Слово.Камень.Лютик.Зеркало.

Как и все дети, я никогда не думал, что мой отец неидеален. Семья составляет весь наш мир в детстве, я даже не мог подумать, что он что-то делает не так. Маму я предпочитаю не вспоминать. Она была преступницей, я точно знаю. Распространяла пропагандистские брошюры, путалась с экстремистами. Отец первым заметил неладное и сообщил о нарушениях, поэтому, к счастью, я был огражден от ее влияния оперативно. И все же след остался. Я иногда ловил себя на странных мыслях, не справлялся с делами, которые должен был выполнять с легкостью, ошибался. К сожалению, я многим пошел в мать, и это приходилось искоренять долгим упорным трудом. Не знаю, удалось ли мне полностью задушить это в себе теперь. — Совьеш! — Чего тебе? Вот уж незамысловатое создание. Бел приживался у нас по какому-то странному стечению обстоятельств. Если бы нужно было выбрать кого-то кроме себя, я бы сказал, что паршивая овца в стаде — Бел. Вечно лохматый, смазливый, да еще и себе на уме, хоть все приказы исполняет. Пожалуй, мне было бы впору посчитать его подозрительным и добавить в отцовский список, но, что в Беле было самым странным, мы подружились. — Видел расписание на эту неделю? Мы в одной смене. — Как не видеть, я его составлял. Бел плюхнулся на лавку рядом со мной и протянул пачку сигарет. Полную. — Это с какой радости? — У тебя же день рождения. Мне было сложно даже представить, чего ему стоило добыть целую пачку сигарет в наше время да в наших местах. Фронт не близко, но и не далеко, как раз на таком расстоянии, чтобы у нас был полный голяк, и курс сигарет к деньгам заметно выше, чем где-то еще. — Хорошо, что ты не куришь, и не придется делиться, — заключил я, тут же закурив. Остальное, может, получилось бы на что-то обменять, но выкурить одну я был обязан. День рождения все-таки. Не только же паршивыми воспоминаниями себя тешить. — Где достал? — Где взял, там больше нет. Он хмыкнул, пихнул меня в плечо в знак верной дружбы, и снова стал странным Белом-себе-на-уме. — Что замышляешь? — поинтересовался я от одной лишь скуки. На самом деле, происходящее в его голове не сильно меня волновало. Я предполагал, что там в основном идеи необширного ума, и вникать не хотелось. Но и тишина начинала звенеть в ушах. Лучше было послушать фоном болтовню невольного товарища. — Как обычно. Химия. — И чего она тебе сдалась? Ответ я уже не слушал. Куда приятнее было просто понаблюдать за дымом под фоновый шум какого-то рассказа от Бела. Думаю, я был для него плохим другом, но все-таки покурить доводилось в лучшем случае раз в месяц, а Бел перед глазами каждый день маячил. Не знаю, можно ли их вообще сравнивать. Люди и сигареты это, конечно, не одно и то же, но, с другой стороны, они были дороги мне одинаково. Хотя… Если бы я выбирал предсмертное желание, это был бы перекур, а не разговор с Белом. Это что-то говорит о моих приоритетах. Впрочем, для меня победой было вообще хоть с кем-то подружиться. Большинство представляло угрозу, и я постоянно их в чем-то подозревал, готовый доложить, как только замечу странность. И люди это замечали. Кроме Бела. Он как слепой котенок прибился к первому попавшемуся человеку, не поинтересовавшись даже, угрожаю ли я ему. Он, казалось, вообще никогда не ждал опасности, потому что наивно игнорировал все неприятности и пропускал мимо своего внимания любое событие, которое не укладывалось в его планы. Или мне тогда так только казалось? — Приехали, — Бел пихнул меня в плечо. Новый грузовик с пленными. Нам в основном пригоняли «независимых». Официально они имели право на возвращение на родину, потому что их страна в конфликте не