За гусарские усы и пуговицы на мундире

— Зараза. Гришка мизинцем силился утрамбовать уже рассыпающиеся, рассохшиеся остатки махорки в покривившуюся самокрутку, да табак только лип к жирному пальцу. Выходил — курить было почти что неохота, так, просто вышел — в развалюхе косой Лукеши к полуночи люд совсем перепился, и веселый подкидной честному народу наскучил. Штокман, казалось, тому и рад был — нет-нет, да и заговаривал о своем вихрастом дядьке Карле. Теперь же запах табака успел пощекотать что-то внутри головы, и, ох, как бы было хорошо из нового табачку скрутить красивую, ровную, ноги вытянуть, да и покурить, глядя на выглядывающие из-за крон и крыш звезды. Купить бы его, табачку! А нет, поздно — и назавтра в поле ждут, опять до заката будет Гришка маяться. А, нет, не будет. Гришка усмехнулся будто сам себе — выставил его таки батька, пришлось наперво наняться к Мелехову, потом в Ягодное — не по-казачьи. Почему же не стыдно? За столом был раскатистый смех, и пусть Гришка не разбирал слов, один гул, да мог поручиться, что это Христоня свои байки травит опять, где служил, что делал — а ему вторят казаки, потдрунивают, цепляются за слова. Выходит смешно и бессмысленно — не крути у Григория от чего-то живот и не терзай его опять прилипчивые мысли — он и сам не дурак присоединиться ко всеобщему гомону. Ладно — чиркнул спичкой, да и поднялся — самокруточка не шибко хорошая вышла, но в дорогу будто и сойдет. По крайней мере, так казалось — не успел Гришка выйти за плетень — погасла, и он, чертыхнувшись, поплелся к имению. Не попрощался — просто пошел, пока не до конца разбирая, какой дорожкой быстрее будет до Ягодного добрести. Место нравилось — может, пока нравилось, и дел было невпроворот — некогда стыдиться, да маяться своей «неправильностью» — вечно с лошадьми, это тебе не в поле до вечера думы в башке вихрастой крутить. Только вот по вечерам, как все собираются — многовато народу нового, всех не упомнить, а кого не помнишь — с тем и не поздороваешься. Сегодня сидели — не по-моховски, конечно, но и не превращая вечер в Штокманское распекание всех, да каждого. Но все-таки неудобно — Гришка понадеялся, что сейчас чуть шаг ускорит, да и проскочит в свою конуру как-нибудь — мимо всеобщего уже клонящегося к закату веселья. Поселили его с Сашкой-конюхом — тот к утру придет, а как проспится — расскажет на конюшнях, что нового рассказывала солдатчина. Недолго думая, Гришка выбирает окольный путь — огородами, чтоб не повстречать никого. Уже на свороте, когда Гришка собирался по-быстрому прокрасться между чуть косоватой верандочкой и капустными грядками (кочаны уже на славу раздались — загляденье, вот только не споткнуться б об них в тусклом свете кое-где горящих окон), его все-таки изловил будто бы вездесущий, едва ли не с глазами на затылке Евгений Николаевич. — Откуда эт ты, Гришка? Не милы тебе наши мужики, а? Невысокая фигура Евгения не шибко видна была даже в полумраке веранды — только сейчас, стоило ему подать голос, Гришка обратил внимание — и был бы рад, дозволь сотник ему идти своей дорогой. Но нет же — как банный лист, будто специально караулил, и в людскую наведывался, и как только с лошадьми Гришка — тут как тут, все с вопросами. И будто никогда из мундира не вылазил — подниматься на веранду было отчего-то страшно, аж в животе что-то зашевелилось странное, но теперь Григорий без труда мог разглядеть отблески пуговиц на туго облегающем тело мундире. И еще что-то в руках — то ли сверток, то ли еще что — отсюда в таком-то мраке никак не разобрать. — Отчего ж, — замялся Гришка. — Не болтаешь ты с ними, хотя язык у тебя будто и в правильном месте прицеплен — всеж наш, кóзак, не в чудо заморское пошел. Повернись-ка, дай погляжу, может все-таки по ночам хвост песий отращиваешь, потому и скрываешься? Евгений над ним явно подтрунивал, как будто и правда извечное отсутствие Гришки на сборищах его занимало — ох, не порядок… Не хватало еще, чтоб заговорили об этом, мол, что он все пытается «старой жизнью» поживать, или, чего хуже, что совсем спелся со Штокмановскими… Едва ли заметив, Гришка прихватил зубами нижнюю часть щеки, пока находился со словами, и формульная реплика вышла жеванной, невнятной: — Никак