Я кусаюсь

It gave me some time to think. What happened? Why did I do that? To this day, I have no idea. I guess he scared me. I bite.

Спросите у Игоря Грома, мента, которого трудно отличить от главаря уличной банды, когда он в последний раз сотрудничал с нормальным вразумительным человеком больше суток, и лишь убедитесь, услышав в ответ долгую, неловкую паузу. Не зря же он налево и направо говорит, что «работает один». Людское тепло ему чуждо, Игорь заставил себя забыть об этом, когда… Холодный душ прочищает кожу и мысли: Гром с силой трет намыленными руками короткие волосы и думает-думает-думает, едва не подрагивая ногой в такт собственным размышлениям, которые мучают его почти месяц. Ведь, если так посудить, Гром — довольно отталкивающая личность… Нет, не так: Гром совершенно точно отталкивающая личность. Он язвителен, груб, никто ему не указ и не закон, потому что он сам диктует себе правила, которым следует. На вас скорее упадет метеорит, чем вы получите от него хотя бы простую похвалу или благодарность за помощь. Более вероятно, что Гром огрызнется, сказав что-то вроде: «не надо лезть туда, куда тебя не звали. В следующий раз нос оторву», — причем так серьезно, что нельзя будет разобрать, говорит он в шутку или нет. Разве захотелось бы адекватному человеку работать с таким вместе? Нет, конечно! Но Дубин захотел. Или просто быстро смирился с судьбой. Этот послушный щенок, прибывший от Прокопенко, не оставлял его ни на минуту, игнорируя всякое раздражение от Грома и попытки майора оттолкнуть пока еще несостоявшегося напарника от себя. Нет, у Димы дрессировка что надо, с ним занимались лучшие кинологи, так что он и без поводка следует за Игорем и любезно напоминает о каждой задаче, которая стоит перед ними. Первый день Дима раздражает, на второй и третий появляется желание ударить его в лицо; через неделю попытки игнорирования все ближе сводятся к нулю; и в конце концов Гром с ужасом осознает, что ухмыляется при любом упоминании Дубина. Произошло то, чего он боялся за последние года больше всего на свете. Он привязался и сам. Как так случилось, что этому поспособствовало? Игорь ударяется лбом о стену ванной и хрипит самому себе: «Думай…» — пока холодная струя воды орошает его сгорбленную и неровную спину. Огромная квартира теперь кажется еще более пустой, чем раньше, а на душе скребут кошки, оставляя глубокие раны на, казалось бы, грубой коже. Игорь ненавидит себя за эту слабость и резко выкручивает кран в противоположную сторону, из-за чего в мгновение ока горячая вода с силой ударяет сверху, заставляя стиснуть зубы в попытке не издать ни звука. А после, почувствовав мерзкое головокружение и недостаток свежего воздуха, Гром вылезает из ванны, быстро обтирает себя полотенцами и принимается одеваться. От Дубина же не убежать! Он везде и всегда, и его этот добрый и чутка наивный взгляд в последнее время начал лишь умилять, но не раздражать. Господи, и разве же это Гром? Тот Гром, который всех сопляков скручивал в бараний рог, доводя едва не до разочарования в самих себе, теперь любезно собирается взять Диму под свое крыло, которое даже его самого укрыть не может? Впервые не хочется «думать», хочется просто «забыть». Опустошиться еще раз, потеряться, потому что чертово тепло между ребер делает Игоря уязвимым. Он не может повторить ошибку во второй раз. Телефон у Грома кнопочный, маленький, еще с того времени, когда они с Игнатом проводили «уличные демонстрации» и объедались сникерсами до упада (что бывало редко: только когда Игнат был в добром расположении духа). Он бесщадно трезвонит, когда на него приходит смс-ка, и Гром, выругавшись, чуть не роняет сковородку с начавшей подгорать яичницей и, стерев масло с рук об штанины, вглядывается в маленький экран с открытым чатом. Д.