Проклятье памяти

      Над Йокогамой сгустились тучи, было очень холодно и накрапывал мелкий дождь.       Высокий молодой человек сидел на крыше, закутанный в плед, и рисовал. Человека звали Дазай Осаму. У него были каштановые волосы, полностью закрывающие уши, красноватые карие глаза и желание умереть.       В тот день очередная попытка расстаться с жизнью потерпела поражение. Дазай хотел упасть с крыши здания, но начавшийся дождь заставил его изменить планы. Не то чтобы он не любил дождь, скорее наоборот, но Дазай испытывал отвращение, представляя, как его изуродованное тело пожирают дождевые черви. Это выглядело особенно абсурдно в свете его прошлого. Не мог уйти на корм червям бывший преемник босса Портовой мафии, о котором через восемь года после его ухода всё ещё ходила молва в теневом мире крупнейшего портового города Японии, в конце концов, истинный гений! Это звучало бы смешно, если бы не было столь печально.       Сквозь тонкий плед легко проникал холод. Эта полусухая гроза импонировала Дазаю, она отражала его состояние как нельзя лучше, хотя многие предпочли бы рисовать, сидя под согревающими лучами солнца.       Капли падали на рисунок, размывая его, но художника это словно ничуть не волновало, так спокоен он был. Во всяком случае, таким безмятежным выглядел.       Чай в его кружке давно остыл. Хотя Дазай сомневался, что холодную грязно-жёлтую воду с листиками каких-то растений было справедливо называть именем этого благородного напитка.       Последние крупицы тепла, оставшиеся в этой жидкости, совсем не грели. Дазай покрылся гусиной кожей, но ему не было до этого дела. Холод был для него привычен. Последние три года он не мог согреться ничем, это медленно раздирало его изнутри, хотя чувствовать холод Дазай почти разучился.       Когда холод стал его спутником?       Дазай усмехнулся. Он очень хорошо помнил тот день. Вроде бы Дазай всего лишь убил человека, это не было редкостью и ни капли его не задевало, но почему боль от тяжело вошедшего в чужую спину ножа передалась и ему?       Может быть, потому что бывший напарник не был всего лишь человеком для Дазая. Возможно, что они были рядом слишком долгое время, чтобы так легко разойтись.       Сейчас Дазай не находил в себе сил даже вслух произнести имя убитого им.       Рука с кистью дрогнула, и красная линия перечеркнула портрет.       — Осаму, — знакомый голос позвал по имени. Дазай не обернулся, потому что голос был похож на другой, гораздо более родной и нужный. Он прикрыл глаза и представил, что за плечи его обнимал не Фёдор Достоевский. — Идём.       Человек взял Дазая за руку и уверенно увёл с крыши. На седьмом этаже человек открыл ключом дверь квартиры, где они жили, и ввёл Дазая внутрь.       В спальне они легли на большую кровать, и человек уснул, обнимая Дазая.       Дазай закрыл глаза полностью. Он представлял совсем другие руки на своих плечах. По щеке скользнуло что-то незнакомое, прочертив дорожку и исчезнув.       С Фёдором Дазай жил в одной квартире последние годы, но всё ещё не смог, несмотря на свою гениальность, стереть из памяти длинные рыжие локоны и такие живые глаза того, в чью спину он втыкал нож, убивая самого себя.       Дазай так и не смог отпустить ушедшего из жизни человека, и рисовал его после каждой неудавшейся попытки освободиться от тягот жизни. На последнем портрете была даже надпись в нижнем левом углу: «Накахара Чуя, двадцать три года. Убит рукой того, кому доверял», — потому что, Дазай знал, что так оно и было до самого конца.