Летучий корабль.

      Долго ль иль коротко, да и Марька в отчем дому прижалась, будто и не было тех месяцев разлуки — по воду сходит, белья хлопкового развесит, на детишек поворчит и на скамейку. Красна дивчина да свежа, на коль под венец выходила да платье бело надевала? В хлопотах да некогда совсем печалится, все да на бабку Марфу поглядывает — хмурна да на солнце красно заглядывается, ишь ждет кого.       К исходу третьей недели да дождалась внучка, сидит хмурна и Марьку за порог не пускает с милым свидится — натворит дивчина дел, а толку то не будет. В пороге стоит, да в темени, отдает свечи да на сеновал ночевать отправляет, с утра, да плюшку дав, так во двор да дрова колоть, да приговаривает.        — Жены видеть родной да живою, да в отчем доме, надобно еще заслужить. Руби, руби, милок, коль дорога.       Видно бабка из ума вышла да в дом не пускает, скрывает Марьку от взора чуждого, да на сеновал третью ночь отправляет со словами «Заслужи». Дивчина помалкивает, слова не скажет, да поглядывает в сторону ветхого домика, не смеет наказа ослушиваться, да одеяла иногда сходит отнесет иль молока кувшин, коль муж родной.       — За что вы так со мною? Коль нагрубил вам, бабушка?        — Олух какой, еще спрашивает! Ты когда заметил, что женушка пропала? — видит хмурой взгляд да на своем стоит. — Она тебя да простить за милый взгляд готова, ну я то твою душеньку проручу, да по всем прихотям заморским.        Грозит кулаком да почивать на крыльцо зовет, Марьку за порог не пускает да оставила стол накрывать, вынесла зятьку пироги да молока и глядит, как тот налетает, будто не едывал и никогда — тожь мне, мужик нашелся, вот раньше было лучше.       — Не люб вам, что Марью оставил?       — Да коль ты есть, коль тя нет, дите — нет мне разницы, да Марьку в обиду не дам, — глядит на солнце красное, да кровью обливается. — Раньше то, да были времена, коль было видано муженька проверить, то лица не показывали, да свершить чудеса наказывали.       — Марька помянула как-то, что по дому да бабкиным присказкам скучает, — умаслить бабку и решил, да та гневливо брови косит. — Коль подобны лучшим мастерицам, то не могли бы рассказать что ль?        Сказывать сможет да коль тот ничего не вынесет, то не видать ему житья доброго да с любицей со своею. Глядит на лапоухого, тяжко вздыхает да начинает сказывать, да так складно, что о работе напрочь забываются.       Как это бывает, то случилось и не с нами, да не в наши времена. Царством правил ни то царь, ни то богатырь, да одно остается неизменным — жажда чужая получить то, не знаю чего, да быть с этим того, не зная что, до скончания веков. Житье то было привольно, потому царь, коль появись на пороге горницы сыновьцу, грозит за муж выдать, да не как-то бывает, да за первого встречного, а весьма за видного барина.       — Все равно моим будешь, сколь упрямится, будешь, Му Цин?       Долго думал Му Цин, как свадебки избежать да с глуповым барином, коль тому да только богатства надобны, да решился идти на хитрость — собирает у окна весь честной народ, да платочком машет, хитро смотрит на того олуха, да приговаривает.       — Коль хочется тебе да на трону сидеть, Хуа Чэн, так смастери летучий корабль да пройди испытания мои, — оконца закрывает, да раз, будто спохватился, проговаривает. — Иль стану мужем того, кто свершит чудо.       Вмиг та новость мир облетела, да интерес возымела — многие пытались да все чуда не могли свершить, а царский сын посмеивается да поглядывает на хлопцев одним глазком. Рано иль поздно, да дошла та новость до барского двора, где у барина того, было трое сыновей — двое молодцы удалый, да младший с ветром в голове бедовой.       — Отпустите нас, батюшка и матушка! Авось который-нибудь из нас царским зятем станет!        Снарядила их мать да отправила в лесок, напекла им в дорогу пирогов белых, да нажарила-наварила курятины да гусятины. Перекрестила на путь спокойный, да на день погожий, да отправились в дорогу.        