звук твоего голоса

Это ощущается, как пустота. Абсолютное ничего в пространстве и времени, окаймлённое вынужденными попытками быть продуктивным. Время — ничто. Дорога, мысли, бесконечные павильоны, громкие разговоры — всё проваливается в абсолютное, беспросветное ничто. Там нет бурлящих эмоций, нет кишащей бездны и глаз, что посмотрят в ответ. Нет страха, нет боли, нет ничего из того, что он бы хотел испытывать хотя бы изредка — нет радости и теплоты. Есть только пустота, отказывающаяся наполняться хоть чем-то. Чёрное ничего. Прозрачное несуществующее нечто — липкое, скользкое, словно зыбучие пески, затягивающее всё глубже и глубже. Антон просыпается с утра даже не разбитым. Он просыпается никаким. В голове — ничего, и это самые популярные слова в арсенале его чувств. Встать практически нереально и кажется, будто мозг разучился уже подавать в тело сигналы — рука не может откинуть одеяло, ноги отказываются шевелиться вообще. Только глаза смотрят в гладкий белый потолок и вечно норовят снова закрыться. Антон слышит своё тихое дыхание и редкие ещё машины на улице. На секунду кажется, что у него не найдётся столько силы воли, чтобы заставить себя подняться с постели. Всю энергию он уже потратил на вялое отключение трезвонящего будильника, и сейчас всерьёз стоит задуматься о вероятной невозможности своего подъёма. Тело протестующе ноет. Антон выпускает из себя обессиленный выдох и делает первое осознанное движение — ладонями трёт опухшее после сна лицо. В уголках глаз чувствуется острая корочка. В голове настойчиво бьётся остопиздевшее «нужно идти». Когда он всё-таки заставляет себя встать, он не думает ни о чём конкретном. Он не хочет думать, — он не может думать. Босые ноги шлёпают об паркет в сторону ванной, кожа покрывается мурашками, но это всё — физические проявления его существования. Не жизнь, не радость от нового дня, не предвкушение. Физические проявления. Он ощущает холод, маловероятный сквозняк из закрытых окон, слабость во всём теле и сопротивление мышц. Тело после тёплого и уютного кокона одеяла не воспринимает окружающую действительность; Антон греет озябшие пальцы под горячей водой и за всё время умывания не смотрит на себя в зеркало. Из комнаты доносится звук не отключённого будильника с интервалом десять минут от первого, — сегодня он уговорил себя даже быстрее. Но это даже не победа, а очередной проигрыш, — у Антона глаза слипаются прям так, в моменте, пока он стоит, наливая воду из фильтра в стакан. Его морозит и трясёт в тщетных попытках согреться, а от любого мало мальски активного движения подташнивает. С высоты своего роста было бы больно падать. И он не помнит, было ли когда-то иначе, — и это самое страшное. Это не пугает его, нет. Когда он думает об этом, он чувствует тупое замешательство. Как будто лёгкость пробуждения, улыбки по утрам и искреннее желание завтракать были не в этой жизни и совершенно точно не с ним. Как будто он прямо сейчас проживает за кого-то это очередное смазанное горечью утро. Нормально же испытывать стойкое ощущение отвращения каждый гребаный день? Нормально же? Антона это уже мало волнует. Вещи, вытаскиваемые из шкафа, безвольно выпадают на пол из слабых пальцев. Всё принимает форму невозможного усилия, и это становится если не нормой, то неизбежной действительностью, — и это непременно бы пугало, если бы Антону было не плевать. Что, где, когда, зачем — всё смазывается в единую бесполезную линию событий, в которой Антон не участник, а невольный зритель. Ему всё равно на сегодняшние досъёмы и на четыре сообщения от Стаса, висящие в самом начале диалогов; на утренние пробки и на адекватную необходимость съесть хоть что-нибудь перед тем, как ехать в офис. Он испытывает только нужно, а не хочу, и это даже не смущает его больше, потому что утро автоматизировано настолько, чтобы не осталось ни единой связной мысли, — чтобы не помыслить ни разу, зачем он всё это делает. Чтобы не думать, что на самом деле ему хочется остаться в постели и проваляться на ней весь оставшийся день. Не вымучивать из себя фальшивую улыбку, не делать вид, будто ты уверен в себе и всё сможешь; что дрожь твоих пальцев от лёгкого дурашливого волнения, а не от перегрузки и ощущения, что из-под твоих ног вот-вот исчезнет земля. Не придумывать общепризнанные реакции и не уверять всех, что ты в абсолютно полном порядке. Стена кажется соблазнительным объектом для изучения. Не вписывается в общую картину только Арсений. Даже за тысячу километров он умудряется влететь в утро так, будто прямо сейчас на кухне варит свой крепкий отвратительный кофе и мурчит себе под нос песню. От него пять сообщений в телеграме