Middle of the Night

Elley Duhé — Middle of the Night

В номере тускло горели светильники, медовыми пятнами пряча темноту под кроватью. Под лунной дымкой небесного полотна глаза приковывают к телу. Капли воды, которых не коснулось махрового полотенца, тонкими струйками вновь омывают бездвижное обнаженное тело. Хёнджин стоит перед собственной картиной в зеркале, едва узнавая себя там. Сквозь занавес темных прядей отдаленным миром ухватывает взгляд. Такое красивое тело, а никто давно их не касался чем-то большим дружеских объятий. Такое красивое тело, не запачканное чьими-то следами. Такое красивое тело, целованное лишь холодным солнцем и прикрытое лунными тисками. Такое красивое тело, которое хотелось испортить красными тропинками ногтей. Хёнджин огибает грудь бесплотными касаниями и медленно сжимает плечо в своих ладонях, повторяя проложенный сегодня путь. Перед глазами оживает солнечными зайчиками чужое, но до беспамятства родное тело, его воздушные движения и прямые проницательные глаза, медленно убивающее разделяемое расстояние между ними. Каким Хёнджин выглядел тогда? Достаточно ли привлекательным, чтобы никто другой не посмел отобрать его взгляд? Визажисты порхали над ним часами, скрывая все следы тягот от жизни. Сшитый второй кожей костюм обтягивал каждый угол, каждую округлость, каждый изгиб тела, отливая на свету лазурными вкраплениями. Ему было все равно, и он бы даже не смутился, выйди на арену в поблекшей наволочке от подушки, только бы скинуть со спины хоть одну обязанность. Пока из-под глубин туннели не появляются Его очертания, и мир вокруг вспыхивает красками. О чем ты думал, Минхо? Хёнджин задерживается на месте, пытаясь ухватиться за остатки призрачного прикосновения Минхо, а затем скользит пальцами на талию, плотнее сжимая мышцы так же, как он делал сегодня, унося вперед по льду. Тень углубляется, поглощаются и остатки мысли, известью оседающие в голове. Хёнджин снова смотрит на себя, и взгляд атласной лентой зацепляется за губы. Сухие и искусанные от нервов. И застывший коркой чужой поцелуй. Мимолетный, как и его появление, и будто бы даже мнимый – наверняка сбои распаленного мозга, изо дня превращающийся в черный пепел. – Я заберу тебя с собой. Ухо обдувает еле ощутимым ветром. Хёнджин резко поднимает руку к лицу и оглядывается. Окна закрыты и зашторены. А потом – черно-белая пленка воспоминания. Музыка постепенно потухает. Софиты сплетаются, образовав маленькую площадь для завершения финальной части вальса. Минхо, крепко прижимая к себе обеими руками за талию, кружит Хёнджина по полю. Мир вихрем исчезает за пределами их сознания. Сотни глаз наблюдают за ними, тогда как Хёнджину принадлежит только одного, скрытого в тени плотной маски, но отражающийся в них чужие искры. Ладони обхватают хёнджиновы, скрепляя замком прежде, чем уничтожает границы всего существования – грудь ударяется о чужую, и их сердца начинают биться в унисон, пока Минхо поджигает ухо своим томным шепотом. Аккорд завершается…

Я позвал тебя, пожалуйста, приди ко мне!

