Площадь Гриммо, 12

Сизо-синее, как дым, вечернее небо над Лондоном было пронизано сетью ярко-розовых прожилок. Ветви трех древних платанов слабо колыхались в теплом воздухе; площадь Гриммо выглядела пустынной и негостеприимной, гора черных мусорных мешков на углу здания распространяла по ней тонкий душок гнили. Если бы его собачья пасть подходила для человеческой речи, Сириус отпустил бы какое-нибудь пустое замечание вроде «Дом, милый дом», но он был даже рад, что не может ничего сказать: что толку в браваде, когда оба они прекрасно понимали, что не хотят здесь находиться? Так что Сириус просто тяжело вздохнул. Римус ободряюще положил руку ему на холку и сказал: — Нам лучше не светиться тут слишком долго. Вдвоем пересекли площадь. Пальцы Римуса так и оставались на загривке исполинского черного пса, который провел его через полосу бурого газончика к стене, разделяющей дома «11» и «13»; он удивленно охнул, когда из каменной кладки прямо у них на глазах «вспух», как гнойный фурункул, и отвердел дом номер «12», а под ногами из земли выросло высокое, каменное крыльцо. Дом показался Сириусу, пустил его на порог — значит, родовая магия крови еще действовала, и он имел право войти внутрь. Сириус положил лапу на черную дверь, где-то в глубине послышался перестук деталей сложного замочного механизма, признавшего в нем полноправного обитателя дома, а еще через секунду ручка в виде змеи сама собой повернулась, дверь дрогнула и отворилась. На них пахнуло холодом, запустением и пылью. Сириус метнулся взглядом к улице — в последний раз — и запущенная, грязная, тесная площадь вдруг показалась ему такой приветливой и по-летнему красивой — просто оттого, как рдеющий закат окутывал неожиданно нежным, розовым светом плиты тротуара, кованую решетку ограды, три древних платана… Через силу он перевел взгляд на Римуса: тот с тревогой вглядывался в непроглядную, густую тьму узкого коридора — темный зев дома, глотку змеи, — и стоило только Сириусу подумать об этом, как потекли по стенам тени, зашелестели потемневшие портреты, зашептали что-то зловещее отрубленные головы эльфов, вывешенные напоказ, новая волна холода обдала его всего от макушки до лап!.. Сириус прижал уши к голове и спешно отступил с крыльца назад. — Сириус? — Римус смотрел с тревогой — но уже не внутрь дома, а на него. Розовый луч заката участливо, робко, но неотступно заглядывал в дом, как молоденькая сестра милосердия — в палату мрачного, брюзгливого, одиноко умирающего старика. Свет споткнулся о невысокий порожек черного дерева, мазком розовой пудры рассыпался по пыльному темно-зеленому ковру, чуть затронул кое-где отошедшие от стен обои в вертикальную полоску. Дом стоял тихий, пустой, покинутый — никаких теней, шелестов, шепотков… Они остались незамеченными. Портреты родственничков (мать отгрохала себе великолепный постмортем в натуральную величину, а отца среди остальных не видно — висит в большой гостиной?) спали в недвижимом воздухе, за десятилетие погрузившись в забытье, и не проснулись, когда мимо них проскользнули двое, пес на мягких лапах и во всем осторожный, привыкший оставаться незаметным, незначащим, человек. Римус задержался у лестницы, но Сириус, всем своим видом показывая, что не намерен подниматься наверх, прошел дальше — в сторону полуподвальной кухни, куда в детстве им с братом спускаться запрещалось, и откуда старый Кикимер эльфийской магией силком выгонял Сириуса, когда он забирался туда ночью за едой. Нередко семейный ужин заканчивался скандалом, и в свою комнату он уходил из-за стола голодный, сидел там один, злой на весь мир, до самой ночи, пока дом не засыпал, и можно было прокрасться на кухню и стащить из-под вездесущего длинного носа Кикимера кусок пирога, остатки мяса и даже полбутылки вина; в последний раз он ушел совсем, как ему казалось, навсегда покинув материнский кров, — и в тот же вечер миссис Поттер одной рукой подкладывала ему добавку, а второй грозила Джеймсу, который забавы ради отправил хрустальные бокалы в пляс под потолком столовой в их доме — маленьком, словно игрушечном, где свет в электрических лампах горел желтый, из-за обилия магии внутри его стен — неровный, мягко пульсирующий, как бьющееся сердце; на следующее утро от Рега пришло письмо — Сириус его даже не распечатал, так и сжег на свече, и жирная восковая печать с гербом Блэков плавилась, капая на комод; больше они с