ПЕРВЫЙ НАВСЕГДА

Баки просыпается от того, что кто-то целует его в губы. И этот кто-то явно мужчина. Баки любит целоваться. И даже готов признать, что существует вполне определенный тип мужчин, с кем он бы с удовольствием это попробовал. Но не так, не без его согласия и разрешения. Баки хорош собой, знает себе цену и с тринадцати лет занимается атлетикой и боксом. Он расслабляется, отвечает на поцелуй, стонет в рот незнакомцу, страстно сосет его язык, вызывая ответное рычание, а потом впивается в него зубами и прицельно бьет в солнечное сплетение со всей силой, какую только может вложить в удар при таком коротком замахе. Вот только тело мужчины как будто из стали. И даже кровь, хлынувшая в рот Баки, кажется, причиняет больше дискомфорта ему самому, чем человеку, которого он укусил. Его рывком переворачивают вниз лицом. Он борется, но обе руки болезненно заламывают ему за спину и в следующий миг коротко и однозначно щелкают наручники. Чужая ладонь умело зажимает ему рот. Незнакомец наваливается на спину, дышит сзади в шею, и Баки чувствует, как сквозь странную очень жесткую одежду между его ягодиц вжимается мощный возбужденный член. Баки гневно рычит, ерзая и лягаясь, но безуспешно. — Какой ты сладкий, — жарко шепчет ему в затылок голос Стива и это, наверно, самое дикое во всем, что происходит. — Баки, сладкий мой, мой любимый. Я сумел, я нашел тебя. Не бойся, не бойся ничего со мной, милый. Я люблю тебя больше жизни. Я в бараний рог согнул пространство и время, чтоб добраться к тебе. Я люблю тебя, Баки. Так люблю тебя! Теперь все будет хорошо, я буду у тебя первым. Самым первым. Я войду в тебя первым. Баки гневно мотает головой, дергается, пытаясь сбросить с себя более крупного мужчину, но добивается только того, что тот убирает руку от его рта и за волосы вздергивает голову Баки назад, чтобы сбоку посмотреть на его лицо. Узнавание оглушительно. Это действительно Стив. Он старше, у него морщины у рта и в уголках глаз. Черты лица жесткие, властные, волосы будто сияют даже при слабом ночном свете, а взгляд как у хищной птицы. Уже схватившей добычу. Самую желанную, самую ценную. Добычу мечты. — Кто ты такой? — все же спрашивает Баки, краем сознания еще надеясь на то, что мог обознаться. Хотя он не мог. -Не ври, что не узнал меня, — упрекает его незнакомый Стив в ответ. — Мы столько раз это проходили. Ты всегда узнаешь меня. Звучит жутко. И за всем этим ощущается какая-то страшная невозможная неправильность. Потому что не то, чтобы Баки никогда не фантазировал о том, как это могло бы быть со Стивом, или не видел в смутных и путаных снах, как Стив прижимает его к кровати и нависает сверху, глядя пристально и с желанием в глазах, но... Баки всегда знал, что его Стив никогда не стал бы брать его силой. — Стив, что с тобой стало? — с горьким ужасом выдыхает Баки. — Я чуть не потерял тебя, — в голосе чужого взрослого Стива столько боли, почти отчаяния, что, когда он после снова целует Баки с жадной страстью и горечью, Баки просто теряется. Теряется настолько, что умудряется как-то пропустить тот момент, когда странная черная чешуя на груди и животе Стива расходится в стороны, открывая горячую кожу. Расходится до самого паха, и Баки сквозь трусы ощущает тяжелый массивный член, прижавшийся к его заднице. — Я буду ласков, — воркует Стив и волнующе кусает Баки за ухо. — Не напрягайся, доверься мне. Тебе все понравится. Только не зажимайся. Стив приподнимается, его мозолистые и незнакомо крупные пальцы мнут Баки ягодицы, разводят их в стороны, и Баки понимает, что Стив смотрит на него там. Баки глухо рычит и рывком старается перевернуться, но только получает что-то сродни оплеухи по затылку. На мгновение мир белеет, в ушах звенит, и он на несколько минут обмякает, полностью утратив контроль над телом и происходящим. Чем и пользуется чужой Стив: одной рукой он прижимает Баки между лопаток, коленом придавливает его левую ногу, а свободной рукой буквально разрывает на нем трусы и с каким-то