Смерть

— А чего мы будем с пустыми руками возвращаться? Антон не был уверен, что это предложение не следствие накатывающей истерики. Сколько бы он ни пытался заставить себя поверить в то, что это обычный гараж, всё вокруг говорило об обратном. И этот несчастный ржавый хлам под тряпкой… Он будто дышал, тихо скрипел, как половицы ночью в пустом доме. Огромная машина, без души и сердца, но с невероятным даром убеждения, она манила к себе. — Дай-ка хоть магнитолу скручу. Обожди минуту, я мигом, — Ромка рвано кивнул в сторону машины и дёрнулся к ней. Антон остался у входа. Он напряжённо ждал. Молился. Стоял и представлял, как Рома натягивает довольную лыбу на лицо и хвастается магнитолой. А потом они поедут в город, продадут её… Или что там делают с магнитолами? Вдруг звук пронзил тишину гаража. От холода на улице потрясывало. От накатившей волны страха кинуло в дрожь. Из-под чехла послышался какой-то всхлип. Сердце встало. — Ты слышал? Она там! Ромка ни на секунду не верил в то, что под тканью будет машина – Антон был в этом уверен. Звук брезента, которого режут острым лезвием, на секунду перебил невнятное мычание. Антон повернулся. Это была не машина. В центре гаража стояла огромная мясорубка, как с производства, такие стояли на фермах. Но не могла мясорубка жалобно стонать, одними всхлипами молить о помощи. — Быстро сюда! Помоги мне её вытащить! Антон видел Катю, он видел её обезумевшие от страха глаза, но мозг игнорировал её. Хотелось разглядывать мясорубку, осмотреть её со всех сторон, но никак не лезть на неё, чтобы спасти пропавшую одноклассницу. Она была галлюцинацией, миражом, не больше. Сидела как на троне, связанная верёвками будто золотыми украшениями. А вдруг это всё ловушка? — Да помоги же мне ты! Тох… Блять! Механический звук начала работы заставил Антона выпрямиться и сглотнуть. Страшная машина загудела. Рома что-то сделал. Антон рванулся с места. Он попытался найти панель управления, руки тряслись. Катя выла, Рома кряхтел – он пытался вытащить её. — Выключи это! Выключи! Быстрее! Выключи!!! Рома завопил. Антон нажимал на все кнопки, дёргал все рычаги, рубильники. Свет замигал. Призрачного электричества не хватало на всё сразу. Мясорубка забрала всё себе и готовилась забрать и Катю. — Оно не работает! Рома, оно не работает! Антон не стал ждать просьб, он вскочил на выступающую часть механизма и оказался прямо над раструбом. Катя дёргала ногами, она пыталась помочь Роме вытащить себя. Антон схватил её за руку и потащил на себя. Машина не собиралась отдавать Катю. Она тянула её за ноги. Катя отбивалась от лезвий, но это было бесполезно. Хруст. Катя заорала. Антон думал только о том, что запомнит этот крик навсегда. Чистая боль и ужас. Ничего больше. — Да тяни же ты. ТЯНИ, МАТЬ ТВОЮ! Антон тянул, но запах крови… Булькающее тёмно-красное месиво складывалось в буквы, говорило слова. Подначивало сдаться. Лопалась кожа, хрустели кости. Полый глухой звук. Ноги уже намотало на барабан, берцовая кость сделала оборот и появилась сверху снова, некрасивая, выломанная. Вопль Кати смешался с гудением механизма, она кричала и кричала, только зря тратила силы. Антон отпустил руку Кати. Смысла больше не было. Рома рычал и тянул, тянул. Отпущенная Антоном рука быстро втянулась внутрь, хрустнув. Органы вылетали из лопнувшего живота. Кровь мешалась с разным. Воняло машинным маслом и внутренностями. Антон смотрел на кашу, на то, как Катя медленно исчезает. Она уже не была человеком. Четверть тела, которая по инерции продолжала