братом не виделись, а потом Регулуса убили в восемнадцать лет, убили глупого, напыщенного, мелкого придурка, мамулиного сынка Регги, убили, в восемнадцать лет... На кухне царила та же летаргия. Единственное арочное окно под высоким потолком было покрыто многолетними наслоениями грязи и совсем не пропускало света. Повсюду лежала пушистая пыль: на длинном столе в центре, на стекле серванта, на шкафчиках, на заваленных горами посуды рабочих гарнитурах, на портале огромного камина… Римус повел палочкой — окно посветлело, пустив в кухню розового туману, и со скрипом приоткрылось; огарки свечей в серебряных подсвечниках на столе замерцали; камин кашлянул облачком сажи; угли в нем затрещали, и через несколько секунд меж них заплясал слабый оранжевый огонек. Сириус так и остался стоять на пороге, бездумно наблюдая, как свет и огонь гонят прочь затхлую темноту кухни. — Странно… — сказал Римус, собрав пальцем щепоть пыли с поверхности стола, — такое запустение. Он вздрогнул, когда Сириус перекинулся в человека, неслышно подошел к камину и сказал: — Мать умерла десять лет назад. С тех пор дом стоял пустой… почти. У поленницы валялась куча тряпья, какая-то ветошь да засаленное клетчатое покрывало. Они разом обернулись, когда совсем близко раздался скрип. Римус вскинул палочку. Из двери чулана, шаркая, выбрался дряхлый, низенький, сгорбленный домовый эльф. Трудно было поверить, что это ничтожное существо еще сохранило способность передвигаться. Эльф медленно поднял голову и уставился на визитеров заплывшими, подслеповатыми глазами, почти утонувшими в многочисленных складках старческих век. С минуту никто не нарушал немой сцены. Эльф смотрел на них — они разглядывали безобразную мордочку с носом-рыльцем, высохшую, хилую фигурку и костлявые, ничем не прикрытые руки и ноги. Наконец, эльф прошамкал скрипучим голосом: — Молодой… господин… Сириус? — Кикимер. А ты все здесь. Что так? Не нашел места получше? — Кикимер верен родовому гнезду Блэков, — отчеканил эльф. — Кикимер приглядывал за домом после смерти хозяйки. — Гнезду — это точно, — едко заметил Сириус, — гнезду с гадюками. — Молодой господин… вернулся? Римус с легким беспокойством переводил взгляд с Сириуса на Кикимера, и обратно. — Вернулся? Это мы сейчас проверим. — Сириус задумался, что бы такого приказать эльфу. На глаза ему попалось бледное пятнышко от пыли на пальцах Римуса. — Убери-ка пыль и сор из кухни, сию секунду. Нос-рыльце Кикимера задрожал, губы скривились, эльф зажмурился, отчаянно мотая головой… но его тонкая рука сама собой поднялась, и узловатые пальцы с толстыми, темными ногтями, напоминающими когти животного, звонко щелкнули. Стоило этому звуку отзвонить последнее эхо в голове у Сириуса, как кухня преобразилась: прежде матовые от пыли, поверхности заблестели, грязь с каменного пола исчезла, открыв взору его настоящий цвет; стало ясно, что даже здесь, на кухне, куда редко ступала хозяйская нога и где обитал и распоряжался всего лишь старый домовый эльф, все было выполнено из черного дерева и палисандра, мрамора, бронзы и хрусталя. — Другое дело! — Сириус заложил руки за спину. — Да, Кикимер, мы остаемся. Поди наверх, наведи порядок в ванной на третьем этаже, в моей комнате и гостевой, в той, что по соседству. — Вы остаетесь?! — изумленно переспросил Кикимер. — И… оборотень?! — последнее он выпалил фальцетом. Белесые глаза вылезли из орбит, не скрывая отвращения, эльф быстро-быстро запричитал: — О, моя бедная хозяйка! Явился спустя столько лет и командует!.. А дом?! Тащит в дом полукровок! Бедная моя… — Молчать! — рявкнул Сириус, и старый слуга захлопнул рот, глухо клацнув беззубыми челюстями. — Он мой гость и он останется! А теперь займись делом! — Сириус… — негромко окликнул его Римус. В его голосе слышалась укоризна. Но Сириус покачал головой. — Кикимер ненавидит меня, — объяснил он. — Как и мать ненавидела. Но из-за родовой магии вынужден мне подчиняться, я же единственный прямой наследник Блэков. А старик Кикимер пережил любимую хозяйку на десяток лет, надо же… Даже не помер с горя. Как он распознал в тебе оборотня? Самого Сириуса собственный вопрос застал врасплох — и зачем он это? Как школьник, честное слово. Но Римус ответил спокойно: — Эльфийская магия сильна, наверняка он почувствовал мою природу. Кроме того, эльфы вовсе не так просты, как полагают волшебники. Они проницательные и чуткие… хотя, пожалуй, в