то. Цинсюань удивительно упорно сопротивлялся, что в первую встречу «Никуда я с тобой не пойду! Я… я просто хотел увидеть, мне достаточно…». Что потом, когда Хэ Сюань заставил бывшего бога отмывать слой заскорузлой грязи, покрывавшей некогда нежную кожу. — Не стоит, мне и так нормально! — Предлагаешь мне сидеть и самолично вылущивать насекомых из твоих спутанных волос? Благодарю, у меня и без того дел по горло. Ши Цинсюань, не выдержав, все же стыдливо полез в бочку, где и оттирался около часа. Воспоминания, ненужные, непрошенные, заползали в голову, оставляя склизкие следы. Хэ Сюань до сих пор не мог ответить себе на один вопрос — зачем? Что он пытался добиться, чего и кому хотел доказать, в один из дождливых дней подобрав сидящего у обочины калеку. Для чего привел в свои покои и даже влил в смертное тело толику магических сил. Снова. Для чего залечил руку и ногу, чтобы бывший Повелитель Ветра перестал напоминать собственное изломанное изваяние. Черновод сломал и статую, и бога. Только месть принесла лишь временное удовлетворение. Никто из умерших не воскрес. Никто не вернулся. А вот кто-то важный, раздражающий, наивный, глупый, непоследовательный и черт его знает какой еще исчез. И без цели, без него рядом стало пусто. В холодный дождливый день, смотря сверху вниз в светлые глаза, Хэ Сюань со всей ясностью понимал: где-то он просчитался, чего-то не учел в своем плане. Потому и забрал. Чтобы понять. Самое удивительное, что Ветер почти беспрекословно последовал за ним. И, что еще удивительнее, потом остался. О последующем поцелуе, отдающим соленым ветром с моря, Черновод и вовсе предпочитал не думать. С самого начала, как только безумный план зародился в голове у мерзавца Ши Уду, его жизнь пошла под откос. А сейчас, в посмертии, начала еще быстрее катиться по инерции вниз. Ши Цинсюань вгляделся пристально в потемневшие желтые глаза и фыркнул: — Хэ-сюн, ты ведь сам согласился. Сказал, что тебе надоело безвылазно сидеть на одном месте и хоть иногда можно и выбраться куда-то для разнообразия. — Не было такого. — Ну как не было, если было! Ты сам вот этим ртом мне об этом сказал, — возмущенный Ветер ткнул его куда-то в щеку, ближе к уголку губ. — Не нужно собственные монологи приписывать мне. Подобный бред я никогда озвучить не мог. Если бы захотел прогуляться, выбрал бы море, а не шумное нечто. — Как ты еще не зачах окончательно, — укоризненно покачав головой, Цинсюань отвел взгляд. Вопрос на самом деле риторический. В Черных водах развлечений было еще меньше, а именно там Хэ Сюань и коротал свою вечность. — Даже не знаю, давай-ка подумаем вместе… — ядовитые ноты в голосе заставили вздрогнуть, но демон быстро взял себя в руки. Какой толк в спорах, если потом бывший Повелитель Ветра будет, надувшись, сидеть в стороне и смотреть при этом так, что черт с ними, местью и пониманием. Проще уж сразу развоплотиться. — Почему именно сегодня? — он благоразумно перевел тему. — Что сегодня за праздник? — Да кто его знает, — Цинсюань, дернувшись, вдруг стремительно покраснел. — Просто решил попытать удачи. И надо же, попали сразу на фестиваль. Хэ Сюань, естественно, не поверил ни единому слову. Странная реакция, фальшь в голосе. Стоило присмотреться внимательнее, но пока ничего подозрительного Черновод не увидел. Небольшой городишко, где Цинсюаня не знал никто, и можно было не опасаться стать объектом внимания попрошаек. И не в деньгах дело, а в том, что в столице бывший Повелитель Ветра даже нищим оборванцем умудрился стать знаменитостью и всеобщим любимцем. Поразительное умение. Но даже здесь, просто ступая по запыленной улице, он приковывал к себе взгляды и чужие улыбки. Улыбался в ответ, здоровался, все-то у него в момент могли превратиться из незнакомцев в приятелей. Изголодался по людскому вниманию, несчастный. Хэ Сюань черной хищной тенью шел следом, и горькая улыбка то и дело трогала бледные губы. В самом деле, ну для чего?.. И ведь сопротивлялся даже, когда зашел разговор о возвращении магических сил, которые в тот давний злосчастный день проникли в тело Черновода, заставляя его кровь буквально вскипать. Отказался. Не его. Нечестно. Не нужно. И никакой управы на него не было, и угрозы не работали. Чем угрожать тому, кто потерял все? Разве что уходом. Вот когда страх загорался в чужих глазах. Но толку, если уже вернулся сам. Люди напирали с обеих сторон, и к лоткам оказалось не протолкнуться. Хэ Сюань, не выпуская из вида бывшего Повелителя Ветра, подошел к краю