Дубин: Игорь, привет! Прости, что беспокою, но у Федора Ивановича здесь появилось новое дело, и он сказал, что если я смогу втянуть сюда и тебя, то он нам его отдаст. Гром почти видит перед глазами этот счастливый взгляд Дубина. Наверняка там какое-нибудь очередное дело о пропаже холодильников или, может, котов бабушек с Невского проспекта, неважно; пока мысленно Игорь смеется над ситуацией, его пальцы, нажимая на нужные кнопки, набирают сообщение. Но что-то щелкает у Грома в голове: написанный текст тут же удаляется, а вместо него вырисовывается другой, более привычный для Игоря. Вы: У меня выходной, сегодня не работаю. И отбрасывает мобильник подальше на диван, чтобы не было искушения добавить еще сообщения, извиниться и согласиться на сделку, заманчивую в том, что там будет Дубин. Вместо этого Гром силой заталкивает в рот белок от яичницы и жует, хмуря брови и поглаживая свободной рукой затылок. Телефон призывно пиликает, так и манит к себе, и Игорь готов заткнуть уши от отчаяния. И так продолжается бесконечное количество дней. Гром делает вид, будто никакого намека на дружбу между ним и Дубиным никогда и не было. На его глупые, но такие родные улыбки он не отвечает, отталкивает силой тетрадь с кучей зарисовок, в том числе и бывшего Чумного доктора. После его поимки все стало как-то… ново. И Игорь не готов мириться с этими обстоятельствами, он хочет вновь быть в тени, быть незаметным для журналистов и людей, которых и друзьями-то назвать тяжело. Номер Пчелкиной был заблокирован на второй неделе после поимки Разумовского. Все ее попытки забраться к Грому в участок, чтобы поговорить или хотя бы объясниться, закончились звонкой пощечиной, а после — громкими слезами. Игорь, признаться, не очень-то выбирал выражения в разговоре с Юлей, стараясь показать себя с настолько мерзкой стороны, с какой это только может быть возможно. Она раздобыла информацию, которая нужна была для блога? Раздобыла. Теперь пусть будет добра и забудет дорогу к Грому, что та благополучно и решила сделать. Но как поступить с Дубиным? Этот пережил уже столько выпадов и ссор с Громом, что так просто от себя и не оттолкнуть. Он наоборот будет напирать, пока Игорь не наорет на него, выплескивая абсолютно всю злость, и лишь потом решит поговорить, обсуждая все возникшие разногласия. С Димой легко и трудно одновременно. Именно поэтому Гром не придумывает ничего лучше, как начать игнорировать его.

***

Стук в дверь пробуждает от полудремы: и кому это только не спится с утра пораньше в выходной день? Пока босые ноги опускаются на холодный пол, Игорь пытается помутненным сознанием вспомнить, ожидал ли он кого-то сегодня или нет, а барабанная дробь в дверь тем временем не заканчивается. — Да иду я, иду… — кряхтит Гром осипшим голосом, чеша оголенный бок, и резко дергает за ручку, рискуя просто-напросто ее вырвать. Стоящий на лестничной клетке Дубин с занесенной вверх рукой удивленно хлопает своими щенячьими глазами и слегка поднимает голову, чтобы встретиться с сонным и разъяренным взглядом Игоря. — Тебе че надо? — Игорь, я хотел поговорить… — мямлит под нос Дима, неловко поправляя на переносице очки. От такого Грома совершенно не по себе. Он с гордостью оправдывает свою фамилию: яркий, опасный и рокочущий, от которого в душе возникает лишь единое желание — бежать подальше. Откашлявшись, Дубин набирает полную грудь воздуха и пытается поправить самого себя, теперь говоря увереннее. — В последнее время ты ведешь себя очень странно, и я, признаться честно, переживаю… Я хотел бы… — Дубин, вали домой. Не собираюсь я ничего обсуждать, я тебе не баба. — рявкает в его сторону