нет! Ох, угораздило ж его! Нельзя ж сказать, что каждая встреча — как рюмка водки, резко, жгуче падающая в желудок, позволяющаяся на долю секунды забыться — а дальше как в грязи просыпаешься, пристыженный. А Евгению-сотнику как будто неймется, как будто ищет Гришкиного общества — вербовать пытается? А зачем ему это — он, ну, мужик как мужик. Со стороны обычный — не как Шамили, особо ничем не прославлен — разве что с животиной ладит, да на том таланты и заканчиваются. А в кавалерию таких-то не берут! Там заслуги нужны. Кажется, уши заполыхали — в черноте не увидишь, но Гришка одной рукой все равно тянется к волосам, будто почесаться — авось так не видно будет. Глупо как-то, стыдно — вот стоит перед старшим по званию, человеком уважаемым — а в голове своя грязь. — Вон-а, гляди. И подымись ты, неча в луже стоять — все сапоги уже замарал, пока по грязище топал, и как только моркву не вытоптал. Но гляди — не скажу никому. Евгений говорит с усмешкой, и Гришкино воображение рисует, как усмешка эта — кривой оскал почти, путается в гусарских усах по моде, а глазами видит, что сотник встает с плетеного кресла. На почему-то переставших сгибаться в коленях ногах Гришка подымается на веранду — три ступеньки аж кажутся длинной лестницей, как в барской усадьбе, а Евгений уже и открывает перед ним дверь — в руках оказывается не сверток, а котенок! Живой! Махонький, с глазками-бусинками, весь облезлый. — Гляди, кого из коровника спас — какой малютка, мамку затоптали, а этот мой будет. Большим пальцем Евгений приподнимает голову крошечного существа, и единственное, что о нем может сказать Гришка — «дурацкий». Совсем махонький — как ребятишки мелкие на людей едва похожи, так и этот — уже глаза открыты, да мутные-мутные, никак бусины из подкрашенного стекла. — ЕвгенНиколаич, так он малой совсем — ему бы мамку… — Мамку! Ишь его, у нас че, кошек не оберешься? Любит народ их топить, теперь во все й усадьбе одна лишь бегает, да и та — Манька-старуха, не котится. Че она с ним делать будет? А если задушит, не признает? Сам уж как-нибудь, мой, говорю будет. Вырастет послушным — как верный пес, разве что дичь гонять не сумеет. Сотник держит котенка так крепко и осторожно, будто Гришка — теперь от стыда сгорающий, что в горнице своими сапогами грязными следит — его забирать собираться, да в речку. — Взял в лавке шпрыц, вот из него и сосет — аппетит у такого мелкого конский. Но с ним аккуратно надо! Шоб не замерзла гроха — и орет чуть что. Вот с собой и таскаю — но ладный малый, сильный. Крыс гонять будет. Подержи-ка. Краснющий, Гришка забирает котенка в руки, кажующиеся совершенно гигантскими, нескладными, и все пытается не коснуться пальцами рук Евгения ненароком, а тот не аккуратничает — как нормальный человек не беспокоится о случайном прикосновении. Только б не увидел, что дернулся. Стыдно. Вот Гришка и стоит, как оболдуй, а котенок не дурак — как будто за мамку его принимает, и своим почти беззубым ртом начинает посасывать костяшку указательного пальца, а крошечный хвостик щекочет у мизинца. Малыш полосатый — и шерстка чистая, будто специально отмывали. Гришка останавливает эту мысль — как некстати, некстати они встретились, весь вечер дурные думы у него в голове крутились, и в деталях представить, как Евгений отмывает котенка с мылом не составило никакого труда. Из соблюдения каких-никаких приличий Гришка без приглашения усаживается за стол, обнаруживая, что Евгений уже откупорил графин, и рыскает в поисках рюмок. А в голове — как в мокром насквозь мундире, с закатанными рукавами, он отмывает пищащий и вырывающийся серо-полосатый комок. Наверное, котенок даже царапнул бы его по крепкому предплечью, оставляя едва заметные полоски, и мокрая толстая ткань еще сильнее натянулась бы на груди. Надо немедленно придумать вежливый предлог для того, чтобы уйти — хотя б какой-то! Но прямо сейчас будет уже откровенно стыдно — Гришке чай не 15, и вот догадается Евгений, че его батя из дому-то выгнал, и отсюда выгонит, и никакой кавалерии, и даже никакой работы, а идти некуда — хоть до Ростова пешком драпай и профессиональным картежником заделывайся. И там тоже не будет покоя. — Все, — Евгений хмыкает, и отбирает у него