толпы. Вздохнув, оттеснил одного, надавил на другого и через минуту чудесным образом оказался в самом начале очереди. От разноцветных сладостей зарябило в глазах, и рука сама уже потянулась к лотку… — Хэ-сюн, что это ты делаешь? — Цинсюань оказался рядом, вцепился в черный широкий рукав. Первый голодный порыв прошел, и Черновод с досадой увидел себя будто со стороны, дорвавшимся до вкусной еды. Столетия идут, привычки не меняются. Красть бы он не стал в любом случае, несколько золотых листков даже при себе имелось. Спасибо старине Хуа Чену, долгих счастливых лет им с его Высочеством… Но со стороны наверняка смотрелось донельзя странно. — О, цяосу! — звонкий голос проникал до глубины несуществующей души. — Должно быть вкусно. Попробуем? — Я и без тебя собирался, — с раздражением, но аккуратно стряхнув с себя чужую руку, Хэ Сюань мрачно взял порцию. Себе и еще одну для вот этого дурачка. Подумав, добавил к заказу еще одну. А потом еще… От лотка отходили, нагруженные разноцветной сладкой халвой в виде фигурок непонятно кого. Цинсюань кусал прямо на ходу, жмурясь от удовольствия. Пачкался в сладких крошках, слизывая их с губ языком. И у Хэ Сюаня уже начинали дрожать руки совсем по иной причине, не связанной с шумной раздражающей толпой. — Смотри, Хэ-сюн, что у меня есть! — бывший бог с шальным и вороватым видом выудил из горки еды пару кунжутных шариков и довольно рассмеялся, глядя в расширившиеся желтые глаза. — Взял в соседней палатке, пока ты не видел. — Украл? — Нет, купил. Я ведь обещал больше не заниматься подобным. Да и случалось такое всего лишь пару раз, по слишком большой нужде. Черновод довольно хмыкнул. Нищета любого сравняет с грязью, каким бы благородным и возвышенным ты не был раньше. Только вот бывший Повелитель Ветра, ровно как и Се Лянь, умудрялся даже в грязи барахтаться с таким видом, словно возлежит на золотых ступенях храма, не теряя чести и достоинства. Ма чиу тем временем скользнули в тонких пальцах и исчезли в идеально очерченном рту, оставив на губах несколько кунжутных семян. Ши Цинсюань расплылся в довольной улыбке. — Очень вкусно, не хочешь попробовать? Он еще спрашивает… Да будь его воля, демон сожрал бы всю эту улицу с ее палатками и бывшим богом в придачу. Резко дернув Цинсюаня за рукав, Хэ Сюань затолкал того в узкий проем между домов, закрывая собой от людей с улицы, и требовательно произнес: — Давай. Конечно же, он мог сам. Подобное даже не обсуждалось и не подвергалось сомнению. Демон Черных вод сотни лет существовал исключительно на своем упрямстве и жажде мести. Ему не требовался никто и никогда. И все же шарики из сладкого теста куда вкуснее казались, скормленные ему чужими руками. Только и успевай, что глотать, почти не жуя, и смотреть на лакомство, которое Цинсюань осторожно подносил к его губам. И в мимолетной сцене жар ощущался куда сильнее, чем дарили прямые солнечные лучи. Исчезнуть бы отсюда. В покой и прохладу темной воды. Погрузиться на самое дно и забыться беспробудным сном. И ни сном, ни духом более не ведать, что где-то живет на свете беззаботный бывший Повелитель Ветра… — Мы бы могли и на главной улице поесть, — улыбаясь, Цинсюань стоял перед ним, словно всего себя отдавал. И от жертвы этой (а жертвы ли?) становилось тошно и как-то особенно тоскливо. — Не могли. Слишком… в общем, нет. Предпочитаю не заниматься подобными вещами на глазах у людей. Хоть сегодня вокруг непозволительно много влюбленных пар. Ничего не хочешь мне сказать? Воздух плавился от духоты, и стены домов сдавливали, подобно маленьким копиям горных чудищ на горе Тунлу. А иначе как объяснишь волну краски, залившей лицо Цинсюаня. Тот потупился, порываясь что-то сказать, но, видимо, не мог подобрать слов. — Думал, я ничего не замечу? Глупый. Мне с самого начала это показалось странным. Так в итоге куда ты меня привел? Бывший бог то краснел, то бледнел, даже закинул в рот сразу несколько цяосу и, давясь, все же ответил: — Правда никуда… Ничего особенного. Просто… — Цинсюань, — длинные пальцы обхватили точеный подбородок, дернули на себя, заставляя смотреть вверх. — В отличие от меня, лгать ты никогда не умел. Не стоит и пытаться сейчас. Вряд ли ты обманом хотел заманить меня в ловушку… — бывший Повелитель Ветра в ответ возмущенно замахал руками. — Тогда почему не хочешь мне говорить? Повисло неловкое молчание, и Черновод лишь изучал взглядом знакомое до мельчайшей черты лицо. То, которое он когда-то хотел разбить в кровь о мраморные плиты. То, которое