Долго то бродили по дремучему лесу, да раз и натыкаются на дуб вековой, давай рубить да пилить, все друг дружку жалить — не так взялся, не так срубал, этак не получится ничего. Бросили пилы, да давай драться, другого поучать, коль по-другому не умели — только клочки да летели.       Шел в то время да старичок низенький, глядит на братьев да дай думает, поможет их расспорить. Подходит ближе да чуть по челу не получает, стучит веткой по земле да давай причитать:       — Из-за чего у вас, молодцы, спор да брань? Да драться смеете? Может, и я вам какое слово на пользу скажу?       Те да слушать не стали, да пригрозили, что не пойдет старик тот лесом, то не видать ему своих ног, как и трости — помотал головою, да прочь пошел, не гоже старых нехорошими словами поминать. Поругались еще братья, съели все свои припасы, что им мать дала, и возвратились домой ни с чем.       Фэн Синь, да младший во семье, коль делать было нечего, да решил удачи своей испытать. Не стал брать то благословение, лишь лук родной да стрелы, да топора не забыть, простился с нянькою родной да прочь из дома пошел, — коль дома не рады, то пойдет да чудо свершить попытается.       Идет по лесу дремучему, да видит сосну, коль верхушкой за самыми облаками скрывается, давай рубить и так дело складно, что старичок, проходивший мимо, да загляделся на молодца — вот те сил да немерено, да как красиво от сучьев отчищает. Подошел к нему старичок.       — Здравствуй, — говорит, — дитятко!       — Здравствуй, дедушка!       — Что это, дитятко, ты делаешь, на что такое большое дерево срубил?       — А вот, дедушка, царевич руки обещал за того, кто ему летучий корабль построит, я и строю.       — А разве ты сможешь такой корабль смастерить? Это дело мудреное, пожалуй, и не сладишь.       — Мудреное не мудреное, а попытаться надо: глядишь, и слажу! Вот и ты, кстати, пришел: старые люди бывалые, сведущие. Может, ты мне, что и присоветуешь.       Старичок улыбается, да морщинами покрывается, глаза, как две пуговки, да светятся — вот те раз, вот так бывает. Стоит да приговаривает.       — Ну, коли просишь совет тебе подать, слушай: возьми-ка ты свой топор и отеши эту сосну с боков: вот этак!       И показал, как надо обтесывать.       Послушался дурень старичка — обтесал сосну так, как он показывал. Обтесывает он, диву дается: топор так сам и ходит, так и ходит!       — Теперь, — говорит старичок, — обделывай сосну с концов: вот так и вот этак!       Дурень старичковы слова мимо ушей не пропускает: как старичок показывает, так он и делает. Сидят на пенке, да диву дивятся — на славу получился, да не хватает чего-то.       — Ну, теперь станем паруса прилаживать!       И достал из-за пазухи кусок холста. Старичок показывает, дурень старается, на совесть все делает — и паруса готовы, прилажены.       — Садись теперь в свой корабль, — говорит старичок, — и лети, куда тебе надобно. Да смотри, помни мой наказ: по пути сажай в свой корабль всякого встречного!       Тут они и распрощались. Старичок своей дорогой пошел, а дурень на летучий корабль сел, паруса расправил. Надулись паруса, взмыл корабль в небо, полетел быстрее сокола. Летит чуть пониже облаков ходячих, чуть повыше лесов стоячих… Летел-летел дурень и видит: лежит на дороге человек — ухом к сырой земле припал.       Спустился он и говорит:       — Здорово, дядюшка!       — Здорово, молодец!       — Что это ты делаешь?       — Слушаю я, что на том конце земли делается.       — А что же там делается, дядюшка?       — Поют-заливаются там пташки голосистые, одна другой лучше!       — Экой ты, какой слухменный! Садись ко мне на корабль, полетим вместе.       Слухало не стал отговариваться, сел на корабль, и полетели они дальше. Летели-летели, видят — идет по дороге человек, идет на одной ноге, а другая нога к уху привязана.       — Здорово, дядюшка!       — Здорово, молодец!       — Что это ты на одной ноге скачешь?       — Да если я другую ногу отвяжу, так за три шага весь свет перешагну!       — Вот ты, какой быстрый! Садись к нам.       Скороход отказываться не стал, взобрался на корабль, и полетели они дальше. Летели они, летели и видят: идет человек, несет за спиною большущий мешок хлеба.       — Здорово, дядюшка! Куда идешь?       — Иду добывать хлеба себе на обед.       — На что тебе еще хлеб? У тебя и так полон мешок!       — Что тут! Этот хлеб мне в рот положить да проглотить. А чтобы досыта наесться, мне надобно сто раз по столько!       — Ишь ты какой! Садись к нам в корабль, полетим вместе.       Сел и Объедало на корабль, полетели они дальше.       Над лесами летят, над полями летят, над реками летят, над селами да деревнями летят. Глядь: ходит человек возле большого озера, головой качает.       — Здорово, дядюшка! Что это ты ищешь?       — Пить хочется, вот и ищу, где бы напиться.       — Да перед тобой целое озеро. Пей в свое удовольствие!       — Да этой воды мне всего на один глоточек станет.       Подивился дурень, подивились его товарищи и говорят:       — Ну, не горюй, найдется для тебя вода. Садись с нами на корабль, полетим далеко, будет для тебя много воды!       Опивало сел в корабль, и полетели они дальше.       Сколько летели — неведомо, только видят: идет человек в лес, а за плечами у него вязанка хвороста.       — Здорово, дядюшка! Скажи ты нам: зачем это ты в лес хворост тащишь?       — А это не простой хворост. Коли разбросать его, тотчас целое войско появится.       — Садись, дядюшка, с нами!       И этот сел к ним. Полетели они дальше.       Летели-летели, глядь: идет старик, несет куль соломы.       — Здорово, дедушка, седая головушка! Куда это ты солому несешь?       — В село.       — А разве в селе мало соломы?       — Соломы много, а такой нет.       — Какая же она у тебя?       — А вот какая: стоит мне разбросать ее в жаркое лето — и станет враз холодно: снег выпадет, мороз затрещит.       — Коли так, правда твоя: в селе такой соломы не найдешь. Садись с нами!       Холодило взобрался со своим кулем в корабль, и полетели они дальше.       Летели-летели и прилетели к царскому двору. Народ честной да собрался вокруг, охают да ахают, давай в окно царевичу глядеть, тот и не рад вовсе — вот уж и не думал, что способен кто на такое, улыбается да отправляет няньку к тому кораблю, дескать, поглядеть кого ветром принесло.       — Так и этак, царевич, нет там ни одного царевича, ни королевича, ток черная кость — все мужики простые. Что делать прикажите?       Му Цин и не волнуется — построить полбеды да пойди исполни капризы, коль силен будет, то сделается лучшим из женихом, да нет, то головы не сносить. Лица не показывает да няньке наказывает, коль передать надобно, что б живой да мертвой водицы принесли, а то канарейке совсем поплохело.       — Да пускай управится тот, как кончится царским обед.       Нянька раз, да передала все. Дурак глядит в окно, да темны пряди видует, понимает хитрый замысел, да делать нечего — коль показался, так исполняй.       — Что же я теперь делать буду? Коль не сыщу водицы, то не сносить мне головы на шее.       — А я на что? — говорит Скороход. — Мигом за тебя справлюсь.       Отвязал он ногу от уха и побежал за тридевять земель в тридесятое царство. Набрал два кувшина воды живой и мертвой, а сам думает: «Времени впереди много осталось, дай-ка малость посижу — успею к сроку возвратиться!»       Присел под густым развесистым дубом, да и задремал…       Царский обед к концу подходит, а Скорохода нет как нет. Загоревали все на летучем корабле — не знают, что и делать. А Слухало приник ухом к сырой земле, прислушался и говорит:       — Экой сонливый да дремливый! Спит себе под деревом, храпит вовсю!       — Коль так, то дай его разбужу.       Схватил дурак лук, да прицелился и выстрелил в дуб, под которым Скороход спал. Посыпались с дуба желуди — прямо на голову Скороходу. Проснулся тот.       — Батюшки, да, никак, я заснул!       