и хоть одна понятная эмоция. Секундный душевный подъём. Желание ответить, а не оставить это на потом. Антон позволяет себе выпасть из накатанного сценария сборов, чтобы послушать пришедшие кружочки. — Доброе утро, Шаст, — весело слышится из динамика, и улыбчивый Арсений шмыгает носом. Только с пробежки, что ли?. — Я заказал тебе завтрак, его привезут ну…уже минут через двадцать, так что не уезжай без него. На улице холодно пиздец, надеюсь, что в Москве потеплее, а то я уже всю жопу себе отморозил, достало. Сообщение прерывается и следом идёт скриншот экрана со временем доставки и именем курьера. Потом снова кружок. — И да, я приезжаю уже завтра, буду часов в восемь вечера, ты что-то на это время планируешь? Тебе же вроде никуда не нужно на следующий день? — он делает небольшую паузу, переворачивая камеру на основную. На приближенной картинке в воде плавают утки, а Арсений за кадром мелко усмехается. — Вот хорошо пернатым заразам, никуда не нужно спешить, — он снова включает камеру на себя, — а мне вот надо, сегодня ещё фотосессия, пришлю тебе фотки. Напиши, как курьер приедет. Люблю. Внутри щекочется чувство принадлежности, пробиваясь через оглушающую тишину. Губы ласкает мимолётная, слабая улыбка. После сообщений в комнате становится, как прежде, холодно и тихо. У Арсения румянец на щеках, влажные светло-голубые глаза и блестящие губы. Иней на кромке капюшона и на выглядывающем из-под воротника шарфе. Улыбается, красивый, светит счастьем своим и живостью и не забывает позаботиться, — Антон ловит себя на том, что скучает по нему. Это неоформленное, странное чувство на периферии, — зудящее, слабое, которое слишком сложно опознать и облечь в слова хотя бы для себя. Как будто чего-то не хватает. Как будто отобрали что-то важное, хоть Арсений никуда и не исчезал, — вот он же, тут, на расстоянии звонка, а завтра будет уже дома. Но тоска (так Антон про себя это называет) никуда не уходит. Пальцы чешутся, а в горле противно скребётся подавленное, — Арсения сейчас бы сюда, чтобы это утро было не таким отвратительным. Антон пишет простое: «Окей, спасибо. Я завтра в офисе до вечера, но тогда приеду раньше». В ответ приходит дурацкий стикер кота с сердечками вместо глаз. Да, константа. Антон медленно натягивает носки и раздражённо смахивает шестое сообщение Стаса о том, что сегодня обязательно нужно приехать вовремя.

***

В квартире тихо и мрачно. Они давно уже выключили телевизор и вроде как легли спать, но из них двоих спит, как обычно, только Арсений. У него же режим, фазы сна, Антон, в них нужно попадать, чтобы не ходить сонной мухой, и здоровое время засыпания. Антон ворочается сорок минут, чтобы в итоге не уснуть, и той самой сонной мухой сидеть на холодном балконе. Чувствует он себя не мухой, — скорее побитой собакой, — кутается в плед и курит хуй-пойми-какую сигарету по счёту. Наверняка под одеялом вместе с Арсением и теплее, и уютнее, и просто-напросто лучше, но совместная постель давит своей необходимостью позаботиться о чужом сне — Арсений спит чутко и никуда ему не упали Антоновы копошения. От сигарет уже дерёт горло, от недосыпа слипаются глаза, но Антон упорно сидит до победного. В панорамных окнах метель и неживые, без света, окна соседей. В голове — ни одной оформленной мысли. Только сигаретный дым, только дым, и странное ощущение резинового времени. Как будто проходит не полчаса, а целая вечность. Антон заранее испытывает отвращение к завтрашнему утру. Но сейчас — ещё не оно. Холодная ночь, завывание ветра, звук тлеющей при затяжке сигареты и абсолютная тишина в мозгу. Это должно ощущаться атмосферным, но абсолютно этим не является, — и Антон признаёт, что его это всё заебало. Не что-то конкретное и обозначенное, а всё. День, который не закончится, пока ты не ляжешь спать; эта ночь, эти сигареты, этот балкон и вечно сползающий плед. Офис, камеры, необходимость вставать. Противоречивые наборы глаголов и разнообразные предметы — по горло просто, Антон аж захлёбывается. И ничего с этим не делает. Только сидит, только курит и противоречиво испытывает ровное, гладкое ничего. Он бы с радостью крушил стены, но он не уверен, что ему это под силу. Ещё и Арсений, как назло, начинает ворочаться в кровати. После абсолютной тишины в спальне это слишком громко и очевидно, — то, как он шмыгает носом, откашливается, шуршит одеялом, вслепую, видимо, ищет тапки на полу, а потом шаркает ими в сторону балкона. Это как быть пойманным с поличным, — Антон до последнего надеется, что о его ночных посиделках Арсению известно не будет. Но через пару секунд тот уже открывает балконную дверь. Антон медленно поворачивается на звук