сейчас он хотел зацеловать до крови из прокушенных губ. Ничего и одновременно слишком много. Гораздо больше, чем может вместить в себе мертвое сердце одного демона. — Потому что ты сразу уйдешь отсюда. Перенесешь нас заклинанием сжатия и не будешь со мной разговаривать. А я не хочу… — в звонком голосе сквозила обида. — Мне здесь нравится. И находиться именно с тобой нравится еще больше. В этот момент Черновод как никогда понимал генерала Му Цина, чьи глаза по любому поводу закатывались в черепную коробку. Если Цинсюань что-то вбил себе в голову, даже разруби пополам — не достанешь. — Обещаю, — тихий вздох. — И помни, что такими словами я не разбрасываюсь. — Ну, Хэ-сюн… — поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, Ши Цинсюань смущенно заговорил, теребя чужой, расшитый золотой вышивкой по черному шелку рукав. — Ты, может быть, знаешь о празднике, что проходит летом… Есть одна легенда — именно в этот день ее главные герои могут встретиться на сорочьем мосту…Нет, на самом деле, это просто одна глупая история, а я знал, что должны устраивать фестиваль, и подумал… — совсем запутавшись, Цинсюань коснулся лбом плеча Черновода. А тот не знал, то ли смеяться, то ли плакать. Бывший бог Ветра — круглый дурак, но и он сам, Хэ Сюань, чем лучше? Мог бы и вспомнить. Значит, легенда о разделенных в вечности возлюбленных, которым позволено видеться лишь раз в год? Внутри тоскливо сжалось. Лучше бы он и правда не спрашивал. — Легенда о Пастухе и Ткачихе, что полюбили друг друга вопреки небесному порядку. Но обстоятельства оказались сильнее них, и влюбленные были разделены. Им оставалось лишь смотреть друг на друга с неба. И лишь раз в год, в середине лета, на мосту, созданном из птиц, им было позволено коснуться друг друга… Провести рядом ночь до рассвета, пока последние звезды на небосводе не угаснут. И так год за годом, столетие за столетием… Только смотреть и ждать. Их плата за безрассудную любовь. Цинсюань потупился, слыша горечь в чужом голосе. Он ведь и правда не хотел ничего дурного. В пересказе Черновода легенда приобретала мрачные краски, но в то же время была историей о любви и надежде. О том, чего им самим так не хватало. Так почему бы и не прогуляться на фестивале бок о бок, поедая сладости, смотря ввысь на небесных змеев? Вдвоем, как делали это когда-то раньше. Когда еще существовал Мин-сюн. — Глупец, — припечатал Черновод, равнодушно закидывая в себя все оставшееся угощение, но отчего-то не чувствуя вкуса. — Всегда им был, таким и останешься. Неужели думал, что я буду счастлив разделить с тобой подобное. — Хотя бы позволь надеяться на это! — в светлых зеленых глазах горела неприкрытая обида. — Позволяю, надейся. Легче стало? Все-то у него просто, у этого Ши Цинсюаня… Все-то легко. Черновод не раз ломал голову, почему бывший Бог Ветра самолично решил остаться подле него. Отчего самолично лез в объятия, неприкрыто смотрел влюбленным взглядом. Словно бы не вставала у Цинсюаня перед взором окровавленная голова брата в руках у демона. А потом осознал. Все было действительно просто и сложно одновременно. Когда любишь кого-то несколько столетий, не так-то легко отказаться от возлюбленного, даже если тот снимает маски, на поверку оказываясь совсем не тем, за кого себя выдавал. Но лицо и характер остаются теми же, тело на ощупь такое же, только холоднее. И когда, наконец, выпала возможность целовать — Цинсюань и не сопротивлялся. Даром, что Черновод действительно не преступил черту, забрав лишь то, что принадлежало ему по праву. И ничего больше. Так что признать демона Черных вод бывшему Повелителю Ветра действительно оказалось несложно… Гораздо труднее было прекратить звать «Мин-сюн…», глядя в горящие замогильным холодом желтые глаза. Страшная подлянка судьбы — не то время и не то место, не та Вселенная, но тот человек. Черновод горько усмехнулся, легким движением руки стирая выражения обиды с лица бывшего бога. Погладил по щеке — кожа, что бархат, нежная и льнущая к пальцам. Цинсюань замер, недоверчиво смотря, но не удержался и потерся о ладонь, как зверек, просящий ласки. В конце концов, какая разница, что сегодня за день. Романтичные истории о любви все равно не для них, так почему бы не воспользоваться случаем плотнее набить брюхо вкусной фестивальной едой. — Я видел в начале улицы палатку с баоцзы. Поторапливайся, если хочешь, чтобы я тебе хоть что-нибудь оставил. Острый нюх не подводил Хэ Сюаня. От аромата паровых булочек с мясом и овощами вечно голодный