Гром, даже не позволяя договорить, и уже собирается вновь спрятаться в квартиру, в свой кокон, но в последний момент Дима выставляет ногу вперед, тем самым блокируя Грому попытку закрыть дверь. Было ли это ошибкой? Возможно. Сожалеет ли об этом Дубин? Да, вполне. Видя, что и так темные глаза Грома наливаются тяжелым свинцом, он несчастно вжимает голову в плечи, но тем не менее ноги не убирает, продолжая стоять на своем. Столько месяцев ушло на то, чтобы по новой приспособиться к Игорю, поймать ритм его жизни и даже в каком-то смысле понять. Дима не знает, почему Игорь так поступает, и всяко пытается пробраться ему под кожу, прося и умоляя обнажить раны. А Гром лишь сильнее пришивает к себе старую гниль, боясь, что вновь будет больно. — Шуруй отсюда, Дубин. Без тебя в отделении холодильники потеряются. — грубо насмехается над ним Игорь, едва ли не скалясь от злости, и пытается резко захлопнуть дверь, но ловкий Дима проскальзывает внутрь. Гром тяжело вздыхает и скрещивает руки на груди, смотря в упор на напарника. — Ты не отвалишь, не так ли? — Пожалуйста, Игорь, всего пару минут. Я просто хочу поговорить. — Дубин примирительно поднимает ладони вверх, внимательно вглядываясь в черты лица Игоря. Острые, холодные, отталкивающие… Гром клацает языком, закатывая глаза, и проходит вглубь квартиры, ничего не говоря. Значит, у Димы все еще есть шанс! Он осторожно, почти что напуганно следует за Громом в подобие зала; они усаживаются друг напротив друга и несколько минут просто молча смотрят в глаза, не зная, с чего начать. Игорь до скрипа стискивает зубы и низко-низко опускает голову, лишь бы не видеть эту собачью преданность в лице Дубина. Он такой родной и близкий сердцу, что стал слабым местом Игоря. Подумать только! У самого Игоря Грома появилось слабое место, и если бы об этом узнал кто-то, кто знать не должен, то о должности мента можно было бы забыть. — Игорь, что с тобой?.. — голос Димы разрезает духоту просторной квартиры. Игорь вновь поднимает взгляд, встречаясь с обеспокоенным выражением лица Дубина. Хочется взвыть, броситься к нему и позволить-позволить-позволить коснуться рубцов прошлого. Рассказать про отца, про его смерть, про то, что Гром неволей отталкивает от себя Дубина, боясь вновь стать уязвимым. Но вместо всего этого он отвечает лишь: — Не понимаю, о чем ты говоришь. — отмахивается он, отвернувшись в другую сторону. Слышится скрип половиц: Дубин маленькими шажками приближается к Грому и присаживается рядом, плечом к плечу, коленом к колену, и сверлит в висок взглядом. Немо просит повернуться, посмотреть еще раз, но Игорь выдерживает этот взгляд и продолжает сидеть неподвижно, смотря в одну точку и с силой стискивая руку в кулак. — Игорь, от того, что ты молчишь, мы проблему решить не сможем. — у Дубина голос мягкий и аккуратный, подталкивающий к правильному решению. Так обычно взрослые разговаривают с капризными детьми, которые не вовремя проявляют свой характер. Но Игорь не ребенок, давно не ребенок, и за такую интонацию в свою сторону руки чешутся врезать Диме посильнее, разбить очки или нос, чтоб лишний раз не надумывал себе ничего. Но в ответ Гром позволяет лишь тяжело выдохнуть, всем своим видом показывая, что все окружающее его не устраивает. — Что слу-… — Я скажу это один раз и больше повторять не буду. — Игорь грубо перебивает, откидываясь на старую спинку дивана, и устало потирает переносицу, собираясь с мыслями. Дима, в свою очередь, послушно складывает ладони на коленях, готовясь слушать и вникать каждому слову. — Я не работал до тебя ни с кем. Вообще. Ты по праву мой первый напарник за все года работы. Но ты же понимаешь, что случается, когда люди сходятся в напарничестве? — Гром искоса