очарованным полувыдохом-полустоном хлещет его ладонью по заднице. Ощущается дико и, как на зло, почти что приятно. Но потом Стив, судя по звуку, рвет зубами какую-то обертку или упаковку и выдавливает что-то вроде вязкого масла ему на расщелину между ягодиц. — Не надо, — тихо произносит Баки в подушку, прекрасно понимая, что будет дальше. — Не бойся, Баки, тебе понравится, я обещаю. Я позабочусь о тебе лучше всех. — Стив! — без особой надежды молит в подушку Баки, когда крупные пальцы вжимаются в масло, уверенно находят анус и с жадностью трут его, подцепляя края подушечками и с нажимом обводя по кругу. — Пожалуйста, Стив. Я не хочу так. — Неправда, — мягко упрекает его Стив. — Ты меня любишь. — Пальцы надавливают сильнее, и как Баки не старается сжиматься и не пустить их в себя, один уверенно продавливает себе дорогу ему внутрь. — Ты меня хочешь. Баки глухо скулит, потому что это не настолько больно, чтобы кричать. Неприятно, унизительно, стыдно, но не то чтобы прямо больно. Куда сильнее режут слова Стива. О том, что Баки его любит, его хочет. Они жгутся внутри и ранят, как битое стекло. Заставляя признать себя правдой. Баки мерзко, но от движений руки Стива, от того, как твердый палец толкается, размазывая масло по внутренним стенкам, его собственный член неоправданно начинает проявлять интерес. Стив над ним урчит будто зверь. Будто медведь или лев, торжествующий над заваленным оленем. Это страшно, но у Баки мурашки по спине бегут от того, как реагирует на прямую угрозу его тело. Это подло и стыдно. И так невыразимо подло со стороны Стива. Потому что Баки его действительно любит. — Остановись, пожалуйста, — тихо просит он. — Мы можем это сделать, просто, пожалуйста, можно не так? Я люблю тебя, но ты меня пугаешь сейчас. Стив глухо и ласково смеется, наклоняется и целует его в плечо. — Конечно, любишь, Бак. Конечно, ты меня любишь. Но еще постоянно врешь мне, поэтому иначе не будет. Палец внутри проворачивается как-то особенно хитро, на миг обжигая острым неправильным удовольствием, а потом исчезает. Стив меняет позу, зажимая ноги Баки своими, и практически ложится на него сверху. Он тяжелый, как слон, и остро пахнет зверем, но у Баки дыхание перехватывает не от этого. Член Стива так уверенно прокладывает себе путь прямо к своей цели, что вера в то, что усилий мышц Баки хватит, чтобы остановить его, бесследно исчезает. Это Стив, если уж ему взбрело что-то в голову, он это сделает. Особенно такой — незнакомо здоровый и безжалостный. — Пожалуйста, Баки, — шепчет он при этом и трется носом о затылок Баки. — Как же я скучал по твоим кудряшкам, по твоему запаху, по тебе. Баки мотает головой и кусает губы, но здравый смысл подсказывает, что, если он не перестанет сопротивляться вторжению, Стив просто порвет его своим напором. С гневным всхлипом Баки перестает бороться. И тут же все равно непроизвольно сжимается от страха, когда тупая головка начинает продавливаться в него. — Расслабься, расслабься, милый, любимый мой, мой хороший, мой самый лучший, — шепчет ему в затылок Стив и целует шею и плечи. — Клянусь, ты будешь только моим, я никому не позволю тебя обидеть. Клянусь, Баки, я буду защищать тебя от всех. Кто бы ни пожелал встать между нами, я не отдам тебя больше никому. Я буду защищать тебя всегда, любимый мой, мой хороший. Баки вскрикивает, когда Стив врывается в него. Это уже действительно больно. Совершенно иначе, чем палец. Его распирает, и давит, и будто режет. Быстро глотая воздух, Баки непроизвольно пытается ерзать, извиваться, сбросить с себя Стива, вытолкнуть его изнутри. Руки ноют и нечем дышать, и в заднице режет и болит. — Тшшш, сладкий, сейчас ты привыкнешь, обещаю, все будет хорошо. Тебе обязательно понравится, я же так люблю тебя, так люблю тебя, Баки, — убеждает его Стив, начиная мелко, но быстро и настойчиво толкаться. — Пожалуйста, не надо, мне больно, — просит Баки, но в ответ Стив кусает его между шеей и плечом, и короткая вспышка удовольствия смешивается с удушающей