Поцелуй Иуды

Через неделю морфиновых уколов, электрического стула и пребывания в одиночестве образы стали приходить к нему всё время. А чем ещё заниматься среди белых стен и разрушенной жизни? Персонажи, словно актёры, проигрывали в его голове уже написанные сцены и не желали прекращать до тех пор, пока он не восстановит их на бумаге снова. Образы в фантазии, как у всякого писателя, а не галлюцинации, в чём пытался убедить его Стравинский. Диссоциативное расстройство личности и шизофрения? О, нет, Мастер был точно уверен в существовании Воланда. Он держался за эту веру, как за последнюю соломинку адекватности. Или вера держала его? Он запутался. Просто в один момент всё перемешалось. Профессор Воланд, подавший идею (и подал её точно он, из плоти, крови, вымокшей шляпы и рук в перчатках — не могли эти руки быть галлюцинацией), встреча Маргариты, роман — с ней и просто. А затем всё, что выходило из-под пера Мастера — начало становиться реальностью… в каком-то формате. И потому он совершил страшнейший грех. — Раз уж вы и правда присутствовали на том суде… — начал писатель, ещё не отойдя от ужасного откровения. — О, нет-нет, — рассмеялся профессор. — Правда, я только хотел пошутить над вами, немного поиграть в Воланда из романа… — Хорошо, — остановил его Мастер жестом. — Тогда поиграйте ещё. Если бы вы знали Иешуа, вы бы видели не только суд. — Что вы имеете в виду? — поднялся на локтях Воланд. — Вы бы наблюдали за ним всю его жизнь… — бровь Мастера дёрнулась вверх. — Что вы думаете об их отношениях с Иудой? — О… — нахмурился собеседник и тут же поднял взгляд. — И сами знаете. Предательство, прощение, ну… — он повёл головой, будто вопрос был совершенно очевидным и оттого скучным. — Но поцелуй в самом деле был? — с жаром подался вперед на стуле Мастер. — Я имею в виду… — стушевался он. — В каноне да, но в этой… трактовке. — Был, — пристально изучал Мастера профессор. — Или не был… Почему вас заинтересовал именно этот аспект — вот в чём вопрос! — хохмил он, пытаясь перевести тему. Сложно ответить — «почему», Мастер и сам не знал. Почему единственным, что пришло на ум после признания Воланда в своей истинной сущности, был этот вопрос? Мастер стоял на балконе громадного бетонного здания и подглядывал за собой же, беседующим с Бездомным. Открываться незнакомцам всегда легче, тем более вовлечённым, желающим слушать. Тем более несуществующим. Он написал последнее слово и с силой нажал, оставляя вместо точки кляксу. Вот и всё. Он предал. — Но до чего мне досадно, что встретились с ним вы, а не я! — сокрушался двойник, за которым Мастер наблюдал через решетчатые окна. — Хоть всё и перегорело и угли затянулись пеплом, все же, клянусь, что за эту встречу я отдал бы связку ключей Прасковьи Федоровны, ибо мне больше нечего отдавать. Двойник говорил точно так, как было написано в рукописи, отданной уже той самой Прасковье Федоровне. И хотел бы Мастер не понять, отчего именно этот отрывок виделся ему сейчас. «Их» с Воландом в романе никогда не существовало. Жалкий обрубок — встреча после бала. Они там незнакомцы друг другу. Там Воланд не сидел на ветхом стуле в писательском подвале, называемом комнатой, не растягивался на диване и не растягивал губы в улыбке слыша его, жалкого человека, речи. Не хохотал над выходкой у Лиходеева в квартире, не советовал сжечь рукопись, и не утверждал потом, что они не горят. Не целовал его тёплыми, несмотря на холод тюремной камеры, губами. Он и в реальности не целовал! Мастер убеждал себя в этом перед каждой подачей тока на электрическом стуле. Не целовал. Они с Воландом говорили о чем-то, а затем их прервал Майгель. И профессор исчез. Вот и всё. Больше ничего. Не целовал, отчаянно и зло всматриваясь после этого в глаза, не посылал рукопись в союз писателей, чтобы разлучить их с Маргаритой, не жался плечом