котенка, — сиди, побазарим малость. А малышню мне давай — я ему че-то соорудил, кормил вот недавно, побудет без нас час-другой. Жрать не дам — уже сожрали. Пока Евгений отходит, стуча сапогами, Гришка быстро отворачивается. Нет-, черт, возьми, нет! Мгновенная мысль заставляет чувствовать себя еще страннее из-за этих кавалеристских сапог с каблуком и скрученными на время шпорами. Он тянется рукой к графину с мутной водкой и неприлично, украдкой наливает себе рюмку, стараясь быть как можно тише. Но краешек графина предательски звякает, путей к отступлению никаких — надо уж делать, коли в такую ситуацию попал. Ладно, для храбрости и за покойного деда! Гришка быстро опрокидывает стопку, резко занюхивая кулаком, а огненная жидкость проваливается в желудок. Вернувшийся Евгений с невозмутимым лицом наполняет обе рюмки — хотя едва ли такой неуважительный жест от него укрылся. К чему этот тет-а-тет? Сейчас будет распекать? Отправит к черту? Какая-то личная просьба? В голове не укладывалось, слишком уж много солдатни вокруг него крутилось, и чуго-то ему постоянно от Гришки-дурака надо. — Лады, рассказывай давай. — Чего говорить? Смелости ему не прибавилось — но ответ вышел даже злым, обиженным, и прозвучал почти утвердительно, не как вопрос. — Что на духу, то и говори, че ты? — Евгений сам опрокидывает стопку и почти даже не морщится — так, между черными бровями одна тонкая морщинка залегает, — Ых, как при самом Его Императорском Величестве вечно ты, как будто за лишнее слово тебя иль на каторгу, иль еще куда похуже отправят. Слова ощущаются злыми и обидными. Да что ж он, он, офицер понимает? Отличная карьера, блестящая можно сказать, еще несколько лет — женится, женку хочет из своих, а хочет — из ихних, из Петербуржских возьмет! Что только в голову взбрело ему, который устроился так, что слова никто не скажет — даж родня, батька его лучшим из лучшим мнит — да каков и есть! И, тем более, ему, нормальному, обычному, идеальному, правильному, что ему слова Гришки-урода, Гришки, который что-то зачастил к Коршуновым, и уже батька о помолвке с Натальей заговорить хотел, да в один день вытащил с сеновала с братом евойным, Митькой Коршуновым! А это все — нет ему на хутор ходу, и в армию ходу нету, все знают, поговорили-поговорили, да и не перестали никак, так и ходит, знает, что говорят, что он Гришка-педераст. — Да что тебе знать-то, ЕвгенНиколаич, о том, что такое, когда ты, блядь, с рождения как проклятый, как безбожник ходишь? Меня че, думаешь, просто так выгнали? Че ты зачинаешь-то, как будто мне сидеть с мужиками вообще можно, шутки еще отпускаешь, будто б не знаешь, че люди говорят — да это вон все только и делали, что в начале лета обсасывали. Гришка практически кричит, раскрасневшийся, даже порывается из-за стола встать, но весь позор его положения только вскроется так, что, поди, его сразу тут и повесят — не успев подняться, с грохотом обратно на лавку валится, руки в кулаках сжимает. — Пей давай. Евгений кривит рот, и двигает рюмку к Гришке. Наливает себе еще. — Выдохни и выпей. Скажу. Все еще сгорающий от внезапной вспышки гнева, Гришка так крепко сжимает в руках рюмку, что боится, что стеклянные стенки лопнут. Он запрокидывает голову, опрокидывает в себя водку, на сей раз только морщась, и накрепко зубы сжимает. — Люди, мужики — они люди просто, как ты не поймешь, и мало ли чего тебе хочется — всем людям разного хочется, а ты только себя мучишь, выдумываешь, будто все вокруг тебе зла желают. Проще быть надо, проще. Евгений встает из-за лавки, и, уже стоя, опрокидывает вторую рюмку. От этого действия мундир снова на груди натягивается — будто создатель его и не думал, что при таком росте у мужика плечи такого могучего развороту будут. А ведь будут — вон, ткань чуть ли не по швам трещит, а погоны даже не выпирают по сторонам — ровно на плечах краснеют. Гришка сглатывает, и видит, что еще два шага — и Евгений уже прям перед ним стоять будет! Как неловко — и ведь развернуться придется, повернуть задницу — и все видно. — Иль ты из-за меня странный такой? — как издеваясь, Евгений садится на лавку лицом к нему — одна нога в кавалеристском сапоге поднята, и островатый носок почти что упирается в бедро Гришки. Пан или