и тянущей мукой в его теле. — Стив, Стив, пожалуйста. Стив не отвечает, но рывки его бедер лишь становятся сильнее, размашистее и все стремительнее. Баки кажется, что в нем пропахивают траншею. Тупой и раскаленной киркой. С шипами. И крохотные вспышки наслаждения, то и дело мешающиеся с творимым над ним, совершенно не доставляют радости. Стив кончает, осыпает поцелуями его взмокшую спину и вынимает свой адский член из растраханной подтекающей дырки. Но Баки напрасно думает, что это финал. Стив просто поворачивает его на бок, зажимает ему левую ногу и вставляет уже под другим углом. И это настолько больно, что Баки напрочь забывает о затекших немеющих руках, в первый миг после смены позы едва не добивших его вспышкой коротких спазмов. Баки не кричит только потому, что страх позора, страх быть обнаруженным вот так, под мужчиной, с членом, неистово долбящим ему задницу, сильнее и ужаснее любой боли. Только слезы сами собой против его желания бегут у него из глаз. И сознание по-прежнему отказывается принять то, что насилующий его мужчина — это Стив. — Не плачь, мой любимый, — воркует над ним Стив, — в первый раз всегда больно. Первый раз особенный, драгоценный, он сакральный. Ты отдал его мне. Ты теперь навсегда мой. Никто уже не сможет никогда осквернить тебя. Я был у тебя первым, любимый. Этого уже ничто не изменит. Сколько бы мужчин не трахали тебя после этого, никто не изменит того, что твоим первым всегда буду я. И ты всегда будешь мой. Стив выпрямляется, садясь на коленях, забрасывает ногу Баки себе на плечо и продолжает насиловать его так. Баки горько смотреть в его дикие, переполненные похотью глаза, и он опускает взгляд на открывшуюся в вырезе грудь Стива, на черный символ, похожий на какую-то стилизованную каракатицу, раскинувшую щупальцы по его невероятным неправдоподобно рельефным мышцам. Баки хочет убедить себя, что все это какой-то кошмар. И рука Стива, крепко обхватившая его мягкий член, не добавляет ощущения реальности. Стив трогает умело, Стив ласкает его так, будто лучше самого Баки знает, как выжать, выдавить, вытянуть из его тела наслаждение. Но боль, унижение и страх... и обида слишком сильны, и Баки просто не может кончить, когда его используют словно вещь. Сколько бы слов любви ему при этом не говорили, что бы ему не обещали. Стив кончает в него еще несколько раз, но даже пугающее количество спермы, добавившееся к смазке, не способно защитить измученные, по ощущениям буквально ободранные бесконечным грубым трением стенки. Когда Стив наконец освобождает его, Баки кажется, что его задница больше никогда не сомкнется как надо. Она болит от малейшего движения, болит даже просто от того, что он дышит. — Я люблю тебя, Баки, — снова говорит чужой Стив, нежно целует его плечи и снимает наручники. Баки хрипит от боли, испуганно прижимая руки к груди. Сворачивается нелепым комком, сам понимая, насколько бессмысленна его поза в плане какой-то самозащиты. Но он ощущает себя таким грязным, использованным, поруганным, мерзким, что ему все равно. Огромный Стив с каракатицей на груди по-прежнему сидит рядом с ним на кровати, и Баки кожей чувствует его взгляд. Гордость, и обожание, и то дикое собственническое чувство, который этот Стив считает любовью. — Ты был так прекрасен, мое сокровище, — ласково произносит он и гладит Баки по бедру, от чего тот в ужасе замирает. Стив встает, уходит куда-то, но недалеко. Греет чайник на газу, а после возвращается с миской теплой воды и полотенцем. Прикосновение между бедер заставляет Баки панически рванутся в сторону, попытаться отползти к изголовью. От страха он пинает своего насильника пяткой куда-то в плечо, но тот даже не расплескивает воду от удара, только снова начинает ушушукивать и успокаивать Баки. — Ты такой красивый и сильный, такой храбрый и восхитительный, — шепчет Стив, за ногу притягивая его к себе. — Ты держался просто прекрасно. Подарил мне свою жемчужину, свою вишенку, милый мой, мой хороший. Не грусти и не бойся