Хёнджин вздрагивает, когда слышит едва различимый писк двери. Он суетливо поднимает полотенце с пола, чтобы немного прикрыть свою наготу. Только один человек может без стука и разрешения войти в номер, и Хёнджин узнает его. Темная, неосвещенная фигура подпирала медленно закрывающую дверь, ничуть не поднимая голову, словно давала другому подумать, вступать ли в эту опасную зону. Пути назад сотрутся. Хёнджин уже обдумал, пережевал мысль до бесформенного месива еще с того момента, как Минхо появился напротив него на ледовой арене; как без капли сомнений сам нанизывался на его прикосновения; как принял его приглашение, письмом переданным менеджером; как проезжал мимо их памятных мест по пути в отель. Как стоял под холодным напором воды, представляя их жаркие ночи перед собой на влажном кафеле. Он не уверен, что снова загорится его затлевающая спичка, когда своим ртом раздует ее, боясь обжечь пальцы. Хёнджин вновь вручает Минхо шанс заново его зажечь. Внутри - самое кровавое сражение, чего довелось впервые ощутить, и Минхо, глубоко вдохнув, отнимает взгляд с пола и смотрит прямо перед собой. Лунный свет уличным фонарём проникает в комнату сквозь высокое окно и прозрачные шторы, полностью держа в объятиях обнаженного парня. Дыхание перехватывает от картины перед ним. Не иначе, чем произведение искусства. Живое воплощение неземной музы. Акварельной голубизной сияние обрамляет тело, ореолом расходясь в темных волосах, а часть топятся теплым подсветом справа. Словно на распутье между водой и огнём. Драпировкой ниспадало длинное полотенце, утаивая от чужих глаз сокровенное. Хёнджин, прижимающий ткань к груди, похож на лесную фею, пойманную перед купанием в озере. – Ты здесь. Низкий тихий голос прорезается из горла. Минхо боится, что это мираж, и будто бы спрашивает его, а говорит скорее себе, чтобы поверить. Нет, не мираж и не иллюзия. Хёнджин разворачивается к нему полностью, подставляя лицо освещению ламп, и тоже, как он, не моргает и сторонним зрителем наблюдает, что же предпримет он. Еще не поздно убежать и больше не возвращаться, но нет. Не для этого Минхо крупицами собирал волю и храбрость, поэтому он грузными шагами, задерживаясь на долю секунды, преодолевает разделяемую дистанцию и останавливает себя в паре сантиметров от него, снова сомневаясь. Оттолкни меня, если перейду черту. Хёнджин без промедлений пальцами задевает его руку и умоляюще заглядывает в чужие глаза. Не прекращай. И тогда всё стремительно разгоняется без шанса на торможение. Минхо обхватывает основание шеи грубыми ладонями и целует. Сперва промокающие глаза, а затем стекает вниз на родинку, по впалой щеке на вершинку носа, и прежде чем оставить на сегодня второй, вероятно даже тысячный, поцелуй на бескровных губах, с высоты своих мечтаний прыгает в темную гладь чужих глаз. Целуются одними губами, без слюнявых ртов и зубов. Не жадно, не быстро, без явных инициатив. Приручают друг друга заново и вытаскивают забытое, от которого отвыкли. Внутренности прилипают к коже от желания запечатать Хёнджина в себе, чтобы не смел отрываться ни на миллиметр. Минхо самозабвенно водит то по верхней, то по нижней своими сухими губами, пока Хёнджин отчаянно цеплялся ногтями за кожаные рукава ветровки, словно утопающий в разбушевавшемся океане за тонкую дощечку. Минхо помнит, какими дрожащими руками отдавал, кажется, менеджеру запечатанную бумагу без каких-либо ожиданий и надежд на то, что возлюбленный вообще прочтёт, не то чтобы стоять в заранее забронированном номере совсем без одежды. Не один он томился в одиночестве. Хёнджин приоткрывает рот, когда начинает задыхаться, но Минхо вновь-вновь-вновь крадёт его кислород нежными, одновременно сдирающими душу ласками, и тогда он понимает, что Минхо напряжен над контролем своих истинных мыслей и желаний, не решаясь зайти дальше. Хёнджин аккуратно толкает его в грудь, отстраняя. Глаза в глаза.

Не хорони свои истинные желания.