Вскочил он и в ту же минуту принес кувшины с водой, да давай извиняться пред дураком:       — Получайте!        Глядит царевич на кувшины да домывает «Настоящие ли?», берет канарейку из клетки, да льет мертвой воды, — раз, да срослось крыло ломаное к тельцу, живой — да запрыгала вокруг, раз и облетела, села на плечо и давай заливаться. Ну, не беда, пускай докажет свою годность.       — Ну, — говорит он через няньку дурню, — эту мою задачу ты выполнил. Задам теперь другую! Коли ты такой ловкий, съешь со своими сватами за один присест двенадцать быков жареных да столько хлебов, сколько в сорока печах испечено!       Опечалился дурень, говорит своим товарищам:       — Да я и одного хлеба за целый день не съем!       — А я на что? — говорит Объедало. — Я и с быками и с хлебами их один управлюсь. Еще мало будет!       Велел дурень сказать царевичу:       — Тащите быков и хлебы. Будем есть!       Привезли двенадцать быков жареных да столько хлебов, сколько в сорока печах испечено. Объедало давай быков поедать — одного за другим. А хлебы так в рот и мечет каравай за караваем. Все возы опустели.       — Давайте еще! — кричит Объедало. — Почему так мало припасли? Я только во вкус вошел!       Глядит царевич, да начинает подозревать — не помогает ли кто и как их спровадить. Уста тянет да снова няньку отправляет к кораблю.       — Теперь, — говорит он, — новый вам приказ: чтобы выпито было за раз сорок бочек пива, каждая бочка по сорок ведер.       — Да я и одного ведра не выпью, — говорит дурень своим сватам.       — Эка печаль! — отвечает Опивало. — Да я один все у них пиво выпью, еще мало будет!       Прикатили сорок бочек-сороковок. Стали черпать пиво ведрами да подавать Опивале. Он как глотнет — ведро и пусто.       — Что это вы мне ведрами подносите? — говорит Опивало. — Этак мы целый день проканителимся!       Поднял он бочку да и опорожнил ее зараз, без роздыху. Поднял другую бочку — и та пустая откатилась. Так все сорок бочек и осушил.       — Нет ли, — спрашивает, еще пивца? Не вволю я напился! Не промочил горло!       Царевич глядит в оба, да очам не верит — сколь было молодцев пригожих, да ни один не справлялся с подобным, а тому хоть бы хны, да и с помощью чужой подобного никто не достигал. Раз не берется так, то погубит его хитростью.       — Ладно, — говорит, — пойдет за тебя царевич, готовься к венцу! Только перед свадьбой сходи в баню, вымойся-выпарься хорошенько.       Царевич, да легкую рукой, приказывает женишку баньку истопить, да не простую, а чугунную. Трое суток баню топили, докрасна раскалили. Огнем-жаром от нее пышет, за пять саженей к ней не подойти.       — Как буду мыться? — говорит дурень. — Сгорю заживо.       — Не печалься, — отвечает Холодило. — Я с тобой пойду!       Побежал он к няньке да спрашивает:       — Не дозволите ли и мне с женихом в баню сходить? Я ему соломки подстелю, чтобы он пятки не испачкал!       Царевичу и ладно, никто после такого не выживал, так дозволил: «Что один сгорит, что оба!»       Привели дурня с Холодилой в баню, заперли там. Холодило разбросал в бане солому — и стало холодно, стены инеем подернулись, в чугунах вода замерзла. Сколько-то времени прошло, отворили слуги дверь. Смотрят, а дурень жив-здоров, и старичок тоже.       — Эх, вы, — говорит дурень, — да в вашей бане не париться, а разве на салазках кататься!       Царевич на глазах мрачнеет, стоит слугам да подобно доложить, совсем угрюмым сделался — замуж не хотелось, хоть и виделось, что хлопец не плох собой. Давай в слезах батюшке бежать да жаловаться, дескать, не гоже ему за простого работягу выходить, да просит приказ отдать.       Царь всплескивал руками да давай дурню приказывать:       — Выстави поутру перед моим дворцом целый полк солдат. Выставишь — выдам за тебя сыновъца. Не выставишь — вон прогоню!       