желудок мучительно сводило, и рот полнился слюной. Сладости — это, конечно, хорошо, но с сытным прожаренным мясом ничто не сравнится. Цинсюань поравнялся с ним, взглянул укоризненно. — Хэ-сюн, в тебе романтики, как солнца в Черных водах. — Во мне — чего? — Черновод аж застыл, переваривая услышанное. — Ни с кем меня не перепутал? Или лавры Его Высочества наследного принца покоя не дают? — Куда мне до него… И ушел, только широкие рукава одеяния свисали вниз, практически подметая дорожную пыль. Оставляя демона наедине с мрачными сожалениями о том, что он вновь все испортил. Первая мысль — начертить узор заклятия сей же момент, перенести себя в уединенный заброшенный храм. И гори все синим пламенем. Но чем дольше смотрел вслед стройной угловатой фигуре, выделяющейся на фоне остальных людей, тем сильнее внутри копошилось неясное чувство. Было бы что портить. Проигрывая самому себе, Черновод поплелся следом. Он не мог отпустить, не мог даже убить и впасть в беспробудный сон на столетие. Цинсюань тогда бы уже в любом случае умер, одним махом избавив демона от стольких проблем. Если бы у Хэ Сюаня было сердце, сейчас бы оно разрывалось от боли. Бывший Повелитель Ветра, словно почувствовав, обернулся. И не существовало более ни людей, ни гомона толпы, ничего на этой широкой улице. Слабая улыбка сожаления тронула губы Цинсюаня. Он протянул руку, никогда не умел долго злиться, вспыхивал и угасал, словно свеча. Вот и что с ним таким делать? Пусть я младше и тебе по плечо Я твой на свете Самый страшный и губительный шторм На всей планете. Не найдешь ты утешенья в другом. Протянув руку в ответ, Черновод хватанул пальцами воздух. Ему срочно требовалось забрать бывшего бога подальше отсюда, чтобы более не ощущать под пальцами пустоту. Сожаления тугим комом скручивались в груди, пережимали гортань. В нем и правда нет никакой романтики, в нем вообще ничего нет. Но что-то ведь Цинсюань все же нашел.

***

Пока будет ветер, будут и воздушные змеи. Они сидели на холме поодаль от скопления людей, и ярко-красный дракон реял над ними в небесной вышине. Бывший Повелитель Ветра, словно ребенок, радостно держал в руках игрушку, то отпуская, то притягивая к себе за леер, регулируя высоту и полет. Излюбленного веера не было в руках, Цинсюань отказался принимать артефакт обратно на постоянное хранение. И теперь воздушный змей, как дань прошлому, послушно плыл в потоках воздуха, парил все выше и выше, пока рука хозяина плавно не возвращала его на место. Черновод, завороженный, не отрывал глаз от яркого пятна в выцветшем голубом небе. Он едва не призвал непогоду, когда испорченное настроение достигло пика. И лишь пара десятков баоцзы вернули ему мирное расположение духа. И вовсе не прикосновения чужих пальцев, кольцом обхвативших его запястье и гладящих успокаивающе. Порывы Ветра, то и дело налетавшие с разных сторон, растрепали волосы Цинсюаня. Темно-каштановые, блестящие и мягкие, собранные в неаккуратный хвост, из которого выбивались прядки. Одна из них немилосердно задевала Хэ Сюаня по лицу, щекотала невесомо. Ши Цинсюань весь соткан из ласкового летнего ветра. С веером в руках, способный призывать смерчи и бушующие ураганы. Но чаще всего он — это нежность, смех и улыбки. Дна Черных вод не достигают солнечные лучи, в мир холода и теней не проникает тепло. И оттого демон столь болезненно-упорно тянулся к своему личному солнцу, к ласковому ветерку, вызывающему в его сознании самый настоящий шторм. — Хэ-сюн, тебе нравятся воздушные змеи? — Детская забава. Скучная, к тому же. Красный дракон шевелил своими бумажными конечностями в воздухе, будто лапами перебирал. — А мне так не кажется. С леером в руках ты можешь почувствовать ветер, управлять им… — захлебываясь от восторга, Цинсюань продолжал удерживать змея в вышине. Ты и так мог бы управлять стихией, своей излюбленной, льнущей к пальцам. Только отказываешь упрямо. — Почему?.. — невысказанная часть вопроса растворилась в тишине. — Ты противишься моему предложению? Фраза, сказанная севшим голосом, и уставший взгляд в ответ. Они оба устали от горя. Один прятал боль за равнодушием, второй — за улыбками, впрочем, искренними. Им бы забыть и прожитые столетия, и друг друга. Встретиться в ином мире, будучи людьми без памяти о трагичном прошлом. Судьба не дала им даже этого. Поэтому все, что остается — неловко соприкасаться плечами, стараясь отдать друг другу больше возможного. Попытаться простить и поверить по-настоящему. — Возьми, Хэ-сюн. Ну же, не