смотрит на Дубина. — Ам-м… Они… Начинают вместе работать? — глупо-преглупо предполагает Дима. — Нет, они привязываются! Как при сраном скалолазании. — вскрикивает Игорь от злости. — Если люди долго работают вместе, они привязываются, и напарник становится их уязвительным местом. Умрет один — морально сдохнет и другой. Ты хоть это понимаешь? — Дубин слепо моргает глазами, но спешит кивнуть головой. Гром едва не стонет от разочарования: не понимает. Ведь это же Димка! Мелкий, неопытный Димка, для которого весь свет сошелся на личности Грома. А о том, что он сам для него значит, Дубин даже не пытался, наверное, размышлять. — Ладно, забудь, проехали… — Нет, Игорь, не «забудь»! Причем здесь скалолазание и наша… — Дима вдруг замолкает и округленными глазами смотрит на Игоря. Даже не смотрит: прожигает своими голубыми глазами, будто распарывает все швы на заживших ранах, чтобы взглянуть на них под прямым углом. Понял. И это понимание вырывается с тихим «о» на приоткрытых губах и слегка сжатыми пальцами рук. — То есть когда я… — Когда ты суешь свой нос туда, куда не надо, я от восторга потолок бошкой не ломаю. — огрызается Гром, не желая выслушивать какие-либо телячьи нежности по поводу своей реакции. — И мне это не нравится. Я не… — Ты боишься привязаться? Именно поэтому, забираясь на скалы, ты никогда не позволяешь кому-то быть в одной связке с тобой? Ты однажды полез с кем-то и чуть не сорвался, поэтому сейчас не хочешь оступиться вновь? — вдруг тихо, почти невинно спрашивает Дубин. Казалось бы, причем здесь скалолазы? Но Игорь плачет. Беззвучно, задыхаясь, чувствуя, как в груди трескается сердце. — Папа… — шепчут его пересохшие от волнения губы, и он резко вскакивает на ноги. Нет, нет, Гром не может плакать, никто из Громов никогда не плакал. Он должен быть сильным, он должен… Хочется спрятаться от всего мира, сломать пару-тройку мебели и накричать на первый попавшийся предмет, но вместо этого Игорь в детском жесте прячет лицо в руки, глуша и так тихие рыдания. Дубин подходит к нему мягкой поступью, будто боясь коснуться. Гром не фарфоровый, о, далеко не такой, он скорее глиняный кувшин, который бей-не бей, а он все равно стоит. Но если приглядеться, то можно заметить миллион маленьких трещин от этих падений. И одно — роковое — однажды сломает его вдребезги. Дима боялся стать именно им. Его дрожащие от волнения руки сначала касаются мягкого плеча Грома. Проверяют, сколько дозволено. Игорь мелко вздрагивает, явно не ожидая, что Дима сможет подобраться вот так близко, и приглушенно шипит сквозь ладони: — Проваливай. — кувшин падает еще раз, опасливо скрипя корпусом. Дубин несчастно выгибает брови, не зная, послушаться ли этим словам или вопреки остаться здесь. Может, в этом простом «проваливай» скрывается целое «пожалуйста, останься, я не хочу быть один, но мне так страшно показаться вновь слабым, что я боюсь попросить об этом напрямую»? Игорь вздрагивает еще раз, и Дима абсолютно уверен, что оставлять его сейчас не надо. Руки двигаются чуть дальше; Дубин позволяет себе положить и вторую, мягко поглаживая в успокаивающем жесте Грома по плечам. Скользит ниже, гладя могучую спину, и обвиваются под лопатками, обнимая и прижимаясь ближе. Дима прижимается щекой к спине Игоря и пытается отдать частичку своего тепла. Поделиться, приручить, показать, что все в порядке. — Я сказал: проваливай. — огрызается Гром еще раз, но Дубин готов поклясться, что его голос дрожит. От глиняного кувшина отламывается маленький кусочек. Дима не отстраняется, а жмется ближе. Очки неудобно сползают вниз по носу, но он ничего не делает, и, набравшись смелости, шепчет срывающимся голосом. — Я рядом. Глиняный кувшин разбивается на осколки.