Ведь я слишком дорожу тобой

      У Дилана всегда был один вопрос к Лололошке, на самом деле больше конечно, но этот главный: почему ты выглядишь так устало? А далее всегда следовал вопрос к людям, находящимся вокруг его соседа, почему никто ничего не замечает? Почему Дженна, всегда крутящаяся вокруг, пытающаяся всем помочь, не обращала никакого внимания на проблемы её друга? Почему Карл, трепетно относящийся ко всем, словно не видит этой усталости? Да в конце-то концов, сколько девчонок и парней вьётся вокруг этого неугомонного! Почему, почему все делают вид, что всё в норме?       Неужели каждый из этих десятков людей верит этой кривоватой полуулыбке и молчаливой фигуре? Лололошка без сомнений был отличным актёром, но с каждым днём маска всё больше и больше трескается. Он правда остаётся любопытным, приставучим и очень прилипчивым, но каждый раз взгляд скрытых под очками глаз всё тяжелее и тяжелее. И каждый раз это намного труднее переносить, чем в предыдущий.       А потом Дилан однажды ворвался к соседу, пока тот готовился принять душ. Это вышло случайно, потому что Лололошка не закрыл дверь на замок, будто и вовсе забыл о его существовании. И, к счастью, ничего сверх меры он не увидел. Только обнажённый торс, со спины, весь в шрамах. В ужасающих отметинах, глубоких, неровных, белёсых, какими бывают шрамы очень и очень старые, розоватых, будто совсем-совсем недавних. Дилан ничего не сказал, лишь буркнул извинения и попросил закрывать дверь. Больше он не видел этих шрамов вживую, Лололошка даже в футболке не ходил, только белая толстовка, но иногда он закрывал глаза и его изнутри выворачивало, когда перед глазами снова появлялась изуродованная спина.       После был ещё один случай. Чередой случайностей, так, по крайней мере, выглядело, странному соседу пришлось снять верхнюю одежду, оставшись в свободной футболке. Дилан уже не помнил предлог, под которым всё случилось, то ли он чай на Ло-шку пролил, то ли надо было завернуть Кота, чтобы не царапалась; имя он считал дурацкое, позже переименовали в Абилку. Рукава футболки доходили до локтей, оголяя лишь предплечье, но, боже упаси… Дилан не верил в бога, но тут он был точно нужен. По телу снова рассыпались тысячи, сотни тысяч шрамов: от укусов, от режущих предметов, от колющих, и, если у него крыша не съехала от такой жестокости, даже от пулевых ранений. И ещё сотни видов травм, о которых он понятия не имел. Это было страшно. Это было жутко. Это было отвратительно, отвратительно в своей жестокости.       В голове снова роились вопросы. И снова никто не замечал. Всем определённо было плевать на состояние Лололошки, даже самому Лололошке. Тот улыбался всем подряд, учился, общался со всеми, помогал каждому, кто просит и нет. И это вызывало волну омерзения. Не к соседу конечно, а к людям. К людям, что говорят о Лололошке как о друге, Дилан сам расспрашивал их об отношениях с беспокойным парнем, прикрываясь тем, что хочет его сплавить из комнаты, мол, слишком шумный, слишком мешающий. И люди, все эти люди глубоко плевали, ведясь на самую очевидную ложь. Соседа он, кстати, так и не сплавил, сколько бы желающих не было.       И по мере обрастания образа Лололошки в его голове новыми фактами, он понял, что сам ошибался. И хотелось, чтобы его соседушка врезал ему за это.       Слишком неожиданно в голову пришёл факт того, что Ло-шка никогда не был навязчивым, шумным или прилипчивым. От него были проблемы, по типу выбитого стекла или неожиданно появившейся кошки, но на этом всё. Лололошка почти не бывал в общежитии, проводя ночи где-то за пределами или приходя даже позже, чем сам Дилан ложился спать, и уходя раньше, чем вставал Карл, он снова спрашивал, прикрываясь глупыми отмазками. Лололошка всегда молчал. Он говорил, только если его спросить. Обычно сосед только подходил к Дилану и в нетерпении смотрел на него, но молчал. А стоило сказать отстать — отставал. И шума Лололошка тоже не создавал! Ходил словно привидение по своим делам и никого не трогал, смотрел разве что своим тяжёлым взглядом. Но даже этого никто не замечал, даже сам Дилан долго не замечал. Отчего-то Лололошка сразу создавал впечатление души компании, а на деле даже на вечеринках появлялся реже и меньше, чем его «токсичный интроверт-сосед».       И вот уже все претензии к шумному невыносимому соседу испарились. Он был странный, выходил через окно, потому что через дверь долго, притащил кошку, потому что перепутал её с кошкой девушки, которой помогал, строил странные фермы на территории кампуса, потому что ему зачем-то нужны печки для переплавки, но он не доставлял неудобств непосредственно Дилану. Да и кому либо вообще, кроме уборщиков. Если ему запретить — он прекращал. И всё это слишком странно.       Шрамы, странное поведение, молчаливость, тяга к опасным приключениям, Карл рассказывал про взлом какого-то домика кому-то, не то, чтобы Дилан подслушивал, просто музыка не вовремя закончилась — картинка складывалась. Возможно, лишь в теории, Ло, — называть его полным именем, размышляя об этом, было сложно, становилось совсем плохо от того, что родители его соседа — грёбанные садюги, жил в очень неблагополучной семье. Конечно Ло ничего не рассказывал. Только головой мотал, мол, не хочет говорить о детстве, оно и понятно.       В общем-то, чтобы прийти к этому выводу, Дилан потратил добрых два месяца своей жизни. И что делать с таким открытием, не знал. Безусловно, рассказывать об этом он никому не собирался, и самому Ло-шке тоже, мало ли что учудит, не зря ведь скрывал. Но теперь он хотя бы старался быть мягче. Хотя и выдавать себя не хотелось, поэтому он продолжил ворчать и быть недовольным большинству действий со стороны соседа, а в ответ слышал лишь тихие смешки. Но за вкусный ужин он всегда говорил спасибо, и за тишину, если сосед вообще находился в комнате дольше, чем длились дистанционные пары.       Так снова проходил целый месяц. Дилан постоянно сидел в общаге, делал свои дела, сам не замечая, как отмечает, когда и сколько сосед был дома, а в конце недели подсчитывал результаты. Учёба продолжалась на дистанте, для него так точно, это экологи вечно куда-то ездили. От Карла больше о странных приключениях не было слышно. Может поругался с Ло, а может его теперь не звали. Шрамы он всё так же не видел, новых травм и ранений тоже. Сам Лололошка меньше и меньше останавливался и смотрел на своего соседа, ожидая хоть какой-то реакции. Казалось, он становился беспокойнее: общался реже, часто убегал за пределы общежития, копил на что-то деньги. Но кошку по договорённости кормил. Один студент рассказывал Дилану, что Ло-шка пешком добегал до реки в нескольких километрах от территории, чтобы поймать Абилке свежей рыбы.       И всё бы ничего, но к концу месяца на неделе беспокойный и тревожный сосед провёл почти две трети своего свободного времени в здании общежития, даже не на территории. Он больше не выбивал окна, ночевал в комнате, кошку, по привычке звал её Кот, а потом поправлялся и извинялся то ли перед кошкой, то ли перед Диланом, кормил всё так же свежей рыбой. И молчал ещё больше. Теперь даже не всегда отвечая, только головой мотал, как болванчик. И всем снова было плевать.       Даже когда случилось это.