данном конкретном случае я бы не стал утверждать, — он посмотрел на дверь кухни, за которой только что скрылся Кикимер. — Проницательные. «Какими и должны быть хорошие слуги», — так отец говорил… Не знал, что я это помню. — Он ни с того ни с сего смутился и беспомощно поглядел на друга. У того дернулся уголок губ. Сириус улыбнулся тоже. — Значит, все в порядке? Это место можно использовать как штаб-квартиру? — Думаю, да. Надо послать Дамблдору сову, у тебя нет с собой пергамента? — Отправлю к нему патронуса. — Отлично! А я тогда загляну в кладовую. Еды тут точно нет, а вот от запасов огневиски, может, что-то и осталось. Когда Сириус вернулся в кухню с запыленной бутылкой, в приоткрытом окошке как раз мелькнул и исчез серебристый волчий хвост. С невидимой улицы доносился шорох листвы на площади. Римус сидел перед камином на софе, которую, очевидно, только что соорудил прямо из воздуха. Сириус плюхнулся рядом и поставил между ними бутылку виски. — Удачно? — спросил Римус. — Еще как! Почему-то горько было наблюдать, как Римус взмахивает палочкой, и к ним по воздуху устремляются два толстостенных стакана. В последний раз Сириус держал в руках палочку больше года назад в Визжащей хижине, когда они упустили Хвоста. Несмелая надежда — его оправдают, его честь будет восстановлена! — не прожила и часа. Тянущаяся к нему спасительная рука вдруг миновала его протянутые навстречу руки, беспощадно схватила за горло и едва не удавила — у него вновь ничего не осталось. Еще один год он скитался, снова и снова был вынужден просить прибежища и защиты, палочки у него по-прежнему не было, а одежда, которую он носил, принадлежала Римусу. Впрочем, тот и сам недалеко ушел от того, что люди обычно называют бродяжнической жизнью. Бродяги — вот, кем они были с самого начала; неприкаянные и не способные осесть где-то надолго; даже Хогвартс, где пересеклись их петлявые дорожки, тот невозвратимый Хогвартс поры их юности, когда они были просто неприлично, вызывающе счастливы, несмотря на тень войны, нависавшей над их головами, остался там, десятки полнолуний, сотни штормов, тысячи черных ночей, годы тому назад!.. Полный стакан выскользнул из пальцев и грохнулся об пол, разлетевшись на мелкие осколки. Сириусу казалось, что он захлебывается. Судорожные вздохи, хриплые, как будто грудь ему изрешетили пулями, без толку проходили сквозь него. Он был мертв. Он уже четырнадцать лет как был мертв. — Сириус! Сириус. Сириус. Сириус. Сириус?.. Сириус… Си-ри-ус. Сириус. Сириус! Его прошиб холодный пот. Воздух не гулял впустую через его продырявленную грудную клетку. Он вообще не дышал, поперхнувшись на полувздохе. Он просто задержал дыхание. Осколки стакана в янтаре сверкали на полу, как мелкие бриллианты, гудел огонь в камине, тяжелая рука Римуса лежала у него на плече. Он прибегнул к тому единственному, к чему привык прибегать всегда, когда становилось совсем невмоготу. Он был жалок, но зато он был жив. Он точно был жив, потому что рядом с ним на софе сидел Римус! Он тысячу раз клялся, что вернется в дом матери только через собственный труп, но Римус сидел рядом с ним на софе, а значит, он был жив. Римус сидел с ним рядом на софе, потому что он был жив. Ведь будь он мертв, Римуса бы здесь не было; ведь Римус еще никогда не умирал. Все четыре лапы отлично поместились на софе. То есть, почти поместились — задние пришлось подобрать под себя (так вот как чувствовуют себя растреклятые сфинксы), а передние, проехавшись по бархатистой обивке, оказались под согнутой ногой Римуса. Сердце колотилось как обезумевшее. Трансформация усилила боль, и на минуту у него совсем потемнело в глазах. Он сложил голову на колено Римуса и зажмурился, отчего под веками тут же поплыли разноцветные круги. Все тело болело, хвост свесился с подушек, подметая пол. Римус умел читать мысли. Мерлин, этот человек умел все на свете! — Ох, Бродяга… — он поставил свой стакан на пол (раздался гулкий стук внизу) и, наклоняясь вперед, ненадолго прижался грудью к голове пса, лежащего у него на коленях (сердце билось сильно, ровно); погладил его по голове, глубоко зарываясь пальцами в шерсть (руки были теплыми); обхватил одной рукой за туловище, а второй за шею и снова наклонился, прижавшись щекой к макушке пса (скула была острая, а упавшая прядь волос защекотала нос). Ребячество. Так им всегда было проще. Так, все было сказано, все.