участвовала, но следовать этому правилу было бы глупо. Зачем-то ведь все они являлись к нашим врагам. Стань мы отпускать всех, кто мешал бы им вернуться туда и продолжить действовать против нас? Нет уж, эти «независимые» самые страшные. Две страны воюют, потому что у них есть интересы против друг друга. «Независимые» воюют, потому что им нравится. — Значит, идем принимать. Я отбросил дотлевшую сигарету, взял приставленный к скамейке автомат и вскинул на плечо. Бел достал из необъятного кармана на колене свернутую в трубочку стопку листов для записей. — Выходим из машины по одному, руки поднятые, чтобы я их видел. И пошевеливаемся. Я мотивирующе подмахивал дулом, подгоняя новую партию пленных. Этим одного моего сурового командного голоса мало, нужен авторитет повесомее. Говорили, привезли партию из госпиталя. Отдохнувшие, кто не слишком ранен — бодренькие. Это плохо. — Эй ты, я сказал руки поднять! — У меня гипс. — Меня это в каком месте волновать должно? Ладони покажи, чтобы я их видел. Фамилия. Он грозно глянул исподлобья, будто автомат был не у меня. Явно из независимых добровольцев, ярости и сил хоть отбавляй, да деть некуда. Такой и безоружный страшен — загрызет. Ответил он только после тычка дулом в бок, видимо, вспомнив, что главный все еще тот, у кого в руках ствол. — Баттеркап. Карсель Баттеркап. — Записал? Бел кивнул мне. Он должен был поставить рядом с именем жирную точку, чтобы любая смена в списке сразу видела знак. Особо опасные чаще всего у нас не задерживались, какая выгода хранить уже испорченное? Новоприбывших мы быстро передали в подчинение парикмахерам. Обрить почти тридцать человек — дело небыстрое, у меня освободился целый час, чтобы доложить отцу о составе новых пленных. В его кабинете я чувствовал себя не на месте. Будто, как один из них, пленник, и вот-вот получу за неверное слово пулю в голову. Мне никогда не удавалось победить страх. Это главное, что меня преследовало. Страх, что я на самом деле не тот, что я не справлюсь и выдам себя. Удивительно, как люди, вроде моей матери, могут жить без страха продемонстрировать свои пороки, свою подлость и внутренний бунт. Они несут это с гордостью, пока не заслужат смерть за свое глупое неповиновение. Во мне половина этой крови, я создан из порока, и неосторожное слово и решение может выдать. Пусть я и не помышляю о том, чтобы быть иным, во мне не кипит жажда переворотов или бунтов, но как я могу знать, как могу хоть когда-то быть уверен, что не превращусь по велению крови в одного из них? — Совсем хилых даже брать не стали, так что партия маленькая, но многие представляют опасность. Мне особенно не нравится Баттеркап. Считаю, от него нужно избавиться поскорее. — А что с ним? — Отец отвернулся от окна, наконец, немного заинтересованный. Он не часто одаривал собеседников взглядом, презирая всех слишком сильно, чтобы растрачивать зрение. Даже мне встреча с ним лицом к лицу нечасто выпадала, и от вида его глаз, готовых испепелить за малейшую ошибку, меня начало трясти. На плечи будто свалилась ответственность за все грехи мира. — Зверь, с каким не справиться. Слишком дикий, непуганный. — Это я сам решу. Приведи с остальными. Хотелось выкрикнуть, что это ошибка. Предчувствие билось на подкорке. Нельзя было этого делать. Но я не мог сказать такого своему командиру. Что еще страшнее — отцу. Может, моя ошибка. Я был слишком слаб и пуглив, чтобы поверить, что с таким, как Карсель, можно справиться. Это во мне говорила гадкая кровь. Отцу виднее. Закончив отчет, я вернулся к Белу. Меня до сих пор трясло, хотелось закурить снова, но, если бы я взял в руки сигарету, выдал бы их дрожь. — Они