Бояться ли Боги?

Всё то, что чувствует наша душа в виде смутных, неясных ощущений, театр преподносит нам в громких словах и ярких образах, сила которых поражает нас. Иоганн Фридрих Шиллер

      Бояться — это естественно. Каждый живой организм продолжает бороться за своё существование, жизнь родных и близких, а также дорогих ему людей. Каким бы трусливым не казалось подобное существование, в нём крылся сам смысл бытия: из-за страха потерять всё люди идут на отчаянные меры. Страх мог бы управлять всем сущим, если бы не сами боги, создавшие этот мир, не обделили своих божественных приёмников подобной эмоцией. Могли ли Архонты испытывать чувство страха, тревоги, животного испуга, когда коленки подкашиваются и дышать становится удушительно трудно?       Пока Фурина играла роль богини справедливости, ей было мучительно думать о том, что кто-то может увидеть её слабой, запутавшейся, окутанной цепями страха. Как бы это парадоксально не звучало, она испытывала страх от того, что кто-то мог узнать о её страхах. Когда же весь этот многовековой спектакль был окончен и начался апофеоз, актриса смогла себе разрешить сменить роль, нет, сам народ разрешил ей выйти из амплуа. Быть жалкой и испуганной, трусливой и грубой, резкой и прямолинейной. Пугающим было всё в новой жизни: смена статуса, косые взгляды, несмышлёные дети на улице, которым родители забыли объяснить, что перед ними ныне бывший Архонт, а не та «тётенька из зала суда». Тяжелее всего было донести ту простую мысль, что она больше просто не может выступать в театре.       Сколько глупых предложений, приглашений, вакансий, контрактов ежедневно приходило к ней на почту и, как в старые добрые времена, она рассматривала их, подобно государственным письмам, разделяя на две папки: «принять» и «отклонить». Этот конверт был точно таким же, как и все другие, ничем не отличающимся в своей массе — некто из театральной группы предлагал подработать в качестве капельмейстера для кукольного спектакля. Она уже собралась выкинуть письмо в корзину для отказов, но взгляд зацепился за второй лист бумаги, неряшливо прикреплённый к конверту.

«Уважаемая, Леди Фурина!

Меня зовут Марсель, и я очень люблю кукол. Мой папа сказал, что хочет поставить новый кукольный спектакль. Как только я об этом узнал, сразу захотел написать вам. Приходите, пожалуйста, в наш театр, чтобы посмотреть на представление! Я уверен, оно вам очень сильно понравится, и вы захотите помочь нам с постановкой. Если вы откажите, я всё пойму. Но, пожалуйста, подумайте об этом ещё раз, наши куклы очень необычные.

С уважением и благодарностью,

Марсель».

      Этот юнец проявил настырность и неуважение по отношению к ней, но на втором письме, помимо этого наглого приглашения, так же была миниатюрная фотография, показывающая, как выглядят куклы. Они и вправду… Необычные. Сделанные из белого, до блеска отполированного фарфора, на телах фигурок были использованы такие яркие, контрастные цвета и узоры, подобно самой сияющей бездне первозданного моря. В головушке Фурины вспыхнули самые тёмные, странные и пугающие образы, как, к примеру, тогда, когда пришлось опустить руку на суде в ёмкость с водой из первозданного моря. В тот момент она уже мысленно попрощалась с жизнью и приготовилась стать акварелью, которую бы размазали по бескрайнему холсту позора театра Эпиклез. Это же не может быть краска из океанидов…       «Сколько в тебе глупости, Фурина! Успокойся и приди в себя. Если бы эти куклы и правда были связаны с первозданным морем, месье Нёвиллет не оставил бы это без своего присмотра. Сейчас он следит за порядком и справедливостью в Фонтейне, потому тебе не о чем беспокоиться…» — внутренний монолог лишь сильнее ударил по гордыне девушки. Ведь это именно она раньше была справедливостью и гордостью Фонтейна. С выражением заправского офицера Фурина отчитала себя за упрямство и всё же решила принять приглашение, проверить мастерскую на наличие подозрительных улик.       — Так… Это всего лишь краски такого цвета? — к разочарованию леди Фурины, никакой сверхъестественной природы в кукольном театре не имелось. Главный мастер лично провёл для неё экскурсию, показывая своих кукол и то, при какой помощи они оживляют их на сцене. Мужчина выглядел несколько взволнованным, ведь на лице именитой мисс Фурины появилась скука после того, как она с таким энтузиазмом задавала вопросы.       — Ах… Да! Мы заказываем специальный краситель из Сумеру для того, чтобы придать нашим… — ей стало неинтересно дальше слушать о том, как они добиваются такого результата. Фурина сама себя накрутила и искала способ мысленно, но всё же снова поиграть в прокурора-обвинителя.       Краем глаза, когда они вновь сдвинулись по мастерской, девушка заметила мальчишку, который наблюдал за ней из-под занавеса натюрморта.       — Марсель, прошу, подойди, поздоровайся, — подзывает отец своего сына, тоже заметив, что сынишка всё же пролез в мастерскую. Марсель оказался намного скромнее, чем представляла себе бывшая Архонтка. Тот, кто посмел ей навязывать свои идеи, должен был быть в представлении Фурины более энергичным, ярким и взрослым. — А этой мой сын, Марсель, Леди Фурина. Он тоже, как и я, мечтает стать кукольником и поставить вместе с вами пьесу, — мужчина приобнял мальчика за плечи и подтолкнула к девушке, дабы тот смог представиться. В нём от силы был метр с кепкой, и он еле доставал до пояса своего отца.       — Д-добрый день, Леди Фурина… — мальчик скрестил руки и робко уставился в пол, не зная, как нужно приветствовать столь особого гостя. Фурина улыбнулась, почувствовав его неуверенность и словно бы забыв всю ту боль, сквозь которую ей пришлось пройти, она всего на одну фразу стала той, кем никогда не имела право быть.       — А где же грандиозное приветствие в честь того, что прекрасная леди Фурина собственной персоной навестила столь скромную обитель? — она сделала ответный жест — изящное па, но в эту же секунду её собственные моральные пошатнулись. Она вновь сыграла. Она же пообещала себе, что больше не будет притворяться… А если это обрадует маленького мальчика, будет ли это плохим поступком? Как она может размышлять в целом о праве быть той, кем никогда и не являлась? Такова цена справедливости, ощущать горечь и горячие слёзы, что пытаются обжечь.       В глазах юнца загорелись искорки восторга, перед ним предстала та, кем он восхищался с самого детства и мечтал сделать настоящий спектакль про судебный процесс, где бы в главной роли была она.       Они закончили маленькую экскурсию и перешли к чаю, прежде чем перейти к деловому обсуждению вопроса. Специально для чаепития с ней Марсель отстоял с утра очередь в её любимую пекарню и поставил пирожные к чаю. Она посмотрела на угощения с большой болью в глазах, тот же самый десерт, что почти сотню лет ей приносили на деловые встречи…       — Госпожа Фурина, вам понравились наши куклы? — интересуется Марсель, разливая по простым кружкам чай и садясь на старый перекошенный стульчик, тогда как Фурину посадили на большой роскошный диванчик.       Это было в какой-то мере неправильно, для неё столько всего делают люди и продолжают уважать, несмотря на проявленное безразличие. Большое комфортабельное потрёпанное кресло напомнило ей о том, в котором она всё время заседала во время обсуждений с Юдексом, и внутри что-то щёлкнуло… Почему она чувствует столь явный укол вины, когда эти добрые, ни в чём не провинившиеся люди относятся к ней с теплотой и заботой, а она искала во всём подтекст и пришла из чистого эгоизма. Доказать себе: что всё ещё чувствует преступные мотивы за версту и понимает принципы справедливости. Какой же бессердечной, жалкой и самовлюблённой Фуриной она почувствовала себя в тот момент.       — Для нас будет большой честью, если Вы всё же примите наше приглашение… — уважительно и вежливо, старик-отец пытался договориться, но к его невезению в её взбалмошной голове уже всё было решено.       — Я... Я не могу принять приглашение, пока не знаю о чём будет история, — пытаясь выкрутиться из ситуации, на автомате ответила она. Сколько же точно таких механизированных ответов, хранилось в её голове.       — Ох, да, точно. Прости нас, мы так торопимся, — отец сел напротив Фурины с эскизами для кукол. — Прошу, взгляните. Мы хотим сделать постановку на основе ваших великолепных выступлений в суде, куклы будут напоминать Вас, Юдекса, других выдающихся личностей.       — Эт-эт…       Фурина потеряла дар речи, на рисунках были такие милые куклы: их одежда детализирована, а лица по задумке должны были меняться, изображая разные эмоции. Она смотрела на свою куклу и не понимала, что испытывать: восхищение или отвращение? Когда в два прошлых раза она согласилась помочь в театре и кино, общие темы произведений так же пересекались с её жизнью, но в этот раз они буквально хотели сделать спектакль о ней. Слёзы застыли противной плёнкой в разноцветных глазах, она не знала, как отреагировать. Пар от чайника поднимался в воздух, пирожные ждали, когда их попробуют, а мастер с сыном смотрели на неё с такой надеждой, словно для них и правда было важно её одобрение.       Фурина не смогла справиться с чувствами. В тот вечер, поспешно убегая, девушка плакала. На улице тоже начался дождь, и, словно желая её поддержать, капли разбивались о костюм и утешали. Несколько дней проведя в своей квартире безвылазно, её это достало. Никак не понимая, что она может сделать с этим, Фурина вышла прогуляться. Словно в трансе, ноги сами привели к Дворцу Мермонию — когда-то бывшему ей родным домом, а ныне лишь частью истории.       Без назначенной официальной встречи Юдекс вряд ли примет её, но девушка попытались пробраться сквозь тянущие маленькие лапки мелюзин и воскликов «Нельзя, Месье сейчас занят!»       — Нёвиллет! Месье Нёвиллет! — мужчина сидел за рабочим столом в своих очках для чтения и внимательно изучал документы, не сразу подняв голову к Фурине.       — П-простите, Месье, мисс Фурина… — одна из служащих попыталась оправдаться, объясниться, на что верховный судья Фонтейна благосклонно кивнул и мягко успокоил.       — Не переживайте, я лично обсужу с мисс Фуриной её поведение. Вы можете идти обратно на свой пост, — две маленькие мелюзины переглянулись и, окинув взглядом взволнованную Фурину, вышли в коридор, медленно закрывая за собой тяжёлые двери.       Какое-то время они оба молчали, и со стороны Нёвиллета это было грубостью, а со стороны Фурины — необычно. Дракон быстро закончил чтение того документа, над которым корпел, и поднял взгляд на всё ещё неподвижно стоящую девушку. Словно фигура из воска, ему на секунду показалось — она тает на глазах. И всё же это лишь его усталость, с Фуриной, казалось, всё в порядке.       — И что же привело Вас сегодня, прерывая мой рабочий час посреди дня? — строгий голос, которым он обычно зачитывал судебные тяжбы, смягчился и стал бархатным, практически мягким, чтобы Фурина почувствовала себя не в зале суда, а с ним, наедине за кружкой кофе.       — Ты должен осудить меня, осудить за то, что я чуть не оклеветала хороших людей… Мне пришло предложение и… Я решила, что они используют меня в своих целях, а они… — делая шаг вперёд, её голос дрогнул, а голова опустилась, не в силах произнести вслух такие страшные мысли.       Проведя несколько дней в фрустрации, та не смогла найти в себе сил решить, как ей стоит поступить. Те люди надеялись на неё, а она боялась. Боялась того, что забыла все свои чувства, пока бежала сюда. Сердце так громко стучало и подсказывало то, что она должна говорить, но когда оказалась лицом к лицу к воплощению правосудия, то ощутила себя маленькой беспомощной преступницей.       Он встал, обошёл стол, подошёл вплотную к Фурине и спросил, тихо, и спокойно:       — Я не могу осудить за мысли. Почему Вам кажется, что я должен это сделать? — в его тоне послышался обвиняющий голос главного судьи Фонтейна, хоть он и старался проявлять к ней чуткость.       — Потому что я не изменилась… Я всё ещё не достойна всего этого… — Фурине было тяжело не жалеть себя за каждый день, прожитый с мыслью, что теперь она свободна и при этом никуда не исчезла. Уж лучше бы её поглотило первозданное море, чем она переживала в дальнейшем этим муки совести!       Он умолк. Это то, с чем он не может справиться, даже вернув обратно силу владыки дракона, чувства — запретная и потаённая тема для него. Он внимательно изучил девушку перед ним, брови опущены, глаза смотрят в пол, губы поджаты, а дыхание такое неровное и прерывистое, будто бы она разобьётся сейчас на тысячу хрустальных осколков. Нёвиллет постарался вспомнить то, о чём недавно болтали мелюзины, когда у них было плохое настроение, и попытался повторить.       — Поговорим по душам?       — По душам? — она непонимающе уставилась на дракона перед нею. Он никогда за все пятьсот лет не предлагал ей подобного.       — Да, если постараешься передать свои чувства и мысли вслух, может быть, я пойму, как вынести… Вердикт… — последнее слово он сказал уже неуверенно, таким внутренним голосом. Говорить на «ты» оказалось для него так же трудно.       Девушка всё ещё стояла и таращилась, пытаясь понять, шутят над ней сейчас, либо же сейчас случился исторический момент. Нижняя губа дрогнула, с чего начать? Что ему поможет вынести «вердикт»?       — Я… Меня пугает отношение людей ко мне. Многие относились ко мне с недоверием, презрением, меня пугали взгляды, но я должна была не обращать на это внимания… Теперь я могу бояться, не скрывая, ведь никогда не была той, кого мне приходилось играть и это… Люди не осуждают меня, понимаешь? Это размыло мои границы понимания, кем должна быть «я».       — А кем бы хотела быть ты? — вдруг спрашивает Нёвиллет, ставя этот вопрос таким боком, что она теряется. Слова расплываются перед глазами, словно бы смываемые потоком, воспоминания вспыхнули синим пламенем, и её коротко затрясло.       — В-вот поэтому… Раньше мне приходилось переживать все свои эмоции внутри, никому не показывать и скрывать настоящую себя. Теперь, когда всё это окончено, я не знаю, я правда не знаю…       И Фурина заплакала. Так жалко и горестно захлёбываясь в своих собственных эмоциях, которые так боялась показать кому-либо. Он приобнял её за плечо, методично похлопывая, чтобы между надрывными всхлипами было нечто, напоминающее ей о том, что она не одна здесь.       — Может, водички? — тихонечко спрашивает главный человек в Фонтайне. Оставаясь чрезвычайно близко и при этом стараясь сохранить тепло, он окинул взглядом свой сервант с коллекцией воды. Какая из них обладала самым успокаивающим эффектом, пытался вспомнить мужчина.       — Шмыг... Нет... Не надо... — еле разборчиво прорыдала Фурина, и в носу и горле вновь застыли такие тяжёлые сопли и слёзы, что она задыхалась.       — Точно?       — Точно.       Она уткнулась носом в его белую рубашку, вцепилась слабыми руками так, словно он раствориться в её руках, как рассветный туман, если она хоть на миг отпустит. Нёвиллет понимающе, терпеливо ждал, когда ей полегчает и она сможет продолжить говорить. И она так тоненько, пронзительно зарыдала, позволяя ключицам тяжело вздыхать и резко опускаться, словно грешник на исповеди в молебне. Слегка не разрешая себе прижаться сильнее, он провёл по волосам, поправляя шляпку, тихо прошептал.       — Зачем ты продолжала играть, если хотела быть собой?       — Р-разве люди станут любить меня такой беспомощной и жалкой? — холодные слёзы постепенно сходили на нет, отправляясь туда, откуда и пришли — в вечно стекающие воды фонтана Люсин.       — Что ты хочешь сделать со своей вновь обретённой свободой? Сдаться и позволить кандалам прошлых грехов окутать тебя, навсегда, отобрав право быть Фуриной или же бороться ради того, чтобы твои страхи развеялись? — он говорит серьёзно и холодно, хоть его объятия говорили о другом. Если бы он мог научиться понимать чувства людей, утешать их, когда им требовалось это, возможно, беспринципное сердце Юдекса не смогло бы больше принимать решения в суде. — Это твой выбор, Фурина. Верховный судья прощает тебе твои прошлые грехи и… Мой вердикт таков: в твоих мыслях не было ничего предосудительного.       