***

— Привет. — Я что, заснул? — Ага. Но ты же полночи мотался по полям, ничего удивительного. Я не скучал, мы с Огденом отлично провели время, — Сириус махнул рукой в сторону ополовиненной бутылки виски на полу. Римус не сдержал смешка. Сириус наблюдал за ним с сонным любопытством: принятая им доза алкоголя после четырнадцати лет воздержания оказалась убойной. Еще мутный со сна, взгляд Римуса задержался на бутылке, потом скользнул выше и в некоторой озадаченности остановился на лице друга. — Ты больше не пес. — Нет. — Сириус, как бы устраиваясь, поелозил затылком по бедру, на котором лежал; никакого удобства: и прежде сухощавый, Римус совсем отощал, — но сейчас ничто, никакая война не заставила бы Сириуса сдвинуться с места. Ему было тепло, он успокоился и был готов умереть прямо сейчас — после всего, желать большего было бы верхом тупоголовости. Дрожь полупрозрачных светлых ресниц, тени головных болей на висках. Внешне он постарел, хотя должен был лишь немного повзрослеть — чтобы старые учителя, встретив его, могли сказать: «Помню вас мальчишкой, Люпин! А теперь? Эх, как летит время!» Вместо этих слов, полных почти родительского тепла, они скованно улыбались и с сожалением переглядывались между собой. Сириус не видел этого вживую, но представить было нетрудно. Римус вдруг поднял руку и осторожно, несколько раз, словно что-то проверяя, пригладил ему волосы, убрав выбившиеся пряди за ухо. Интересно, его длинные патлы похожи на висячие собачьи уши, если смотреть сверху? Сириус невольно улыбнулся, когда мозолистые подушечки пальцев напоследок коснулись его щеки. — Ты злишься на меня? За то, что я не пошел к тебе тогда? Римус взял у него стакан и допил что оставалось. — Уже нет. На себя — и то больше. — За что?! — За то, что было время, когда я всерьез допускал, что ты мог предать Джеймса. — У тебя были все причины. — Вот именно. Римус не продолжал. Тогда Сириус забрал стакан обратно и привстал на локте, чтобы заглянуть ему в лицо. Когда уже нельзя было притворяться, что его очень занимает пламя в камине, Римус низко опустил голову, склонясь к нему ближе. Он смотрел куда-то вниз, на свои руки — или руки Сириуса поверх его, — но голос у него был, как у человека, решившего любой ценой говорить одну правду. — Почему, думаешь, я так легко поверил в твою сумасшедшую историю в Визжащей хижине? Из-за карты? Удобно, конечно, что она не сгинула и попала Гарри в руки спустя столько лет, но все гораздо проще: ничего я не желал больше, чем поверить тебе. Я столько лет изучал обстоятельства твоего дела, все говорило против тебя, и я верил доказательствам. Но если бы каким-то чудом мы встретились, и ты сказал бы мне, что невиновен, я бы забыл про дело и про доказательства в тот же миг. Он скупо улыбнулся. Кому-то исповедь Римуса могла показаться смешной, мол, было бы из-за чего волноваться, кому-то — трогательной, кому-то — предательской. Сириус взлохматил ему волосы: — Ты всегда так много думаешь, Лунатик. Они засмеялись. Потом устали и долго сидели в тишине, склонив головы и глядя на огонь. — Дамблдор, — сказал Римус, когда на колени им прямо из воздуха упала записка: «У двери», и встал с софы. — Постой, — Сириус поймал его за край рубашки. — Ты же останешься? То есть, дела Ордена не ждут, я знаю, но тебе не нужно искать новое жилье. Здесь полно места, даже все семейство Уизли поместится!.. — Я останусь. Римус взял его за руку и потянул в коридор — встречать Дамблдора.