пропал? И черт, возьми, пропал! Пропал как заблудшая овечка, отбившийся теленок, решивший на чужом лугу травки пощипать, да и ублудший в овраг. Стыдно — но народ, семью бы продал за гусарские усы, пуговицы на мундире и широкую белую шею. Кажется, он сгорит прямо сейчас — и не совсем понятно, из-за чего именно — стыда или похоти. Гришка тянет ворот рубахи-косоворотки, да тот слишком широк, чтобы быть удушающим — не в тряпках беда. — Понял, че ты. Не стыдись. Сотник Евгений с какой-то неуместной аккуратностью кладет руку ему на бедро, демонстрируя, что пора бы и развернуться. Оторопевший, как околдованный, Гришка медленно поворачивает бедра, слишком, неестественно сильно ощущая жар его руки, а рука эта еще и возьми, да съедь по крепко округлости бедра чуть ниже, к его внутренней стороне. Все видно — видно, как оттягивает член простую льняную ткань. Гришка понимает, что пялится на собственный пах и чужой сапог только когда Евгений второй рукой берет его за подбородок и поднимает его так, чтобы была возможность заглянуть в глаза. — Давай, делай че хочешь. Не хочешь — иди, не держу. Смолчу. Он говорит это таким тоном, будто клянется — и Гришка верит, хоть привык делить все на два. Облизывает губу, а глаза лихорадочно бегают — как будто все «хочу» из башки взяли и мгновенно выветрились, оставив пустоту, такую, будто на грядке по весне даже ничего еще сажать не вздумали. Гришка встает на колени у лавки и одну руку, подрагивающую, кладет Евгению чуть выше колена, а вторая — от другой коленки вниз скользит по начищенной коже сапога, ощущая эту почти скрыпучую мужескость, солдатскость, прилагающуюся нет, не к паре сапог, но к человеку, правда достойному их носить. Он сам на коленях в какой-то странной позе — чтоб бедром чуть прижать едва ли не пульсирующий член, и пытается выбрать из мыслей самую пристойную — хотя бы нормальную, хотя бы прям про еблю, но доминирует какая-то совсем уж неприличная, невозможная. Ладно. Гришка ведет языком вверх от места, где косточка на лодыжке должна быть, и так по голенищу — сначала медленно, но очень быстро делается совсем горячечно стыдно, и последние миллиметры он преодолевает за какую-то долю секунды. — Ах ты так? Гришка поднимает голову — а Евгений смотрит на него с такой кривой шальной улыбкой, что и неясно — прямо сейчас, вот отсюда в ад проваливаться? Или можно немного повременить? — Ну. Ожидание ответа — секундное, не более, — мучительно. Гришка неосознанно сжимает пальцами уже совсем вытянутой руки бедро Евгения, отмечает, как ярко на его белой-белой коже выделяется пунцовый румянец, заливший щеки. Краска как будто начинает и бычью шею заливать. — С колен хоть встань, служить не надо. Евгений кладет руку ему на талию и подтягивает к себе, а затем встает, и одним коленом двигает лавку чуть в сторону от стола. — Штаны спускай. И, пока трясущимися руками Гришка силится разобраться с завязками, да выпростать из широких штанов хуй, Евгений его возьми, да поцелуй — вот как будто так можно! Казалось, нельзя — недозволено, и в первый миг Гришка сам себе напоминает здесь статую — а так нельзя, нет же! Усы ощущаются странно, и вообще сама идея поцелуя с мужчиной безумна, но отпустив наконец собственные штаны, он берет Евгения руками на плечи и шире открывает рот, позволяет себе накрыть им на секунду накрыть обе губы одновременно, провести языком по зубам. И Евгений подается вперед, так, что под тканью косоворотки Гришка ощущает, как в его грудь и живот впечатываются пуговицы мундира, как в поцелуе Евгений тоже вперед подается, чтобы смять, встретиться с языком, царапнуться щекой об щетину под носом, и под конец даже слегка стукнуться зубами. Выныривая из поцелуя, Гришка ощущает чужую руку на своем члене, немного безумно, чуть снизу вверх глядит Евгению в черные-черные глаза. Тянется вниз — чуть поправляет его пальцы, кладет свою руку сверху. — Вот так, — шепотом, будто кто-то услышит, выговаривает, хотя дышит он и того громче. Евгений стоит так, что скамейка у него между ног, и Гришка не сразу залезает ему в портки — сначала оглаживает хорошо видимые даже сквозь плотную ткань очертания члена, немного надавливает, а потом чуть отстраняется от Евгения. — Как ты хочешь?.. Не