От его слов девушка перестала дрожать на мгновение и после разрыдалась с новой силой, на этот раз не в силах сдержать то, что, кажется, вышло не до конца со времён потери титула.       — Спасибо, Юдекс… Нет, Нёвиллет, — подняв заплаканные глаза, она увидела на его лице невероятное облегчение: всегда тяжёлые хмурые брови были расслаблены, а неулыбчивый рот расплылся в подобии улыбки. Между ними в тот момент пролетела искра, которую они ощутили не сразу, а лишь спустя время.       Успокоившись, Фурина подробнее рассказала о задумке сделать кукольный спектакль для детей, о принципах работы справедливости и суда. Нёвиллет внимательно выслушал её и, поискав у себя материалы, нашёл нечто похожее под её просьбу.       — Если ты дашь мне больше времени, я могу поискать или составить основные пункты, которые необходимы для того, чтобы дети поняли смысл спектакля…       — Нет, спасибо, я… Я уже почти во всём сама разобралась. Главное теперь понять, как это сформулировать, — она пошаркала ногой по светлому ковру и подняла взгляд на часы, примерно представляя, сколько по времени займёт ей сейчас добраться до мастерской.       — Понятно, — присаживаясь обратно в рабочее кресло, проговорил судья.       — А, так ты не против, что нас… Про нас сделают спектакль?       — Разве это впервый раз, когда за прообраз для персонажей театра выступают наши образы?       Фурина неловко улыбнулась, вспоминая, сколько посмотрела пьес про саму себя же в главной роли.       — Хорошо, я передам твои слова мастеру. Обязательно приходи на премьеру.       — Если в тот день в моём списке дел будет место.       — Обязательно приходи!

***

      Спустя несколько месяцев упорной работы первый в серии спектакль «Основы справедливости для самых маленьких» был готов. В участии и разработке сценария принимали участие различные деятели культуры, но самый большой вклад внесла мисс Фурина как почётный консультант по судебным вопросам. Ещё несколько раз она лично ходила консультироваться с верховным Юдексом по вопросам этики и морали, прежде чем сценарий был готов.       Сегодня день премьеры.       Билет на представление он получил одним из самых первым, лично от Фурины, когда она в очередной раз пришла его проведать. С того раза они часто стали видеться практически еженедельно и обсуждать тревоги, а также свои мысли за чашечкой чая, словно в старые добрые времена. Правда, теперь Фурину не посвящали в дела страны, а ей этого было и не нужно. Она смогла постепенно, шаг за шагом, найти в себе силы отпустить прошлое и найти свой собственный путь.       Нёвиллет так же изменился, стал больше читать о бытие человека и пытаться понять некоторые культурные аспекты, которые он избегал столетиями. К примеру, театр.       Раньше его совсем не впечатляли выступления в зале суда, ведь почти любой такой спектакль превращался в фарс. Теперь же он с большой надеждой шёл на представление. Специально для мероприятия собрал цветы — лилии озёрного света. В легендах говорилось, что этот цветок дарили как пожелание к спокойной дороге. Нёвиллет же дарил с той мыслью, чтобы девушка и дальше продолжала мирно плыть по течению реки времени, следуя за своей мечтой.       Выступление выдалось отличным, полный аншлаг родителей и их детей рукоплескал при каждом появлении всезнающего рыцаря правосудия и крошки-капельки, которые побеждали злодеев и рассказывали о том, почему эти люди плохо поступили. Для себя мужчина отметил, что хоть спектакль и был детским, мораль и заложенный смысл в нём был явно не детским. Была проделана колоссальная работа, дабы донести до юных зрителей такие сложные понятия, как: правосудие, справедливость, честность, ответственность. В какой-то момент он даже сам не заметил, как проронил слезу и сразу же стёр её шёлковой перчаткой, дабы запечатлеть момент триумфа Фурины.       «Отличная работа, Фурина», — думал про себя Нёвиллет, когда в конце представления все дети в зале кричали и радовались, что злодей оказался за решёткой. На сцену вышли актёры: кукольники, которые играли и разговаривали за своих героев; мастера, что создали этих кукол, музыканты, играющие воодушевительные ноты, и в самом конце на потеху всей публики вышла сама Фурина в элегантном голубом костюме, с тростью в руке. Она произносит блестящую речь и благодарит всех присутствующих в зале.       — …И особую благодарность я хочу выразить… Нашему верховному судье месье Нёвиллету, поаплодируйте же ему! — сияющие, как два горных брильянта, глаза Фурины сразу же нашли его в первом ряду, и, не скрывая своей улыбки, она кивнула ему, когда прожектор сместился на мужчину. Юдекс оставался с серьёзным лицом, с букетом цветов в руках, когда все ему начали аплодировать, и лишь внутри ощутил нечто, напоминающее смутное чувство робости.       После бурных оваций все члены труппы стали спускаться со сцены, чтобы пообщаться и ответить на вопросы о представлении, и Фурина не исключение. Её окружила толпа фанатов, жаждущих узнать с каких пор она решила быть консультантом и как нашла такое интересное решение начать с кукольного театра. Девушка попыталась пробиться сквозь толпу, видя, как стоящий и иногда поглядывающий на время Нёвиллет собирается уходить. Она окликнула его, пробившись сквозь кучу народа.       — Нёвиллет! Подожди, — цокая каблучками по плитке, она подбежала к нему, дёргая за край мантии. — Я здесь.       Он обернулся и взглянул на неё. На лице девушки было смятение и улыбка, которую у неё плохо получалось контролировать. Сейчас она искренняя, как никогда.       — Можешь наклониться ко мне на минутку? Я хочу кое-что тебе сказать.       Он безмолвно кивает и, приспустившись на уровень лица Фурины, ничего не ожидая, получает внезапный поцелуй. Разгорячённые жаркими речами губы касаются холодной бледной щеки, а тёплое дыхание щекочет острое ухо.       — Без тебя бы я не справилась, спасибо, что тогда принял меня и не выгнал… Я… Думала о том дне не прекращая, ради того, чтобы сегодняшний спектакль состоялся. Ты меня спас, нет, не подумай, что я бы не сделала это без тебя, но твоя помощь, понимаешь…       Речь девушки была сбивчива, из твёрдого и звонкого голоса она начинала постепенно уходить в писк, с каждой секундой осознавая, что она наделала. На виду у сотен глаз она поцеловала месье в очень фривольной манере и при этом не отпускает его… Или же это он не может оправиться от шока? Нёвиллет остолблён, хоть по его идеальной ровной осанке этого и не скажешь, но ему точно сейчас нечего было сказать. Выпрямившись, он вручает ей букет лилий и, стараясь игнорировать перешёптывания вокруг них, прочистив горло, отвечает:       — Очень рад, что помог Вам разобраться в данном деле…       — Т-ты можешь и дальше консультировать меня по вопросам справедливости?! — вдруг выпалила Фурина, дёргая того за манжет на рубашке, пытаясь заставить высокого дракона взглянуть на неё вновь.       Он долго не решается и всё же в конечном итоге поворачивает голову в её сторону и опускает взгляд. Раскрасневшаяся подобно маркоту, та говорила вновь робко и так же взволнованно, будто бы при их первой встрече. В кончике уха дракона резко зазудело, тот пытается игнорировать распространяющийся дискомфорт, и всё же его уши краснеют.       — Конечно, это честь для меня…       Заверяет мужчина, пытаясь улыбнуться. Вокруг них волной прошёлся писк умиления, а Нёвиллет про себя подумал, что, возможно, тесное общение с Фуриной всё же изменило не только его отношение к людям, но и его самого. Он больше не видел в ней ту напущенную богиню, которая играла в игры. Перед собой он сейчас наблюдал прекрасную юную леди в цвету, с прекрасным будущим и мечтами. Да, возможно, даже божества могут бояться. Например, своих собственных чувств.