***

      Лололошка перестал спать, совсем почти. Он вроде ложился раньше Дилана, но спиной парень чувствовал взгляд. Тяжёлый и давящий. Дилан, конечно, оборачивался всегда, делая вид, что ему послышалось что-то, но видел лишь чёрные стёкла очков. Этот придурок не снимал их, даже когда «спал», наверняка думал, что его сосед-интроверт ничего не смыслит в людях. А когда этот самый интроверт-сосед вставал, Ло уже не было в кровати, а из главной комнаты слышался голос Карла, который удивлялся, как Ло так быстро завтрак сварганил. А Дилан думал, что Ло-шка его уже часа в 4 утра готовить начинал, просто тихо, как обычно.       Ещё Лололошка почти не ел. Раньше он съедал столько за день, что Дилана тошнить начинало только от мысли об этом количестве еды. А тут завтрак, чай, и, быть может, ужин, если Дилан особенно настаивал на том, что макароны вышли просто отменные и надо хотя бы попробовать. Тогда мелькала тень той самой полуулыбки, на которую все велись.       И лекции посещать тоже перестал. Это не сильно влияло на успеваемость, но раньше он так внимательно их слушал и конспектировал, а сейчас прогуливал. Хотя, признавать это было необычно, это преподавателям надо было учиться у Ло-шки природопользованию. И всё же, значительное изменение!       А главное, и самое печальное, как бы не хотелось не говорить об этом, он не ждал ответов. Ни от кого. Он не останавливался ни около Карла, ни около Брэндона, с остальными вообще не виделся. Только кидал тяжёлые взгляды в спину Дилану, когда тот за компьютером сидел. И уже тогда захотелось просто кричать и рыдать, биться в истерике или молча умирать вместе с Ло, потому что, похоже, Дилан единственный видел, что тот тлеющий уголёк в душе Лололошки вовсе начал угасать, а кислорода для полноценного пламени совсем не хватало.       Тогда он, может, первый раз задумался о том, чтобы написать и попросить помощи у Дженны или у той девушки, о который рассказывал раньше активный сосед, когда у него спрашивали, как он день провёл. Но просить о помощи, когда сам не знаешь, как помочь, слишком глупо. И может сделать только хуже, хотя тут только самоубийство или смерть от полной апатии хуже. И, может быть, совсем маленькая вероятность, что Дилан от безысходности и невозможности понять, как помочь, потерял одну каплю солёной жидкости из глаз. Но он просто лук резал к мясу. И потом ещё к завтраку Брэндона, чтобы от него девчонки все посбегали, когда Лололошка не смог найти сил, чтобы приготовить завтрак на всех. Он не просил Дилана делать это за него, но тот слишком отчётливо ощущал усталость соседа, с недавнего времени обитающую у них в комнате. И, наверное, он всё же надеялся, что это хотя бы немного поможет.       В ответ он получил только улыбку, уставшую, потухшую и кривую, но улыбку. Впервые. Считать это прогрессом или нет — Дилан не знал, и тоже улыбнулся. Тогда-то он и сошёл с ума, потому что даже сквозь очки увидел загоревшуюся на секундочку надежду на понимание. Или Лололошка наконец понял, что актёр из него так себе. И хотя лучше Ло-шке не становилось, это стало их общей маленькой тайной: Дилан один раз в неделю готовил на всех завтрак, а Ло сидел на диване и смотрел уже не так тяжело.       После снова было ухудшение. Сосед валился с ног от усталости, так как почти не спал. Но каждый раз отрубаясь, он вскакивал от кошмаров, обливаясь холодным потом и ища взглядом Дилана. А Дилан прежде, чем лечь спать, долго-долго сидел и наблюдал, как спит сосед, и уговаривал Абилку хоть как-то помочь Ло-шке. Где-то он читал статью, что кошки могут помогать от кошмаров. И так жизнь в первой комнате седьмого блока протекала несколько недель. Она не была слишком хорошей, но ухудшений не было, а Ло иногда улыбался, и что было причиной этой улыбки Дилан понятия не имел.