закончили? — Нет пока. В основном, все как обычно, но одна девчонка наделала шуму. Рыжая такая, видел? — Бел хмыкнул, но я видел, что он напряжен не меньше, чем я. — Она начала брыкаться, ее пытались угомонить минут десять. Пришлось привязывать к стулу, потом отвязывать. — Ненавижу, когда у них случается паника. — Она не паниковала. Ей волосы жалко было. Не удержавшись, я захохотал. Бел тоже позволил себе пару смешков. Надо же такое придумать. Дальше все шло по плану. История с девчонкой, переживающей за волосы, как-то быстро меня успокоила, и жизнь продолжилась в привычном русле. День за днем мы с Белом дежурили в подвалах, следили, чтобы никто не хулиганил, время от времени водили тех, чей срок пришел, на отстрел, а потом дальше умирали со скуки, переиграв уже во все карточные игры. Вечерами они иногда пели. Невесть что, хор разнобойный, но хоть какое-то развлечение, так что мы даже не затыкали их. Белу, похоже, по-настоящему нравилось, он отставал от меня, когда слышал очередную песенку. А мне оставалось только радоваться. — Мальчик мой, как ты? Мамин голос режет слух. Давно забытый, мягкий и нежный, отчего сердце предательски пропускает удар. Это не голос врага. Не злодея, не преступника. Это голос молодой женщины, любящей своего ребенка. Мне пять лет, она разбудила меня слишком рано, и я не понимаю, что происходит. Тру глаза. — Мама? Мамочка, что случилось?! Слышу свой голос будто со стороны. Он незнакомый, детский. Невинный. — Все хорошо, Совьеш. Мама выдергивает меня из постели и прижимает к себе, как в последний раз. Это и был последний раз. Она обняла меня на прощание, пытаясь вложить в это объятие всю нежность и любовь, запомнить меня, прочувствовать мои к тому времени еще непрожитые годы, узнать меня, будто видела впервые. А я еще не проснулся и только озадаченно глядел в пустоту, даже не обняв ее в ответ. — Послушай, мне нужно будет уехать по делам. Надолго. Не скучай по мне и не зови, хорошо? Будь с папой и слушай его, как будто меня и нет. — Что происходит, мама? Не уходи! Её слова заставили проснуться, я вцепился изо всех сил в рукава ее плаща, пытаясь удержать. Её лицо заливали слезы, она заставила себя меня оттолкнуть, вместе с этим будто вырвав само свое сердце. — Не выходи из комнаты, Совьеш, что бы ни случилось. Не выходи и не скучай по мне. Я бежал за ней. Мама захлопнула дверь и прищемила мне пальцы. Я вскрикнул и застыл на месте. Запоздало я понял, что что-то случилось, и мне правда лучше не выходить. Прижимая ушибленную руку к груди, я давился слезами, выглядывая через тонкую щель приоткрытой двери в коридор. — Я пойду с вами, куда скажете. Только не стреляйте здесь. Сын не спит, — спешно стерев слезы, мама гордо подняла голову и ушла навсегда, сопровождаемая вооруженными солдатами. В проеме двери вдруг появилось лицо отца, такое грозное и полное ненависти, каким я его не видел ни до, ни после. — Почему ты не спишь?! Я просыпаюсь, но кажется, будто выныриваю из бескрайнего океана, где только что тонул. В горле стоит ком, теряюсь и спешно закрываю голову руками по привычке, чтобы попало не так сильно. — Ты чего? Это всего лишь Бел. Просто Бел, и он ошарашен. Опускаю руки, осознав, что опасности нет. Непонятно, кто из нас сильнее напугал другого. Мой сон не выходит из головы. Я слышу ее голос, вижу силуэт отца, открывающего дверь. В ушах звенят последние слова мамы. Я выдумал это теперь или забыл раньше? Как я мог забыть такое? Как мог стереть из памяти… — Что происходит? — Ты спал, я просто хотел сказать, что скоро конец смены, и лучше бы тебе бодрствовать… Друг все с тем же удивленным видом провожает меня взглядом