орать. Косу намотало на лезвия. Шея хрустнула и вдруг отвалилась. Кровь брызнула вокруг. Антон так чётко увидел, как шмоток чего-то кровавого шлёпнулся с хлюпаньем на ладони Ромы. Он держал руку, которая вот-вот оторвётся. — Отпусти… — прошептал Антон. — Рома, тебя сейчас затянет. Кати уже не существовало, а Рома всё пытался спасти нечто. Внизу закапало. Антон дёрнул Рому на себя, мясорубка дёрнула руку Кати. Последний хруст. На поверхности мотались кишечник и большие обломки костей. Хватит десяти секунд, чтобы и они исчезли. Антон не слезал с выступа. Он смотрел сверху на лоток, в который начался вываливаться фарш. Кровавый грязный фарш. С колтуном волос, кусками костей и суставов. Эти белёсые вкрапления напоминали такие неуместные прыщи на лице, с которого содрали кожу. Это не было человеком. И никогда не могло им быть. — Уходим. За ноги потянули, Антон поддался. Рома стащил его с выступа, почти уронил на пол, забрызганный кровью и чем-то склизким. Антон поверил, что человек на большую часть состоит из жидкости. Всё было жидким и булькающим. Смерть приходила с булькающим звуком закипающего чайника. Человек уходил с криком кипящей воды. Антон слышал, как кричит Катя. Но её не осталось. Не было голосовых связок, рта, разума. Кричать было некому. Морозный воздух дал пощёчину. Свет перестал мигать, луна заструилась по снегу. Такая красивая ночь. И так много крови. Рому стошнило. А Антон вдруг стал ниже, он опустил голову и увидел, что сидит на коленях. Он хотел обернуться, понять, почему так воняет, почему Катя не перестаёт рыдать, но не мог пошевелиться. Антон так хорошо понял, что такое быть размолотым. Его давило изнутри, распирало. Он был готов, что его голова лопнет и превратится в такой же фарш только из-за того, что Катя продолжала орать. Вопль не прекращался, появились слова. «Помогите мне! Вытащите меня! Почему вы стоите? Почему ты отпустил?» — Почему ты отпустил? Мы могли её спасти! Мы могли её вытащить! — Рома кричал откуда-то сверху. Он был таким живым, горячим. Фарш, наверняка, стал бы испускать пар, если бы его вынесли на снег. Он тоже должен был быть горячим. — Никому, слышишь? Никакой ментовки! Никто не должен об этом знать. Антон кивнул, хоть и не слышал, о чём говорит Рома. В голове уже звенело. Пустая тишина. К горлу подкатило. Антон согнулся и закашлялся. Его вырвало желчью. На белоснежном снегу появилось мерзкое жёлтое пятно. Запах желчи перебил запах свежей крови. Антон завертел головой, когда почувствовал касания. Он сразу подумал, что Рома его бьёт, но удары почему-то не ощущаются, но нет. Рома тёр его снегом, оттирал капли крови, попавшие на куртку. — Ты меня понял? — Рома встряхнул Антона за грудки. — Понял. — Поклянись, что никому не скажешь! Клянись, сука! Рома тряс Антона так, что голова замоталась. Антон встрепенулся и вырвался из хвата. Он зло посмотрел на Рому. — Что ты делаешь? Не тряси меня. — Я не хочу в тюрьму! Ты понимаешь? Если кто узнает, нас посадят. Это я нажал на кнопку! Я не хочу закончить, как мой отец! — Рома кричал. — Ты же не специально… — Хуй докажешь! Рома повалился в снег. Он упал прямо лицом в мягкий свежий покров, он остужался. Вынырнул и стал тереть лицо снегом, жмурясь. Со всей дури жмурясь, он тёр лицо. Антон протянул руку и остановил его. Рома послушался. — Сейчас по домам и никому ни слова, понял? Эта херня пропадёт, никто ничего не узнает. Завтра приходишь в школу, гараж ты видел, но внутрь не ходил, понял? Зассал, мама позвала, что угодно. Ты. Ничего. Не