День, когда я поверю в человечество

      Сперва всегда звучат крики.       Пронзительные, панические. Последние человеческие.       …Увы, постепенно переходящие в хрипящий рык…       Пленники жались друг к другу в слабом свете пары настенных факелов. Согнанные в грот, отделенный от них, как и выход к свободе, надежной широкой решеткой. У забрызганных кровью, перечеркивающих друг дружку, толстых, несгибаемых прутьев переговаривалась стража — наименее кровожадные монстры, что оставят хотя бы часть плененных крестьян для обращения, не перебьют из-за малейшего формального повода вообще всех. Пускай внешне они и походили на людей, при нехватке солнечного света глаза их бликовали, как обычно вспыхивают очи хищников, охотящихся в полночном лесу. На лицах практически всегда стыл воск вместо живой-подвижной кожи: если носители звериного проклятия и улыбались, то издевательски, набок — ухмылкой иль вовсе оскалом, хвастая заостренными зубами, едва помещающимися как прежде во рту. Мечи, служащие больше орудием устрашения, чем убийства, сжимали когтистые руки. Последние (хоть толстые темные закругленные волчьи когти и казались не столь остры, как сталь отобранных у мертвецов клинков) могли запросто содрать с черепа лицо за одну секунду.       Люди знали, чего им ждать, и выбор сей — предельно труден…       — Давайте следующего! — с безжалостным азартом, улыбаясь, рыкнула помощница предводителя своры. Нижняя челюсть в контраст белизны лица сплошь покрывала чужая яркая кровь, еще совсем теплая. Высоко собранные в длинный хвост абсолютно черные волосы натягивали кожу головы до предела.       По велению человекоподобной твари охранники пленных, вдвоем, распахнули заскрежетавшую решетчатую дверь и выловили из перепуганной, рыдающей, скулящей толпы из последних сил брыкающегося лысоватого мужичка. Его щеки были впалы, глаза — на выкате, вращались столь же быстро, сколь часто билось его иссушенное голодом, нищетой, унижениями сердце. Стража не смогла поставить его пред начальницей: ноги отказывались это кривоватое костлявое тело держать; позволили повиснуть крестьянину меж их мускулистых рук.       — Что выбираешь ты? — медово-винным тоном, не лишенным стали, спросила нелюдь. — Позволишь кому-то из наших славных людей умыться всей твоей кровью? Или вступишь в наши ряды, переродишься из ничтожества в сильнейшего, отважного воина?       — Д-да… — словно в припадке, от ломающего кости ужаса непрестанно кивал доходяга. — Д-да! Д-да! Как вы!.. Прошу!.. Я н-не хочу ум-мирать…       — Отлично! — притворно торжествуя, взмахнула когтистой рукой уничтожительница. — Ведите его.       Вдвоем стражники утащили молящуюся в истеричном крике жертву. Он прольет свою кровь все равно, но вместо полноценной казни получит укус, жестокий, глубокий, превращающий узоры сосудов в пульсирующее рваное мясо. Яд слюны этих тварей захватит каждую клетку его безвольного тела, напитает силой, жаром — и этой иллюзорной мощью подчинит навек себе. …Выбор сей — предельно труден… и потому, принимая рок зверя, его не совершает никто…       Крик. Расчлененный — волнами.       Пленники ежились, всякий раз его слыша. И все же рык новообращенного чудовища, следующий за оным, во сто крат жутче. То, что каждого ждет?..       — Быстрее, скоро закончится ночь, — поторопила вернувшихся подчиненных дьяволица. Те вновь зашли в пещерную темницу, практически вынесли легчайшую для них светлую фигуру и поставили на твердые ноги пред задающей снова и снова один и тот же вопрос. — Ну а ты? Принимаешь наше щедрое предложение, готова начать новую жизнь в наших рядах?       Бледно-розовые полные губы крестьянки подрагивали, с чрезмерным усилием сведенные. Девушка подняла голову, качнулась штора пшеничных волос.       — Ваша «жизнь» — это гибель, — смело, на равных, заявила она в удивленное отсутствием пресмыкания лицо врага.       — Это еще что? — усмехнулась хищница. — Человек «с верой», «с идеалами»? Диву с вас даюсь. Хочется быть съеденными, лишь бы чувствовать себя «выше и чище», пока клыки не примутся рвать вашу плоть? Да на здоровье. На стол нашим бра…       — Когда ж вы поймете?! — посмела прервать она своего палача, рывком обернувшись к решетке, к пленным, что пока оставались людьми. — Стать зверьем, уничтожающим нас же самих, значит «подарить им победу»… возрадоваться гибели тех, кого мы любили… Нас — больше… Позволите увести на смерть, так или иначе, каждого, кто рядом с вами в этой темнице?!..       Сидящие на ледяном камне крестьяне молчали, стыдливо пряча глаза. Ни с кем печальный взгляд храброй девушки не пересекся — и все же без тени сомнений вернулся к холодному злорадному лицу.       — Какая речь, — извергло оно самодовольную издевку. — Было забавно наблюдать, как сперва пылает твое лицемерие, а следом гаснет последняя надежда. Ты же и сама не хваталась за людей, коих мы увели до тебя.       — Я знаю, — каменно кивнула она, не страшащаяся смотреть ни в звериные глаза, ни в свое мучительное ближайшее будущее. — Мне хватило смелости выступить против только сейчас. И за промедление, за допущенные смерти, я тоже погибну. Но я умру человеком.       Оборотень глядела на крестьянку с раздражением и презрением, пусть и старалась высокомерию благодаря не пускать свои чувства наружу.       — Уведите ее — я от ее глупости устала.       Подручные смерти не тащили обреченную, она шагала сама, принимая плату за свою человечность.       Недолго под грубым потолком темницы разбухала гнетущая тишина, но все же — крик. Высокий, мелодичный, короткий. Как оборвавшаяся в неположенном месте песнь, поселившая ком незавершенности в сердцах да головах своих слушателей.       Стража вернулась небыстро. По грудь в чистой девичьей крови.       — Следующего, — скучающе дернула плечом волчица.       Попавшийся в когтистые руки парнишка с кудрями грязных волос пружинисто дергался в неразжимаемой хватке. Его бросало из стороны в сторону, а брови хмурились от напряжения до глубокой морщины меж них.       — Желаешь ли ты сохранить свою жизнь?       — Д… Н… — замешкался он, чем удивил всех троих чудовищ.       — Громче, ничтожество. Или даже решиться жить ты не способен в этой хрупкой, уродливо слабой оболочке? Так это легко изменить.       — Я… — глядя в никуда, заговорил он, явно не в ногу с мыслью. — Я не… не собираюсь умирать…       — Отлично, новая жизнь в наших ряд…       — Нет, я не согласен стать… как вы… Но я не собираюсь умирать. Я не хочу умирать. Никаким из… двух вариантов.       Зашелестела перепачканная землей юбка:       — И я!.. Я тоже… — вставая, тихо произнесла молодая крестьянка в скрывающем космы платке. — …не собираюсь умирать…       Пленники переглядывались все чаще. Обнимавший безутешную супругу старик, кряхтя, поднялся и, по-прежнему касаясь жены, сплетенный с ее сухими пальцами своими, молвил:       — Мой ответ на вопрос вашей кодлы: «Нет».       — Нет… — слабее, неувереннее, повторила за мужем старуха.       — Нет, — выпрямил спину широкоплечий бородач с другого края толпы.       Каждый вспыхнувший отказом человек становился источником света: его лучи разлетались от охваченного — покоренного принципу — тела во всех направлениях, заражали истиной каждого на своем пути. Под ненавидящими, сбитыми с толку взорами нелюдей крестьяне вставали с земли, выстреливали несгибаемым «Нет», что эхом рикошетил от сводов пещеры, и всякий звук тот, наполненный смыслом, откусывал от сущности волка по здоровому куску, бил наполненностью пустоту.       «Нет».       «Нет!»       «НЕТ».       «НЕТ!»       Люди шли вперед, и грохот их одновременных шагов сливался с пушечными залпами слов. Оборотни в безмолвном ужасе пятились к выходу, уже и решетка не казалась им гарантией безопасности. «Хрупкие», «бессильные» человеческие пальцы вцепились в прутья, в каждый прут — сплошной живой стеной. «НЕТ!» — напрягались мышцы. «НЕТ!» — слаженно повторялись толчки, и каменная крошка просыпалась все заметнее в местах, где в проеденную горную породу упирался уродливый грязный металл.       «НЕТ!» — Решетка обязательно сломается.       «НЕТ!» — Пускай у них оружие! — людей гораздо больше.       «НЕТ!» — Со всеми своими мечами и топорами они побегут прочь под натиском множества голосов, осуждающих глаз, полных света сердец.       «НЕТ!»       Ответ человечества на жестокость: «НЕТ».