упорствуй, — Цинсюань упрямо мотнул головой, но дождался, пока руки Черновода легли поверх его собственных. Красный дракон в небе дрогнул, однако выровнял свой плавный полет к редким высоким облакам. — Ты спрашиваешь меня «почему?». А я раз за разом не могу тебе ответить. Все дело в том, что ты уже мне дал слишком многое. Молчи, не перебивай. Ты отнял у меня все, лишил всего, чем наградили звезды. По ошибке, чудовищной рукотворной ошибке, забравшей жизнь у тебя. Так что это было… честно. Молчи, я сказал! Звонкий голос дрогнул, и непролитые слезы заявили свои права над бывшим Повелителем Ветра. — Не хочу снова ворошить прошлое, достаточно того, что оно и так постоянно у меня в голове, как тупой гвоздь. Ты бросил меня в мире людей и исчез. И с тех пор я потерял не брата, не положение на небесах, не себя. Я потерял вообще все, потому что ты, Хэ-сюн, был такой важной частью моей жизни. Только никогда этого не замечал. И тебе не кажется… Что если хочешь все вернуть на круги своя, то надо делать это постепенно… Я ведь могу и не выдержать. Цинсюань улыбался лучезарно, а слезы так и текли, туманя светлый взгляд. Тому, кто отказался от всего, достиг самого дна, спасительный глоток свежего воздуха резал легкие. Черновод потрясенно молчал. Изломал он, искалечил. И ради чего? Какое удовлетворение ему принесла эта месть? Всхлипнув, Цинсюань утер слезы рукавом, шмыгнул носом. — Не спрашивай меня больше об этом, Хэ-сюн. Довольно и того, что ты сейчас рядом со мной. Небо все же заволокли низкие тяжелые тучи. Природа отзывалась на настроения Непревзойденного, и особенно горькая печаль проливалась с небес холодным дождем. — Вот ведь горе… — Хэ Сюань, не выдержав, привлек Цинсюаня к себе, обхватил острые плечи. Гладил по голове, запуская пальцы в шелк волос, и не мог надышаться чужим пряным запахом. «Горе… мое» так и осталось невысказанным. В самом деле, и горе, и радость, и печаль, и тоска — все поместилось в одном бывшем Повелителе Ветра, что сейчас так доверчиво и нежно льнул к нему. — Пойдем домой.

***

Дом — это то место, где тебя ждут. Там, где ты один, ты никогда не будешь в полной мере «дома». Так любил говорить Хуа Чен еще до встречи со своим возлюбленным Наследным принцем. И сейчас Черновод в полной мере понимал слова демона, ступая по каменным плитам своей временной обители. Роскошь — это не про него. Золота и драгоценных камней можно в достатке добыть и с затонувших кораблей, если захотеть. Но и в Черных водах, и сейчас, в заброшенном храме, Хэ Сюань предпочитал запустение и простор. Перед обрывом, где приютилось здание, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя водная гладь, мертвенно тихая и спокойная. В высоком небе клубились тучи, обещавшие грозу и проливной дождь. И этого Черноводу хватало с избытком. Тем более позади спешно шагал тот, кто занимал все помыслы, кого единственного хотелось держать в руках. Не золотые слитки и каменья, а стройную талию Бывшего повелителя Ветра, что ценнее любых сокровищ мира. — И ушел! Ты мог хотя бы предупредить, а не перебрасывать нас заклинаем молча! — Уж прости великодушно, но ты был занят. — И чем же?! — Плакал, — коротко хмыкнул Черновод, ускорив шаг. Сзади, судя по звукам, на миг замерли, а потом полный гнева вздох нарушил тишину пустынного зала. — И у тебя еще хватает наглости так прямо заявлять об этом, — Цинсюань, полный праведного возмущения бесновался позади него. Будь у бывшего бога в руках веер, непременно бы стукнул Черновода по макушке. — И по чьей же вине это произошло, позволь уточнить? — По моей, — не желая спорить, демон тут же признал свою ошибку. — Вот именно, Хэ-сюн, по твоей! Ты расстроил меня. Как извиняться будешь? — Ах, извиняться. В потемневшем небе грянул первый раскат грома. В воздухе пахло терпкой свежестью и проникающим в самые легкие соленым запахом моря. Несравнимый ни с чем, особенный воздух перед бурей, когда природа замирает, прежде чем явить свою ярость. Цинсюань с размаху врезался в чужую грудь. Обернувшись, Черновод стоял, сверху вниз холодно глядя на бывшего Повелителя Ветра. И не сильно они отличались комплекцией, но Цинсюань по сравнению с демоном казался обманчиво хрупким. Хоть и мог взвалить на спину и понести, как когда-то в прошлой жизни случилось в Призрачном городе… — И что же господин хочет от меня? — под маской равнодушия бушевали эмоции. Резонанс с миром вокруг, блестящие от недавних слез глаза, растрепанный и рассерженный бывший Бог — все мешалось в сознании демона. И