видел. Антон снова кивнул, на автомате. Заученная реакция на поучительные интонации. Рома объяснял что-то. Жарко, с вовлечением в дело, ему было важно это сказать. Антон и не мешал. Надолго Рома не задержался. Он не помог Антону встать, просто сорвался с места и побежал. Тоша слышал хруст снега под ним ещё минуту, но, может, меньше, а может, больше. Вокруг воцарилась тишина, а за спиной стоял гараж. Тоша чувствовал, как он смотрит, дышит, зазывает. Он поднялся, вяло стряхнул с колен снег и выпрямился. Не поворачивался. Смело шагнул в сугроб, зная, что если идти прямо, то он попадёт на тропинку. А там мост справа, дом слева. Дом как постройка, не место, куда хочется возвращаться. Щёки защипало, Тоша вытер их – из глаз капали слёзы. А у Кати последние слёзы были кровавыми. Входная дверь хлопнула за спиной, Антон не обернулся. Машинально наклонился, чтобы стянуть ботинки. Заметил каплю крови и утёр её большим пальцем. Это не помогло, кровь уже замёрзла и хорошо пристала к ботинку. Антон капнул на палец вязкой слюной и попробовал ещё раз – теперь уже вышло. — А ты чего так долго сегодня, Тош? Я тебя так ждала… Антон помотал головой. Говорить не мог, знал, что вместо слов из него выйдут все впечатления в виде ещё одной порции желчи. Он страшно хотел пить. На втором этаже что-то загрохотало, послышался неразборчивый злой крик матери. Оля вскрикнула и шагнула к Антону, прижимая руки к груди. Она пыталась защитить себя хотя бы так. Родители снова ссорились. На кухне Антон взял кружку и наполнил её водой. Жидкость быстро оказалась во рту, но почудился вкус крови. Антон сразу же её выплюнул и часто задышал. Кровь такая же жидкая как вода, тоже отдаёт запахом металла. — Вода плохая? — Кружка грязная была… — выдавил из себя Антон и оставил посуду в раковине, отходя от неё. Он не собирался сейчас уделять время разговорам с Олей. Надо было срочно уйти в ванную, умыться, смыть с лица запах и ужас. В зеркале в ванной Антон видел не своё лицо. Он видел чужие остекленевшие глаза, рот застывший в крике, по щекам текли не слёзы, а кровь. Антон открыл кран на полную и прислушался. Журчало как ручеёк, переливалось прохладой, звенело. Антон шлёпнул по лицу холодной водой и будто протрезвел. Он набрал её в рот, прополоскал и выплюнул. Выплюнул всё, что он увидел. Выплюнул привкус крови, которая попала каплями в открытый от стараний рот, выплюнул запах внутренностей, выплюнул звук истошного вопля. Это всё вышло не желчью, а холодной водой. Антон морозил руки, пока в дверь не застучали. — Антон, хватит лить воду, она не бесплатная. «А как же не бесплатная? Снега вон сколько, а он вода. Вода необходимость. Мы все внутри жидкие, она должна быть бесплатной», — голос в голове рассуждал, Антон закрыл кран и вышел из ванной. — Долго не сидеть, завтра в школу, — мама смерила грозным взглядом и прошла внутрь. Её глаза будто покраснели, кажется, плакала. Антон не пошёл в свою комнату, он сразу направился к Оле. Дверь её была приоткрыта, Оля сидела в углу кровати, обнимая своего мишку и смотря на свои поджатые коленочки. — Давай посмотрим Питера Пена? Ты в прошлый раз уснула. Оля подняла голову, и её огромные, полные надежды и благодарности глаза уставились прямо на Антона. Она кивнула и села поудобнее – оставила весь ритуал включения брату. Мультик захватил внимание не только Оли, но и Антона. Он хоть и совсем недавно посмотрел его полностью, сейчас видел его будто впервые. Он вообще всё вокруг видел будто впервые. Какое-то осознание пыталось достучаться