А у самого на уме: «Откуда простому мужику войско достать? Уж этого он выполнить не сможет. Тут-то мы его и выгоним в шею!». Царевич, да уста сахарные тянет, да не справится хлопцу с подобно, лишь смеется да к делам возвращается.       Услышал дурень царский приказ — говорит своим сватам:       — Выручали вы меня, братцы, из беды не раз и не два… А теперь что делать будем?       — Эх, ты, нашел о чем печалиться! — говорит старичок с хворостом. — Да я хоть семь полков с генералами выставлю! Ступай к царю, скажи — будет ему войско!       Пришел дурень к царю.       — Выполню, — говорит, — твой приказ. А если царевич отговариваться будет — на себя пеняйте!       Рано по утру старик с хворостом кликнул дурня и вышел с ним в поле. Раскидал он вязанку, и появилось несметное войско — и пешее, и конное, и с пушками. Трубачи в трубы трубят, барабанщики в барабаны бьют, генералы команды подают, кони в землю копытами бьют…       Дурень впереди стал, к царскому двору войско повел. Остановился перед дворцом, приказал громче в трубы трубить, сильнее в барабаны бить.       Услышал царь, выглянул в окошко, от испугу белее полотна стал. Приказал он воеводам свое войско выводить, на дурня войной идти.       Вывели воеводы царское войско, стали в дурня стрелять да палить. А дурневы солдаты стеной идут, царское войско мнут, как траву. Напугались воеводы и побежали вспять, а за ними вслед и все царское войско.       Вылез царь из дворца, на коленках перед дурнем ползает, просит дорогие подарки принять да с царевной скорее венчаться. Фэн Синь, да коли знает, чьи указы, да в окно глядит, да на суженного своего — вот кто да со свету сжить пытался.       — Знавать таких, да только в сказках, но подобные переплюнул запросто, — глядит, как тот темны очи к небу катит, да уста тянет. — Коль хитростей не оставил более, так выходи и слова держи.       Выходит царевич, да видит тетиву натянутую, да стрелу направленную туда, где сердце должно быть, выставляет саблю и готов на смерть за свою честь сражаться — руки не даст так просто, коль не докажет, что умел в этом.       — Да за подобно и со свету сжить можно.       Фэн Синь не дурак, не столь большой, коим кажется, бросает лук да меч берет в руки. Соблюдая все правила, да согласился на последний каприз царевича — смерть ли ему иль к венцу подведет, на то воле божья.       — Да надобно такой ум да на встречу со смертью посылать, — говор тих, да все замерло, стоило лишь орудие скрестить. — О любви говорить не буду, да прижиться постараюсь.       Долго кружили те вокруг, да пытались сотворить дыры друг в друге, да старичок, коль надобно было, раз и давай свистеть — царевич отвлекся, да места потерял. Фэн Синь не растерялся, да успел вовремя под ноги подставить острие, тот и упал да давай смертного приговора ждать.       — Давай, убивай, да знай — место свое ты нечестиво получил.       — Знаю, но корабль построил сам, хоть и с помощью, — помогает на ноги встать, да благодарит сердечных сватов. — Слова свои стоит держать крепко, как и руки твои.       Царевич, сколь не бежал от этого, да не получилось и выбора было не много — пойти за того, кому и дела не будет до царских дел иль за того, кто решит убить да места занять. Выбор тот был очевиден, да согласие дураку дал.       — Подождите, бабушка, не по любви же это. Да как так?       — По-твоему, все сказки любовью заканчиваются большой? — хмурится да головой мотает. — Скажу напоследок, что они притерпелись да полюбились, стали хорошей опорой друг для друга да спать ложились в одну постель.       Зятек видно, да понял чего-то, раз да и исчез с порога — бабка Марфа и рада, давай Марьку утешать, мол, да не все так уж и плохо. Тот да вернулся на закате, да с полевыми цветами, прощения просить и обещает, что боле такого не приключится.       — Ишь, какой прохиндей, да ладно.       Махнула рукою на молодых, да в дом приглашает, как те на милуются, — оба красны да сидят за ручки держаться. Бабке Марфе плоховится делаться. Сказ о том, как надобно выбирать людей ближних и своего счастья не опускать.