***

      Лололошка встал довольно поздно по обычным меркам, но это всё равно было 9 утра воскресенья. Дилан уже не спал, ему нужно было доделать код до вторника, а оставшаяся часть была достаточного размера, чтобы переживать. Когда встал его сосед, кодер не смог бы сказать, просто почувствовал в один момент привычный взгляд в спину, но внимания не обратил, пока Лололошка не подошёл к нему. — Я хотел извиниться, — послышался голос со стороны, а Дилан замер, боясь шевельнуться. Ему уже голос соседа чудится? Совсем с катушек съехал? — В последние полтора месяца или больше я совсем расклеился, а тебе приходилось даже завтрак на всех готовить, чтобы никто ничего не заметил, — Ло продолжал, не обращая внимания на реакцию человека, к которому обращался. Да он даже не смотрел на Дилана! Это слишком отчётливо чувствовалось.       Лололошка долго что-то мямлил вперемешку с повторяющимися «прости», «извини» и «я не должен был…». Честно сказать, Дилан ни разу не слушал его, всё ещё находясь в потрясении. За последнее время его сосед в клетчатом шарфе разговаривал максимум с Карлом и Брэндоном, если те его встречали за пределами комнаты. Им же двоим хватало взглядов, жестов и передачи друг другу Абилки на временное попечительство, когда та меняла место сна с одной кровати на другую. И всё-таки, пересилив себя, Дилан прервал монолог Ло-шки: — Слушай, мне не нужны твои извинения, моего времени ты всё равно не вернёшь, так что перестань, хорошо? Лучше расскажи, что случилось, будет ли такое повторяться и как помочь, если да. Сидеть почти два месяца и пялиться на то, как ты лежишь при смерти не очень как-то.       Но в ответ была тишина. А Ло, казалось, весь сжался, готовый убежать или снова скрыться под одеялом, и к этому уговорить Абилку защищать его. Стало ли причиной этому то, что он расценил слова Дилана как что-то агрессивное, или стыд за то, что он причинил кому-то неудобства, — Лололошка всегда старался быть всем удобным; никто бы точно сказать не мог. Даже изучивший его насколько вообще возможно сосед. — Нет, — не будет, не расскажет, все другие варианты — ответ «нет». Этого хватало обоим, наверное. По крайней мере, оба на это надеялись. — Я знаю хорошую кофейню, у них есть доставка в общагу. Я собирался заказывать завтрак только себе, так как лень готовить, а ты спал и не приготовил, — вернувшись к коду, сказал после 10 минут молчания Дилан. Это не было укором, что Ло всех подвёл, только аккуратным предложением заказать и ему тоже. И это вызывало облегчение. — Да, спасибо. Тебе перевести или ужином расплатиться?       Снова молчание. Явное размышление о том, какую плату выбрать за такую услугу, а ещё сбор с силами, чтобы попросить что-то выходящие за рамки по всей видимости. — У тебя много шрамов, — осторожно начал парень, вслушиваясь в шорохи за спиной, чтобы отследить реакцию Лололошки. Тот не двигался. — Если не хочешь, то забудь. Но может расскажешь о парочке? — «ведь я волнуюсь за тебя», «я хотел бы помочь», «я хотел бы знать о тебе больше», «ведь я слишком дорожу тобой, чтобы потерять». — Да, — «спасибо, что тебе не всё равно».