до него, но всё ускользало. Неверленд завораживал, манил. Мир, где дети счастливы, где они не взрослеют. Всё то, что обещала Алиса. И это же могла пообещать Смерть. Катя, наверное, больше не такая злая, она никогда не вырастет и навсегда забудет то, как некрасиво она лишилась тела. Антон хмыкнул, захотел начать рассуждать вслух, но Оля отреагировала на смешок – повернулась и ждала объяснений. Антон замотал головой, мол, пустяки. А сам вдруг понял, что совершенно не представляет, как можно молчать. Он поклялся Роме никому не говорить. Вслух не сказал, но внутренне отдал на отсечение голову, отдал душу на эту клятву. Поставил на кон жизнь. Но Антон надеялся, что хотя бы Рома что-то скажет. Антону снилась бабушка. Она рассказывала о том, как спит в своём гробике, как ей холодно лежать под землёй зимой, просила прийти и согреть. Она сказала, что если бы Антон лежал вместе с ней и грел её, то ей было бы хорошо. Проснулся он от того, что бормотал под нос: «Мёртвое к мёртвому, живое к живому». К кому надо было отправляться самому Антону, он не знал. Бяша был в школе, видимо, удачно добежал до дома, нёсся на парах страха и паники. И вовсе он не был седым. Бледным и мрачным – да. Но вчера, видимо, просто снег так засиял на чёлке. Не мог человек поседеть за мгновение. Тоша улыбнулся своим познаниям и вошёл в класс. Рома тоже был на месте. Кати не было, она не вернулась. Антон со всей искренностью посчитал это странным. Катя была умной, зазнайкой, главной в классе. Её мама – учитель, она не имела права прогуливать занятия. Объявление на доске будто издевательски хмыкнуло. Катина фотография смотрела мёртвыми глазами прямо на Антона и спрашивала, громко, чётко, но без эмоций: «Почему ты меня отпустил?». Рома и Бяша сидели вместе, Антон снова сел за бывшую парту Семёна. Мог бы попробовать сесть на место Кати, но на самом деле он ждал её. Он ждал, что она вернётся. Желудок скрутило судорогой. Он представил кровавое месиво на месте, раньше принадлежавшем Кате. Кровь со звоном капала бы на пол, собралась бы целая лужа. Зловоние захватило бы класс, но никто бы не обратил на странный вид одноклассницы внимания. Может, проснулась неудачно, упала на улице. Фарш бы сидел как мешок, всегда бы молчал и никогда бы не поднимал руку, чтобы ответить – у него не было рук. Он бы не слушал, ведь не было ушей, и ничего бы не понимал – от мозга остались крупицы вещества странной консистенции. И только бы косичка, подранная и сваленая торчала бы откуда-нибудь сверху. Тогда бы Антон поверил, что это Катя. Но место было пустым. — Вместо последней литры будет физра вторая, а в пятницу ко второму уроку, — оповестил Рома, подойдя к парте Антона. А Антон поднял голову и с мольбой взглянул в глаза подельника. Умолял хоть слово сказать про Катю, но Рома лишь раздул ноздри, сжал челюсть и резко развернулся. Сел на своё место с грохотом. На отдалении Антон слышал разговор Бяши и Ромы: — И что потом? — Ну мы подошли к этой херне, но Тоха зассал, попросил вернуться, за ментами сходить. Уйти я согласился, реально ссыкотно было, но к ментам идти не пустил. Нахер не хочу я с этим мудаком связываться. И так его по жизни хватает, а тут ещё… — Да блин… А вдруг она там была, на? — Бях, завали. Не могло её быть там. Катя. Катя была там, Кати больше нет. Антон смотрел на обложку учебника по математике, разглядывал счастливую рожу нарисованного ученика. А умирал бы он без улыбки, ему было бы больно, он бы хотел жить, пока голова бы не оторвалась от позвоночника. Как Катя. Её