то, чтобы в голове было многовато вариантов — но хоть какие. — Давай ложись. Пока Гришка вытряхивает ноги из штанин и сапог, Евгений расстегивает мундир, позволяя обнажиться белой-белой груди, почти без волос, только на чуть выпирающем животе разросшаяся во все стороны дорожка до пупка и чуть выше — Гришка видит, как только тот, скинув мундир, тянет вниз портки с бельем. И почему-то решает его остановить. — Оставь, — он касается сапог Евгения голой икрой, и, видя как вопросительно изогнулась черная бровь, продолжает, — и лучше сначала ты ложись, если никто на коленях стоять не должен. Гришка собирается было сесть между его разведенными насколько позволяет ткань портков бедрами, но Евгений его останавливает, хватает ему только открыть рот и потянуться к головке возвышающегося посреди совершенной черноты волос члену. — Дай мне тоже — развернись. Воображение рисует такую картинку, что член Гришки дергается и внутри что-то переворачивается, но как это — в чужое лицо задницей? Ладно… Как пожелает, можно и задницей. Он перекидывает одну ногу через скамейку, одной рукой опершись о нее же, а второй — крепко схватившись за дубовый стол. Ну, чем черт не шутит, главное — чтобы работало. Сомнений было много — тем более, что с такого ракурса чужого хуя видать не приходилось. Изгиб в таком положении как будто в рот ложится плохо, но очень быстро Гришка приспосабливается — сначала головку, потом дальше — насколько хватает духу. Он чувствует, что там, сзади, Евгений пытается подстроиться под заданный Гришкой пока неспешный ритм, при этом крепко держа его руками за бедра, иногда поднимаясь пальцами выше — с напором оглаживая напряженные бока и задницу. Впрочем, Гришка закашливается, стоит Евгению двинуть бедрами — сдерживает естественный рвотный позыв, по подбородку течет слюна, один глаз начинает слезиться. Он быстро справляется и начинает снова, но Евгений его останавливает. — Хватит, все, неудобно. Видеть тебя хочу. Евгений садится на скамье и утирает тыльной стороной ладони рот — он сам запачкан слюной, и, возможно, на его ключице сейчас блестит смазка Гришки. — Давай, садись сюды, — он приглашающе звонко хлопает себя по покрытым черными волосками бедрам, и Гришка не может не воспользоваться таким предложением, кивает. Они почти что обнимаются — Гришка садится к нему, устраивается между бедер, закидывает обе ноги за спину, дальше на широкую скамью, а одной рукой цепляется за плечи и шею. Евгений уже обхватил их члены рукой, и Гришка присоединяется к нему, обхватывает с другой стороны, пытается подстроиться, чувствует, что сам уже рвано дышит, а Евгений — едва ль не паровоз пародирует. Гришка утыкается лбом в плечо Евгению, чувствует — неожиданно, остро, ярко — как тот языком проводит по его шее, начинает целовать где-то у основания. На миг Гришке кажется, что ну вот, все, вот прямо сейчас он и зальет их руки спермой, чуть сдерживается — и совсем дает волю эмоциям. Как будто ничего не страшно, и, может, даже почти все, что хочется — можно. Он осторожно проводит языком по шее Евгения, ярко ощущая солоноватый вкус пота, и слышит, как тот шумно-шумно втягивает носом воздух. Одобрительно, да, одобрительно! *** Рассветает рано — очень рано, по-хорошему пару часов честному народу бы спать. Одетый, взъерошенный, Гришка снова оказывается на веранде — без самокрутки, но с выданной Евгением настоящей, фирменной сигаретой. Немного саднит расцарапанное щетиной лицо и, кажется, в зубах застрял курчавый черный волос. Пытается вытащить — но пальцами пока только воздух хватает. Тьфу ты. Чиркает спичкой, затягивается — и заходится кашлем. Нет, все-таки эти солдатские сигареты — не то, вот самокрутки с добрым табачком получше будут. Еще пара часов — и Гришке кажется, что едва ли он заснет, лучше уж сразу на конюшню. Или пойти водой окатиться — тоже добро будет, совсем скоро жарища настанет. Мыслей много — просто о том, че бы ему сделать еще, а мучащих — совсем чуть. Как будто что-то на своем месте — одной уж точно меньше. Кажется, ЕвгенНиколаич Листницкий ему не просто нравится. Думка ощущалась… Никак она не ощущалась, чуждой пока, странной, как будто пришедшей извне, не его собственной. Прогонять ее, впрочем, не так-то и хотелось.