лучше бы Цинсюаню его не дразнить. Кто ведает, чем все обернется. Но тот, словно в насмешку, то ли не понимая, то ли наоборот, отлично осознавая ситуацию, уперся ему пальцем в грудную клетку. — Извинений, Хэ-сюн. Только, — Цинсюань запнулся, на миг виновато потупившись, — одного будет вполне достаточно. Вспышка молнии прочертила яркую полосу, разрезая тучи. Самодовольная усмешка тронула губы Черновода. Если кто и мог вызвать у него эмоции, так лишь этот несносный Ветер. Кружил голову, раздирал внутренности своими тонкими пальцами, сам не ведал, что творил. Дарил столько тепла, с которым демону совладать не в силах — оно выжигало его дотла, оставляя после себя ворох сожалений, всепоглощающую боль и самую толику любви. Он поддел чужой подбородок длинным заостренным ногтем, надавливая на нежную кожу. Цинсюань и дышать перестал, только глаза ярко блестели в полумраке, да губы приоткрылись, замерев на полу вдохе. Запечатлеть на них поцелуй не составило труда. — Такое извинение тебя устроит? — прошептав, демон ткнулся носом в щеку бывшего Бога, с наслаждением вдохнув знакомый аромат. Сглотнул слюну. Живот снова подвело. Он был голоден, да только ни мясо, ни все сладости мира не смогли бы сейчас утолить этот голод. Причина стояла перед ним и наигранно дулась, делая вид, что происходящее совсем не по душе. — Я бы сказал, что да… Но одного извинения все же мало, Хэ-сюн. — Лжец, — коротко улыбнулся Хэ Сюань. — Даже не можешь определиться, чего хочешь. Хотя, казалось бы, что может быть проще. — Тогда помоги мне определиться. Ведь в этом ты не захочешь мне отказывать? Теплые руки обвили его шею, и демон кожей чувствовал чужую печальную улыбку. Бывший Повелитель Ветра не маленький и не хрупкий, но нести его на руках — особый вид удовольствия. Демон уносил свое сокровище все дальше, минуя залы, чтобы ни один случайный путник, коих даже не бывало в этих краях, не смог их сейчас потревожить. Этот день принес им слишком много боли, сковырнул старые раны, и теперь под содранной коркой кровили израненные души. У демонов испокон веков нет и не было души. Но даже обнимая Цинсюаня, Черновод ощущал, как в грудной клетке болезненно саднит. Но ты мальчишка совершенно другой, И рвать не станешь Своей нежной, покрасневшей рукой В объятия манишь. Я растаю и иголки сожму И не завяну. Я отдам любовь тебе одному. Цинсюань, он ведь такой живой. Такой нежный и теплый. Всегда отдавал свое тепло другим, грел вечно холодные руки «своего Мин-сюна». И даже теперь, стоило выпасть ли первому снегу или сковать ручьи в лесу льдом, он никогда не переставал быть самим собой. Храм, хоть и заботливо отреставрированный рукой демона, зимой нещадно продувался, жара от огня не хватало. Но бывший Повелитель ветров, вздрагивая, все равно упрямо жался к нему. Дарил крохи тепла холодному до ледяного телу. Чем Хэ Сюань мог отплатить ему? Что он вообще мог дать в ответ? Кроме как принимать Цинсюаня всего без остатка, без возможности насытиться, как поступал с едой. В уплату долга, что не уплатить и через несколько столетий. А отдать хоть что-нибудь, хоть самую малость хотелось. Да только не было у Черновода ничего. Только и оставалось, что уложить на циновку, как ему казалось, заботливо. Да подарить бывшему Богу свои «извинения», целуя тонкую кожу, на которой моментально расцветали бордовые отметины. Хэ Сюань никогда не умел сдерживаться. И тело перед собой забирал с жадностью, без остатка. Ханьфу сползло с плеч, оголяя светлые участки кожи, не тронутой солнцем. Без слоя грязи, не испачканный в дорожной пыли, Цинсюань выглядел так, словно вот-вот должен вознестись и уже окружен божественным сиянием. Ничего в нем не выдавало недавнего жалкого калеку, лишь в глазах отражались прожитые горести. — Хэ-сюн, не снимай, пожалуйста, — переплетя их пальцы, Цинсюань поднес руку демона к губам. — Сыро и холодно, не смогу расслабиться. Лучше прижмись сильнее. «Будто бы я хоть раз смог тебя согреть». Но Черновод покорился, плотнее запахивая чужой ворот, лишь напоследок оставив болезненный засос под ключицей. — Не буду, — он и сам не узнал своего охрипшего голоса. — Иди сюда, глупый. Он нащупал сбоку от них одеяло и укрыл, оставляя их в теплом темном коконе. В котором уже можно было расслабиться, трогать беззастенчиво. Целовать за ухом, прикусывать нежное место под волосами и упиваться чужим участившимся дыханием. Мин-И не мог позволить себе быть разговорчивым. Хэ Сюань разговаривать вообще не любил. Дождь разъяренной стихией