глаза потухли быстро, но сначала налились кровью. Она плакала, ей было страшно. Страшно умирать с надеждой на спасение. Гараж поиздевался в первую очередь не над ними, мелкой шпаной, а над девочкой, чья судьба была известна. Она ждала своей смерти, понимала, что с ней будет. Считала минуты, но тут вдруг появились одноклассники. Воплощения спасения, свободы, глоток свежего воздуха. Ей подарили надежду, которую сначала бессовестно отобрали. Но на деле никто бы не позволил Роме вытащить Катю, Антону выключить мясорубку. Адская машина знала, как действовать. Она была не живой, но знала, как можно поиздеваться. Катя умирала некрасиво и страшно. Но смерть для неё была подарком. Это было освобождением. Душа больше не держалась в теле, мерзком и беспомощном, которое в два счёта могло превратиться в жижу. Жижу, навсегда отбившую желание видеть пюреобразную консистенцию чего-либо. — Петров, ты записываешь? — Марья Николаевна, он вчера простыл, плохо себя чувствует, — Ромка ответил раньше, чем до Антона дошёл смысл слов. — Значит ты будешь обязан объяснить ему эту тему. Иди к доске. Антон медленно моргнул, слушая раздражённый вздох Ромы и хихиканье Бяши. В их вселенной ничего не произошло. Ромка всё помнил, он тоже о чём-то думал, но предпочитал молчать, игнорировать. Циклиться на чём-то другом. Но он и ушёл первым, он успел убежать. Дух Смерти, который расправился с Катей ещё сидел в гараже несколько минут, наслаждался своей работой. А когда вышел, то увидел только Антона, который любезно подставил ему свою спину. Его тогда звал не гараж, его звала сама Смерть. Она была такой сладкой и дурманящей. Рома не успел почувствовать того, что узнал Антон, пропустил через себя, впустил внутрь. Смерть не приходит одна. Сенечка, Вова, Семён… Семён осалил Катю, а Катя Антона. Она дышала в затылок, щекотала волосы, поглаживала плечи, сладко пела над ухом, зазывая к себе. Но Антон боролся, он не хотел уходить. У него Оля. Смерти это не понравилось, она истошно закричала, лопая барабанные перепонки. Это был всего лишь звонок. На первой перемене Антон потерял Рому из виду и увидел его только в кабинете ОБЖ. Говорить было с ним уже поздно. Следующую перемену Антон ждал, готовился. Он бы попрыгал на месте, чтобы привести мышцы в тонус. Окаменелое тело сильно тормозило, опаздывало, не успевало за жизнью. Суставы ломило. — Ром… Пожалуйста… — Я не хочу говорить, — Роме даже не надо было объяснять, он понял всё сразу. Робкое касание за запястье, уставший и тяжёлый голос. Антон всем своим видом просил о разговоре, да даже об одном слове. «Было». Антон не хотел оставаться один на один с тем, что переживали они вдвоём. Роме было как будто легко, ему будто было плевать на такое, будто он видел что-то, что могло быть хуже. Будто хруст отламывающейся головы его не впечатлил, не напугал. Он скинул смерть Кати на Антона. Бросил ему в лицо кровавый шмоток кишков, насмешливо, с гордостью и высокомерием, приговаривая: «Разбирайся с этим сам». Рома сам потащил Антона в столовую после третьего урока. Он взял его под локоть и выволок из-за парты, рассказывая, какие вкусные пирожки с капустой продают по вторникам. Но в столовой Антон видел только сосиски. Повариха переносила огромную кастрюлю с сотнями сосисок прямо перед глазами Антона. Он сглотнул кислую слюну, сгорбившись. Желудок вновь пробило спазмом. Фарш, мелкий фарш. Из человека тоже такой получится. Розовый, аккуратный, воняющий мясом. Антон сбежал. Он вырвался и убежал в туалет, снова и снова пытаясь