в туалет. Когда я, опустошив желудок, отрываюсь от унитаза, он стоит в дверях, обеспокоенный тем, что меня рвет. Переждав еще два позыва и дав мне умыться, он все-таки решает добиться от меня ответов. — Как ты? — Пойдет… Просто дурацкий сон. — Тебя не тошнит от снов. — А ты не теряешь кольца, — я знаю, как остановить его расспросы. Перед моим днем рождения он якобы потерял свой перстень, и явно не хочет признавать, что выменял его на что-то. Мне, в общем-то, и не интересно, просто хочется напомнить, что у всех есть свои тайны. — Начинаю понимать, почему с тобой больше никто не общается. — А я все еще не понимаю, почему ты это делаешь. После того случая я постоянно видел сны-воспоминания, и оказалось, что я почти забыл ее. Ко мне возвращались такие сцены, от которых трясло несколько часов. Я вспомнил, что она была не только преступницей, она была заботливой матерью, которую я очень любил. И отец ее убил. Вскоре впервые за много лет я решил сам спросить о ней. Только не стреляйте здесь. Её слова все гудели у меня в голове, словно назойливый будильник, который должен заставить меня проснуться. Я никогда не думал, что сплю. — Тебе не стоит ничего узнавать об этой женщине, — отец, как всегда, даже не смотрел. Он будто давно забыл, что еще и родной мне человек, не только командир. — Она моя мать, неважно, хочешь ли ты это признавать. Неважно, хочу ли я этого. Так что не стоит звать ее просто «той женщиной», будто ничего нас не связывает, — не знаю, откуда берутся силы, но я говорю с ним открыто и смело, не опасаясь ошибки. Меня сильно изменило осознание. Мне не победить силы крови. Годы мучений в попытках соответствовать и подавлять в себе любые неудобные мысли превратили меня в запуганного слабака. Но ведь то, что я наполовину другой, не такой, как отец и остальные, не определяло меня как испорченного. Это лишь давало мне выбор, на чью сторону шагнуть. — Почему ты убил ее? — Не я убил ее, а ее дурные убеждения, — отец удостоил меня взгляда. Озадаченного, изучающего. Он смотрел на меня изредка, но увидел впервые. Неудивительно, что раньше не замечал. Я и сам себя не видел. — Ты сам прекрасно знаешь, она была преступницей против режима. — Мой вопрос был не о ней, а о тебе. Почему ты так поступил? — Потому что она была преступницей. Его безразличие не было холодно. От него исходил жар, оно было таким огромным и явным, что жгло меня, почти ощутимо болезненно, давило, заставляло сжимать кулаки и готовиться к бою. В холоде отцовского кабинета меня бросило в пот. — Этот факт стер для тебя все остальное? — А что — остальное? Он искренне не понимал. Человеческие эмоции всегда были ему чужды. Он проявлял чувства лишь к своим зверушкам, с которыми слишком заигрался. Только с ними он способен был что-то испытать. — То, что она была твоей женой. Что ты когда-то ее любил, что она любила тебя. Что она была моей матерью. Всё это перестало иметь для тебя значение? — Она представляла угрозу. — Она была моей матерью! Последние слова вырвались с криком, животным воплем ужаса. Мы больше не говорили. И никогда не обсуждали, что случилось со мной во время этого разговора. Мне хватило сил не ввязаться в драку, и последняя ошибка сошла с рук. Больше я ошибок не допускаю. Я делаю всё сознательно. Легче выбрать сторону, когда на одной ты видел только жестокость, а на другой тебя ждут. Удивительно, что окончательный шаг меня заставил сделать именно дружище Бел. Не думаю, что в другое время и в другом месте мы могли бы считаться друзьями. Мы почти не общались, больше по долгу службы. Чаще всего Бел о чем-то болтал, а я не слушал. Пока он со мной дружил, я воспринимал его