обрушивался с небес, с силой ударяясь о землю, разбивая свои капли на тысячи им подобных. В его руках выгибался сломанный Повелитель Ветра, сломанный им самим, уничтоженный, но нашедший в себе силы жить дальше. — Сам ты глупый, — в темноте не видно, но по голосу слышно, что Ши Цинсюань улыбался. — Знаешь, я ведь целый день этого хотел. И ждал. Смотрел, пока ты поглощаешь баоцзы, и думал, а если бы я оказался на их месте. — Ты бы сейчас переваривался в моем желудке. Низ живота подвело. И звонкий смех, последовавший за столь бесстыдным признанием, лишь усугубил ситуацию. — О чем ты вообще думаешь в такой момент, скажи на милость? — О тебе, — Цинсюань усмехнулся, коротко целуя его. — Я всегда думаю о тебе, с тех пор, как очнулся простым смертным. — Но далеко не всегда о том, что я тебя поглощаю без остатка, не так ли? — Чаще, чем ты думаешь. Неловкий смех. И бывший Повелитель Ветра смущенно уткнулся ему в плечо, дыша часто и как-то загнанно. Словно воздуха не хватало. Словно он и дышать не хотел, да только не мог иначе. Боль и сожаления крепко сплелись с вожделением, порождая то, что Цинсюань легкомысленно называл любовью и чему Черновод так и не сумел подобрать определение. Лучше бы Черные воды сейчас сомкнулись над ним. А не одеяло, укрывавшее их от стихии и от всего мира. Так было бы проще и понятнее. Не было бы так сложно. — Почти каждый раз, как смотрю на тебя. И так было уже очень давно, Хэ-сюн, — Цинсюань рассмеялся. — Ты наверняка думаешь, что я немного странный. Ненормальный. Демон сейчас проклинал себя и воздавал почести просторным одеяниям. Собственный член, что немилосердно терся о чужие бедра, напрягся, болезненно прижимаясь к животу. Цинсюаня хотелось сожрать. Взять прямо сейчас, на тонкой, пахнущей соломой циновке, входя в теплое податливое тело. И бывший бог словно чувствовал, а может и просто хотел того же, но совершенно не сопротивлялся. Целовал между фразами, цеплялся за его плечи, путался в длинных обсидиановых волосах. И с каждой минутой под одеялом становилось все жарче. Словно Черновод переставал быть демоном, на мгновения возвращая утраченное, человеческое. После свершения мести ему бы следовало развоплотиться. Так какого черта он до сих пор здесь? Цинсюань, не церемонясь — о, как он стеснялся в первый раз — просунул ладонь под складки ханьфу, оглаживая костлявые ребра. Хэ Сюань сам был худым и угловатым, словно костяных драконов лепил по своему подобию. Но судя по тому, как участилось чужое дыхание, бывшему богу нравилось. Гладить холодную кожу, очерчивать пальцами выступающие кости, опускаться ниже, под широкий пояс просторных штанов. И перехватить бы чужую руку, да только желания нет. И уже Черновод, кусая губы, резко, судорожно толкался в чужую ладонь. Изящные пальцы, что раньше сжимали могущественный артефакт, сейчас касались его члена, и от осознания вело, заставляя в сознании вспыхивать злым, багряным, мстительным. Теперь Цинсюань не принадлежал небесам, лишь ему одному. Да только Бывший Повелитель Ветра и сам не против такого расклада. Бывший, бывший бог, бывший Ветер… Под закрытыми веками вспыхивали алые всполохи, расходились круги. Злое возбуждение накатывало волнами, и Хэ Сюань метался под чужими ласками, одинаково желая и отстраниться, и кончить, пачкая семенем излюбленные пальцы. — Хэ-сюн, ты такой замечательный… — Цинсюань бессвязно шептал, задевая языком ушную раковину, посылая по телу Черновода волны дрожи, — такой замечательный и красивый. Я так тебя… Черновод не дает договорить. Собственный язык, что с таким усердием толкался в чужой рот, затыкая, ощущался обособленно. В конце концов, разве они не созданы друг для друга? Разве судьба не столкнула их лбами, заставляя расшибиться в кровь, и теперь, потерянных, искать выход из столь сложной ситуации? Хэ Сюань думал, что нашел. Хэ Сюань, терзающий губы Цинсюаня, и сжимающий до боли чужое запястье, уже ни в чем не уверен. — Повернись. Так будет удобнее. Собственный сорванный шепот никак не мог принадлежать ему. И звуки, что вырывались из глотки, принадлежали другому. Цинсюань послушно подвинулся, извернулся, прижимаясь ягодицами к его бедрам. Собственный член уже давно стоял колом, и на черном шелке расползлось мокрое постыдное пятно. Они уже делали это совсем недавно. И тогда Хэ Сюань, не сдержавшись, глухо кричал, сжимая острыми зубами кожу на чужой шее. И в этом крике не было ничего, кроме отчаяния, что выплескивалась таким странным образом. Возлюби врага своего, как самого