утопиться в собственных ладонях. Человек – это просто мясо, человек ничего не стоит. Это просто какие-то клетки. Кто вообще придумал это устройство? Кто сказал, что люди выбрали быть живыми? Кто выбирал существовать? На плечо опустилась ладонь. Тёплое и аккуратное касание Ромки вывело из лабиринта бешеных вопросов. — Тох, ты… Ты пойми, ничего не поменять. Нам надо это забыть, — Рома не смотрел в глаза, но говорил честно. Он сам пытался забыть. — Да, да… Я это понимаю, знаю. Я просто… Запах мяса. Тошно. Гнилью отдаёт. Рома скривился понимающе, но ничего не сказал в ответ. Вздохнул и вышел из туалета, оставив Антона одного. Ни зеркал, ни людей. Пустота. В это же должен превратиться вчерашний день. Физрук использовал два урока очень рационально. Устроил подготовительный курс для юных туристов. Достал карабины, обмундирование, палатки, верёвки. Антон таращился на тонкие канаты, на которых Борис Андреевич учил школьников вязать разные узлы. Каждому досталось по небольшому моточку. Все вокруг с упорством пытались выполнить задания, вязали узлы, пробовали снова, сдавали получившиеся. Антон обвязывал свою руку. Он так сильно хотел вспомнить, какими узлами была связана Катя, что её держало, что чувствовали её руки до того, как их подхватили Рома и Антон? Под конец второго урока в спортивный зал пришли старшеклассники. Шестой класс разбрёлся по разным точкам. Кто-то собирал палатку, кто-то учился пользоваться карабинами, а кто-то, как Антон, сидел с верёвками. У старшеклассников начинался какой-то факультатив, они всецело захватили внимание физрука, который только и сказал: — Отнесите всё в инвентарную. Антон собрал несколько мотков верёвок и понёс их в комнату со спортивным хламом. На полке оставил шесть мотков, седьмой пихнул под олимпийку, а потом спрятал в рюкзак. Он был обязан понять, как были связаны руки Кати. Если Рома отказывался говорить с ним, то Антон разберётся со всем сам, лишь бы повторить всё в деталях, позвать Смерть… Она точно не откажет в разговоре. — Тох, придёшь вечером? Собираются устроить кинотеатр в спортзале. Ментовской прикол, поучающий фильм. — Приду. И Антон понадеялся, что придёт он не один, он собирался привести с собой Смерть. Она быстро превратилась из абстрактного биологического процесса в важную госпожу, во что-то великое, в подобие Бога. Антон поверил в Смерть и хотел поклоняться только ей. Когда Антон сказал маме про киновечер, она приготовилась кричать. Но Антон опередил её, объяснил, что это всё под руководством отделения милиции, что это поучительный вечер, покажут фильм о безопасном поведении. Антон шёл сквозь темень леса, торопился на сеанс, где ему расскажут о том, что такое безопасное поведение. Он знал, что услышит наставление не ходить одному по темноте. Но Антон и не шёл один, его спину прикрывали. В школе горело мало ламп, людей собралось тоже немного. Куртка Ромы уже висела в гардеробе. Её лощёная чернь выделялась среди детских пуховиков и выпендрёжных шубок десятиклассниц. Антон повесил свою куртку рядом, накинул рюкзак на плечо и вышел из гардероба. Но пошёл не в спортзал, куда стягивался народ, а на второй этаж в туалет. Ему на ухо шептала Смерть, подсказывала, куда идти и что делать. Она говорила ему, что Катя его простит, что она поймёт, главное извиниться, искренне попросить прощения. Холодная вода отрезвила бы. Антон зашёл в комнату, отделанную плиткой, от неё исходил мороз. Антон вздрогнул и уронил рюкзак на пол. Каждое его движение было наполнено благоговением перед