головой. — Чего не спишь? — спрашивает Арсений, застыв в проходе. Он взъерошенный весь, помятый после сна, с хриплым голосом и вопросом в не до конца открытых глазах. Воробушек, как он есть, но Антон слишком устал, чтобы элементарно улыбнуться. Он пожимает плечами, возвращая взгляд на окно, и топит недокуренную сигарету в пепельнице. — Извини, я разбудил тебя? — Нет, — тут же отвечает Арсений. — Удивился, что тебя нет. Они почему-то шепчут друг другу, хоть для соблюдения такой тишины нет объективной причины. Боятся спугнуть ночь? Антону бы сначала поверить в реальность происходящего. — Извини, задумался. Я…уже собирался вернуться. — Не извиняйся, — машет головой Арсений, и Антон краем видит, как его ладонь сжимается на балконной ручке. Он вряд ли верит в это «скоро», и Антону становится даже немного совестно. — Да, эм… — он запинается о свои же мысли, и между ними повисает очередное, чуть не вырвавшееся, «прости». Антон морщится, а Арсений лишь молча качает головой, полностью заходя на балкон. Его взгляд принимает всё больше осознанности, и за это Антону совестно тоже, — что не даёт нормально спать, что заставляет так по-тупому волноваться и думать о чужих проблемах. Арсений прикрывает за собой дверь и сползает рядом с Антоном на пол. Антон этого не просил, но, наверное, тайно именно этого и хотел, — чтобы Арсений вот так сейчас сидел рядом. Затихнув, еле дыша, плотно боком своим прижимаясь к Антоновому. Даря, даже неосознанно, ощущение…спокойствия, наверное, а не вечной внутренней борьбы. Стараться ему совершенно не нужно — он своим присутствием итак заполняет дыру. Как пластырь…как огромный цветастый плакат на стене, повешенный, чтобы скрыть отслойку обоев. И Антон отдаёт себе отчёт иногда, что это ни разу не здоровая хуйня, но с Арсением дышится легче. Даже когда он молчит. — Какая это сигарета? — всё-таки спрашивает он. — На вкус? — На счёт, Шаст. Слишком долго ты тут. — Не знаю, я…сбился со счёта. «И с пути», — хочется сказать ему, но он замолкает. Знает, что Арсений поймёт всё и без слов. А если и не поймёт, то очень точно додумает. Арсений вообще самостоятельный. Вольная птица, почему-то до сих пор не упорхнувшая из Антонового гнезда. Кот, который ходит сам по себе, но при этом вот так нежно ластящийся сейчас под руку. Люди называют это любовью — способность поступиться своим образом жизни ради другого человека; подстроиться, создать новую жизнь, уже совместную, общую. Антон хочет назвать это безрассудством, но он начинает чувствовать пугающую дрожь в груди каждый раз, когда думает, что Арсения вдруг не окажется рядом. Уедет и не вернётся, пропадёт из жизни, работы, их чатов. Что его просто не станет. И именно в тот момент, когда Антон задумывается об этом, он ощущает. Пусть и страшное, — безысходный ужас, щемящую тоску, неверие и незнание, что делать дальше. Ощущает хоть что-то, и это уже больше, чем обычно. Намного больше, и намного более значимо. Это позволяет ему знать, что он всё ещё жив. Что мир вокруг не одна большая иллюзия, матрица, обман сознания. Что Арсений рядом — настоящий. Дорожит им, поддерживает — по своему — любит. Антон не знает, что такое глобальная, в общественном смысле, любовь, но, не задумываясь, назвал бы имя Арсения, если бы однажды у него спросили. И если что-то и пугает Антона до усрачки, так это возможность в какой-то момент посмотреть на Арсения и почувствовать знакомое, такое отвратительно ничтожное ничего. Ни лёгкий трепет в сердце и покалывание в кончиках пальцев, а чёрную зияющую пустоту, в которой от чувств к Арсению ничего больше и не останется. Он ощущает исходящее от него тепло, слышит его тихое дыхание и — чувствует. Что-то помимо жжения в горле от непонятно какой по счёту выкуренной сигареты. Арсений пахнет по-родному, касается своей коленкой слишком привычно, коротко шмыгает носом — не раздражающе. И его присутствие дороже любого сказанного слова. Арсений же всегда рядом. Безмолвной тенью следует по пятам, мягко, еле заметно касается, слабо целует кожу. Молчит. Иногда шумно дышит. Вечно ёрзает своей неугомонной задницей, вздыхает, фырчит и никогда этим не надоедает. И если они оба не сильны в громких словах, то Арсений — кладезь оглушающих действий. Его ладонь поверх Антоновой держит невесомо, мягко, но тем не менее уверенно. Он держит на плаву, не давая утонуть. Бок прижимается так, как нужно, и молчит он тоже — говоряще. Антон ему верит. — Антош, пойдём спать, — осторожно нарушает тишину Арсений. У Антона в глазах предательски застывают слёзы, когда он чувствует тепло такой родной ладони и слышит вкрадчивый голос. Обжигающая слеза напоминает ему, что он не один.