себя. Был ли Ши Цинсюань его врагом? Определенно. Имело ли это значение? Нет. — Повернись и постарайся расслабиться. Вот так, хорошо… Дьявол, мы ведь в прошлый раз оставляли его здесь… Ах ты ж… Пальцы, уколовшись о вылезшую из ткани солому, дернулись от боли. Но, тем не менее, Черновод нащупали флакон с остатками масла. Он бы все сделал и без него. Но нетерпимость к чужой боли удивляла и самого демона. Цинсюань, замерев, прижался к нему тесно-тесно. Так, что испачканными в масле оказались и ханьфу, и кончики длинных каштановых волос. — Уж прости, но мне нужно хоть немного тебя раздеть. — Если ты хотя бы немного согреешь меня, то так и быть. — У тебя ведь кожа мокрая от пота, и ты еще смеешь что-то говорить про холод? — фыркнув на ухо, Черновод избавил Цинсюаня от лишних тряпок. Если каждый раз так разбрасываться дорогим шелком… Но ощущение нежной кожи под помертвевшей рукой начисто вымело из головы все лишние мысли. — Хэ-сюн, вот сейчас лучше помолчи, — застонав, Цинсюань сам насадился на мокрые от масла пальцы. Влажно хлюпнуло, и рука Черновода чувствовала лишь жаркую тесноту. Этот голод невозможно утолить ничем. И если продолжать жить лишь ради этих моментов удовлетворения — что ж, он согласен. — В следующий раз, когда ты решишь побыть слишком разговорчивым, отвечу тебе так же. Он обхватил бывшего Повелителя Ветра поперек талии, крепко прижимая к себе. Пальцы в чужой заднице двигались, проникая глубоко, смазывая и растягивая. Чужая пульсация дрожью отдавалась в его собственном теле. Они сталкивались локтями и ногами, путались конечностями, дышали сорвано. Они запутались друг в друге прочно и навсегда. И когда пальцы заменил изнывающий от нетерпения член, Хэ Сюань едва не кончил в тот же момент. Потому что хриплый и сладкий стон Цинсюаня был лучшей музыкой для его ушей. И каждое движение, каждый вздох эхом отзывались в нем, получая отклик. Он так сильно ненавидел… И так сильно стискивал в объятиях, закинув ногу на чужую талию и жестко вбиваясь в тело под ним. О, как он ненавидел и одновременно любил. Но, даже кончая, он не смог позволить словам сорваться с языка. И когда теплое семя испачкало его собственную руку, он не сказал ничего. Лишь брезгливо вытер о чужое бедро и затем, воровато, поднес свои пальцы ко рту и с чувством облизал. Бесконечный сосущий голод ненадолго был удовлетворен. Цинсюань, едва отдышавшись, прижал его руку к губам, целуя тыльную сторону ладони. — Хэ Сюн, извинения приняты, — плечи едва содрогнулись от сдерживаемого смеха. Хэ Сюань мог поклясться, что сейчас лицо Ши Цинсюаня, мокрое от слез. Вряд ли от счастья, хотя, зная его, Черновод бы не смог сказать наверняка.

***

Хэ Сюань не любил использовать свою силу без особой надобности. Но, порой, обстоятельства вынуждали действовать в разрез со своими желаниями. Стихия пролилась с неба яростным дождем, и теперь в воздухе витал запах сырости и озона. Сытый во всех отношениях Черновод, тем не менее, не мог назвать себя счастливым. Цинсюань спал, подложив под голову твердую подушку, доверчиво прижимался к нему во сне. И лишь от одного взгляда на это красивое, мирное в своем сне лицо, Хэ Сюаня передергивало. Он встал, бесшумно и аккуратно, завязывая пояс ханьфу. Черные воды манили его, хотелось забыться глубоким беспробудным сном, но… Нельзя? Кто тогда позаботится об этом глупом, зависимым от каждого его слова. Выбравшим свою судьбу, столь тесно связанную с судьбой Хэ Сюаня. Лишь немного простейшей магии, и в длинных изящных пальцах материализовался цветок. Нежные розовые лепестки и сладковатая сердцевина. Положив его на циновку рядом со спящим Цинсюанем, Черновод замер, любуясь. Аромат цветка происходит от горечи и холода. Души переносят страдания и выходят из них сильнее, с величественной красотой полного расцвета добродетелей и моральной целостности — так же, как цветок абрикоса, преодолевает суровую погоду. Чужая улыбка на губах, во сне, воспринималась, как насмешка. Хэ Сюань не знал, что ему следует делать, лишь позволял своим мыслям найти выход в реальности. Огладив нежные розовые лепестки, он, помедлив, коснулся рукой чужих волос. Мягкость и нежность. До боли прикусив губу, он вышел из храма. В который раз ему следовало все обдумать. И Черноводу было невдомек, что не он один не спал. Устремив взгляд ярких зеленых глаз на нежный цветок абрикосового дерева, сейчас не спал и бывший Повелитель Ветра, возлюбленный Черновода. И счастливая улыбка тронула губы Ши Цинсюаня… Его личного бога.