Смертью, он делал всё с благодарностью ей. Она руководила им. Антон открыл рюкзак, достал моток верёвки, распутал его. На потолке держалась труба, так низко, что если высоко подпрыгнуть, то можно повиснуть на ней, только будешь биться о стену рядом. Антон подпрыгнул, как ему сказала Смерть, дотронулся до свинца, висящего над головой. Размотал канат, ощупал его, прислонил к груди. Он чувствовал, как канат живёт свою жизнь, выполняет свою роль. Сегодня ему выпало благородное дело. Антон закинул один конец на трубу, он скатился с другой стороны. Урок туризма привнёс в жизнь Антона что-то новое – узлы. Пара простых движений и перед ним была кривая петля, которая висела слишком низко. Пришлось бы вставать на колени и держать их на весу чтобы удавиться. Антон невидящим взглядом уставился в окно и вдруг вспомнил – ведро за дверью. Смерть провела его за руку к двери, помогла подхватить громыхающее ведро и поставить его прямо под петлёй. Первый и последний пьедестал Антона. Он поднялся твёрдо встал на перевёрнутом кверху дне и прикрыл глаза. Подтянул петлю выше, к самой трубе. Петля была прям перед его лицом, чуть дальше стояла Смерть. Она улыбалась, раскрыла руки для объятий. Антон так хотел, чтобы его обняли. — Я поговорю с тобой, я всё тебе расскажу, — шептала она. Но чтобы шагнуть в эти объятия, надо было пройти сквозь петлю, Антон сунул голову. Верёвка впилась в горло, надавив. Антон сглотнул, это оказалось неприятно. Он оторвал одну ногу от ведра, попробовал невесомость на вкус. Собственная нога казалась такой лёгкой и смелой. Ноги готовы были сделать шаг, но они не могли решить, какая из них сделает его первой. Антон закрыл глаза, выдохнул и попытался успокоить конечности. Вытянул правую ногу, поставил на место. Левую. Она оказалась легче. Антон оттолкнулся. Смерть такая простая вещь. Она такая близкая, родная. Быстрая. Она зовёт, обнимает. Он упал в объятия, повис в невесомости. Смерть оказалась такой маленькой, тёплой. Вокруг всё ещё слышался отдалённый гомон. Крепкие руки сжимали его, обхватывая за бёдра. Это была не Смерть. Антон открыл глаза. Ноги снова стояли на ведре, к нему прижимался Рома. — Слезь, пожалуйста. Антон послушался. Он стянул с шеи петлю, опустился на пол. Рома не отпускал его всё это время, только перехватывал удобнее. — Бяша не пришёл. Я ждал тебя, увидел куртку твою. Сразу подумал, что ты в туалете, — Рома тихо шептал. — Я думал, что дождусь тебя там, но не стал. Я стоял у гардероба, а меня в спину толкнули. Обернулся, но пусто. И меня позвали, не знаю кто. Позвали в туалет, а тут ты. Рома начал оседать на пол, Антон потянулся вслед за ним. Они оба опустились на колени, прижимаясь друг к другу, молчали. Антон понял, что Смерть пришла к Роме так же, как пришла к Антону. Но Рома заимел смелость обернуться, он посмотрел ей в глаза, принял вызов. Он отобрал у Антона новое божество, лишил его веры, но только что подарил жизнь. — Тош, я поговорю с тобой, сходим в милицию, если захочешь, — жарко и быстро зашептал Рома, прижимаясь носом к шее Антона. — Куда угодно, что угодно, что ты захочешь, Тошенька… Пожалуйста, только не оставляй меня, я хочу быть с тобой рядом. Пожалуйста. — Ты меня одного с этим не бросишь? — пусто спросил Антон, разглядывая подрагивающую спину Ромы. — Никогда, Тош, никогда, — Рома приподнял голову и коснулся губами линии челюсти Антона, будто проверяя температуру. — Мы теперь вместе, мы теперь связаны. «Смертью», — мысленно добавил Тоша и закрыл глаза, опуская голову на плечо Ромы.