к плечу в театре, хоть места и было достаточно, не подавал идею для нового романа с озорной мальчишеской ухмылкой. Такого в романе не было — значит, не было нигде. Несмотря на заверения врачей, галлюцинаций, кроме этих разговоров с Бездомным, у Мастера не случалось даже от морфина. Воланд существовал. И, видимо, писатель ему надоел. Хотя могут ли человеческие разумения тягаться с волей Дьявола? Мастер мог позволить себе эти небылицы только сейчас, когда твёрдо решился прыгать. Он думал, как опасно горели два глаза разного цвета, пока их обладатель расслаблено лежал на диване. Опасно и вместе с тем нерешительно. Он думал о том, как приятно было встретить в тот паршивый дождливый вечер иностранца. Он думал о широкой кошачьей улыбке. Он думал, что если Воланд ощущал то же… Если представить, что профессор тоже чувствовал это… неясное влечение, то, верно, он был бы раздосадован, прочитав название романа. И рассержен, поняв, что Воланд с Мастером там — незнакомцы. И злость его становилась бы тем сильнее, чем дальше он читал, чем явственней видел, как выбирают не его. Дьявольский поступок — упечь Мастера в психбольницу на краю мира, чтобы навсегда разлучить с соперницей, и пропасть самому! О, но как его отношение к Маргарите и к Воланду могло быть равным? Мастер любил её. Как женщину, как соратника, как приговорённый к смерти другого приговорённого к смерти, как изящную фарфоровую вазу и отчаянную силу, готовую побить стёкла, защищая его честь. Маргарита была прекрасна. И она была человеком. Воланда он… Проклятье! Да даже в тот момент, когда Мастер считал его обычным иностранцем, как можно было признать в себе эту ненормальную симпатию, эти навязчивые мысли и трепет, так похожие на влюблённость? Что уж говорить о моменте, когда маски были сброшены. Но вот он подходил к краю балкона, обдуваемый сильным ветром, и наконец мог признаться. Мастер любил его. Он любил Воланда как вторую свою часть, как свои произведения, как нечто, больше человека во сто крат, но всё же имеющее человеческий облик. Мужской. Потому да, он любил Воланда и как мужчину. На такую смелость можно было решиться всего раз. И потому в романе они — незнакомцы. Мастер хотел никогда не знать этой любви, никогда не слышать речи с немецким акцентом, никогда не обжигаться чёрной визиткой с серебряным тиснением. И потому он — предатель. Как назвать человека, сознательно стеревшего из истории чувства? Мастер пытался забыть, умолчать, спрятать в прорехах реальности, которой управлял, их историю. Предал. — Он чувствовал себя Иудой. А я должен был даровать прощение, — шептал писатель, стеклянным взглядом вперясь в скрытый туманом горизонт. — Ты всё понял, — ровно сказал Воланд. От неожиданности Мастер вздрогнул, едва не сделав последний, смертельный шаг. Он обернулся, встречаясь с Дьяволом взглядом. — Простите, — писатель знал — нежданный гость прочёл все ужасные, глупые мысли. — Я не хотел оскорбить вас. Это было ошибкой. — Это было правдой, — жестко отрезал Воланд. — Ты всё понял, кроме одного. Я не смогу предложить тебе ничего, кроме ада, как ты не мог предложить Маргарите сытой счастливой жизни. — Я уже в аду, — после долгих раздумий возразил Мастер. — И Москва стала для меня адом. — Чего же ты желаешь? Смерти? — Воланд сжал трость и сухо, жестоко улыбнулся. — Если только пообещаешь, что после лично встретишь меня у себя во владениях, — вернул улыбку писатель. — Это не шутки. — А я не шучу, — спокойно сказал Мастер, преодолел расстояние в несколько шагов и накрыл губы Воланда своими. Бетонное здание заходило ходуном — так сильно ударил по нему ветер. Решётки на окнах дрожали, откуда-то раздался ужасный гул, похожий на вой. Воланд крепко схватил Мастера за плечи, намереваясь отодвинуть. Но затем соскользнул ладонями на спину, прижал человека ближе. И ответил на поцелуй.