скорее как бесплатное радио, и почему-то он терпел. По-хорошему разговаривали мы в основном в столовой. Лучше было что-то отвечать этому приставаке, чем мириться с другими, которые налетели бы, как только стало бы понятно, что мне нечем заняться. Почему-то они считали, будто я мог обеспечить протекцию из-за отца. Странно было о таком помышлять, я себя-то защитить не мог. — Паршивый кофе, — выдал как-то Бел посреди ужина после смены. — Как и всегда. Бел? Когда друг не ответил на мою усмешку, я посмотрел на него, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Бел держал кружку, накрыв ее сверху ладонью, и кончиком пальца напряженно водил по кромке, бесцельно пялясь в пустоту перед собой. Плохой знак, и даже мне это было ясно, хоть я Бела, по существу, толком и не знал. — Бел? Ты что задумал? — Я не могу это так оставить. Не знаю, видел ли когда-нибудь его более серьезным. Хоть я пока не понимал, что происходило в его голове, я знал, что не сдам его. На этот раз будет иначе. То ли потому, что мне было стыдно, что я не был ему другом все это время, то ли из-за желания, наконец, сделать что-то неидеально, то ли воспоминание о маме и его реакция что-то во мне изменили… А может, все еще проще, и мне стало все безразлично. — И что будешь делать? — Помнишь яд, про который я рассказывал? — Нет. — Из лютиков. Мне кажется, я все сделал правильно на этот раз. Я понятия не умел, о чем он говорил, но по затылку пробежал холодок. Дыхание смерти, уже подбирающейся из-за спины, если он оступится. Почему я не слушал, что он говорил?! Самый ответственный блюститель порядка, я по глупости упустил притаившегося под носом врага. Но теперь мне стало интересно, к чему всё это приведет, если я не остановлю Бела и никому не доложу, что у него есть некая сумасбродная идея, план по нарушению приказа. Мне захотелось исследовать ту часть себя, которую я, наконец, признал, и я не стал мешать его самоубийственной авантюре. Следующим вечером после смены я уже не ожидал никаких новостей. Думал, может, Бел одумался и не стал кликать беду. Мы уже вернулись в казармы, почти разошлись по своим одиночкам, привилегии самых верных солдат, какова ирония. — Совьеш. — Что? — я глянул на друга. Больше я не позволял себе пропускать его слова мимо ушей. — Я могу тебе доверять. — Почему ты спрашиваешь? — Это не вопрос. Я знаю, что могу. Я шумно сглотнул от напряжения. Мне оставалось сделать два шага до двери в комнату, но ноги примерзли к полу. — Твои сны. Иногда ты говоришь. А когда просыпаешься, всегда пытаешься защититься. Сначала я думал, что дело обычное, война. Но ты никогда не нападаешь. Это значит, ты не боишься врага. Ты боишься того, кому не можешь ответить. Кого-то близкого. — Хватит. Говори, к чему ты клонишь, — в груди стянулся вакуум, сердце оставило вместо себя пустоту, выжидая, пока я снова смогу дышать. — К тому, что я верю тебе, потому что у тебя тут тоже есть искра несогласия. Ты тоже знаешь, что наш уклад не такой идеальный, каким хочет казаться. И поэтому ты будешь молчать. — Черт возьми, Бел, ты меня пугаешь. Рассказывай уже, что происходит, — вертелось на языке, но я не мог выговорить ни слова, молча кивнул, понимая, что решение принято, и уже давно. Он открыл дверь и тихо завел меня к себе. Я замер у входа, будто увидев призрака. На его постели лежала пленница, которая умерла прошлой ночью. Я явно видел как вздымалась от дыхания ее грудь, как раздувались ноздри, как дрожали ресницы. Она спала в его постели, а сам Бел смотрел на меня, видимо, в ожидании ответа, которого у меня не могло быть. Он не придумал, что дальше, а я даже не придумал, что прямо сейчас.