меня. Я просто оботру тебя, чтобы тебе не вставать. Ты заслужил отдых. Ты заслужил мою заботу теперь. Заслужил мою ласку. Баки, мой красивый, мой верный. От начала и до конца навсегда мой. У Баки нет выбора, он позволяет Стиву вымыть свою пульсирующую от почти не утихающей боли задницу. Позволяет целовать себе бедра и колени. С холодной отрешенностью Баки думает, что стоит спрятать в изголовье нож, и еще два у боковин кровати. Он больше никогда не позволит сделать с собой подобное. — Уходи, — глухо говорит он. — Ты уже получил свое. Просто уйди. — Мой милый, — Стив улыбается и берет его за подбородок, — ты ошибаешься. Я только пометил то, что принадлежит мне. Я уйду, но будь уверен: всей нашей с тобой долгой — очень-очень долгой жизни не хватит для того, чтобы я тобой насытился. Ведь ты и есть моя жизнь. Баки лишь недоверчиво хмыкает и закрывает глаза. Он не верит ни единому слову. — Не бойся, я уже совсем скоро уйду. Я не могу находится в своем прошлом слишком долго, — губы Стива касаются его виска, пальцы нежно перебирают волосы Баки. — Но, когда я вернусь в свое время, оно изменится, и ты вернешься ко мне. Потому что никто и никогда не будет любить тебя больше, чем я. Никто и никогда не решится сломать мир ради тебя, милый. Баки колотит озноб, когда Стив целует и обнимает его, но потом тот выпрямляется и застегивает свою черную форму из металлической чешуи. Он стоит между Баки и окном, как черная тень, как ангел возмездия из какой-то жуткой истории, которые Баки иногда читает в своей жадной любви к книгам. Он кажется не реальным. — Баки, ты дома? Дверь открывается, и он слышит голос своего Стива. Истинного Стива. Стива Роджерса. Вечно больного чем-нибудь упрямого и отчаянного пиздюка, готового драться со всем миром. — Кто здесь? Черный силуэт оборачивается, сверкнув белозубой улыбкой, и исчезает, как ни бывало. Баки не знает даже, успел ли Стив увидеть кого-то в их спальне или не успел. Он пытается прикрыться одеялом, но тоже не успевает. — Бак, что случилось? Стив оказывается рядом в один миг, тощий, жесткий, с твердыми и сильными пальцами, с пытливым беспощадным и любящим взором. Баки не хочет отвечать. Он не сможет ничего сказать Стиву, да ему и не нужно. Стив не дурак, он все видит сам. — О, господи, Бак, — тихо произносит он и, будь он тысячу раз благословен, наконец накрывает Баки сброшенным в самом начале этой дикой ночи на пол одеялом. И уже сквозь одеяло бережно и так нужно сжимает Баки плечо: — Кто был этот ублюдок? — голос Стива дрожит от ярости. — Я клянусь, я убью его. Я его убью, кем бы он ни был. Баки смотрит на него, видит гордые узкие плечи, решительные хищные черты. Видит столько силы и столько любви. И почти не может дышать от того, как сильно он любит в ответ. Как неистово любит своего Стива. Эта любовь омывает его изнутри, она сильнее страха и боли, она сильнее, чем сам Баки. Поэтому, не обращая больше внимания на боль, он садится на постели и обнимает Стива обеими руками. Тот лишь изумленно выдыхает, явно удивленный этому порыву. Но охотно обнимает в ответ. — Я не хочу знать, кто это был, — очень твердо говорит Баки в крепкое костлявое плечо Стива. — Это был мой ночной кошмар, но ты прогнал его. Прошу тебя, давай считать, что ничего не было. Ты пришел, и он исчез без следа. Стив несогласно качает головой, но Баки дышит любовью, Баки обнимает его, и Стив ему поддается. Принимает его условия, прислушивается к его желаниям. — Я думаю, что ты не прав. Но если ты не хочешь говорить об этом, пусть будет так, — однозначно решает он. — Тем более я больше не оставлю тебя. Клянусь, Баки, я буду защищать тебя от всех. Кто бы ни пожелал встать между нами, я не отдам тебя никому. Я буду защищать тебя всегда, Баки. — Стив отклоняется и берет его лицо обеими руками, смотрит в глаза, будто ожидая согласия, и, получив его, целомудренно легко касается губ Баки своими, так коротко и серьезно. — И что бы ни случилось сегодня, я всегда буду у тебя первым. Я и никто другой. Конец