Минхо в шаге от того, чтобы сорваться. То ли от ума, то ли в пропасть. По спине пробегают мурашки, стоило взглянуть на Хёнджина вблизи, перед собой, а не на разбитом экране телефона и на выцветшей фотографии. Он пропускает мокрые пряди сквозь пальцы, гладит оголенное плечо, усеянный маленькими родинками, подносит его руки к губам и принимается целовать исцарапанные костяшки, не сводя взгляда с чужого измученного и заинтересованного. – Разве этого достаточно? – спустя сто семьдесят восемь дней, или около того, Минхо слышит его голос. Родной, скрипучий от волнения и вкрадчивый. Он освобождает руку от захвата и берет его ладонь, чтобы прижать поверх своих, находящихся на груди со скомканным полотенцем. – Будь немного жадным. Собственноручно снимает оковы, не догадываясь, что Минхо едва балансирует меж безумия и разума, как его окончательно толкают с каната. Минхо снова приникает к губам– с ощутимым голодом, страстью, а потом мокро, торопливо, как пытается отправить в рот шоколад, прежде чем растает и прилипнет пальцам. Слизывает его скромное ахание и толкается языком в рот, преодолевая решетчатые зубы своим напором. В противовес грубым поцелуям осторожно убирает полотенце с груди и выкидывает ненужным барахлом за его спину, быстрым движением прижимая двумя руками за поясницу к себе.

Я наполню тебя до краёв, испей из моей чаши. Во мне есть всё то, чего бы ты хотел.

Его откровенно мажут по стенке этой маленькой комнаты кровавой массой, когда Хёнджин ответно заключает его в объятия, закидывая локти на плечи, зарываясь пальцами в жженные колосами волосы. Скучал – не озвученный, но осязаемый. Ни один сиплый стон не пролетает мимо – Минхо глотает каждый и не может насытиться, сплетаясь с ним языком, покусывая припухшие губы. Трогает его тело там, докуда достаёт. Нет, не придавливал болезненными касаниями к костям, не оставлял несмываемых следов от пальцев. С ним нужно обходиться осторожно, неуловимыми ласками, словно боясь уронить, сломать как фарфор. Но он не фарфор, не хрусталь и не что-либо еще, уж точно не пластиковая бездушная кукла. Хёнджин гораздо хрупче и драгоценнее. Бесценный. Точно пером Минхо подушечками пальцев преодолевает путь по прямому позвоночнику к более выпуклым местам, совсем, еле ощутимо мнёт, чтобы пальцы навсегда запомнили мягкость и шелковистость родного тела. Заново повторяет дорожку назад и прижимает затылком к себе. Он хочет отобрать пряность с его губ, потому что сходить с ума от простого поцелуя это противозаконно. Контраст ощутим. Жар тела – прохлада комнаты. Сильная страсть – сдержанная нежность. Широкие руки на бархатной коже – хрупкие руки на шершавой одежде. Хёнджин торопливо стягивает одежду с мужчины, наслаждаясь рельефами крупных мышц под ладонями. На его теле плавными волнами двигались тени, мерцали матовые лучи луны, когда Минхо даёт себя обнажить также, как его. Это несправедливо – позволять другому касаться голого тела, когда сам окутан черной мантией. Минхо всегда ласков и заботлив даже в самом эпицентре сумасшествии, тогда как Хёнджину дозволено всё– царапать острыми ногтями спину, кусаться до крови, сжиматься до боли. Это контраст, который нравится нравился только им. Это не единственный контраст, который есть был в их совместной жизни. Минхо жестоко кроет, когда кадык под его губами дергается от того, как Хёнджин хрипит, притупляя стон до задушенного скулежа. Он никогда не был шумным, даже в лживом притворстве, как в порно, чтобы показаться сексуальным и возбудить партнера, он издавал звуки не громче шелеста листьев поздней осени. Эти очаровательные вздохи, тихие стоны и мычания были настоящей усладой для ушей Минхо, и он так старается ради этого, перекрывая поцелуями маленькие темные пятнышки на груди – его личная звездная галактика. Слегка придавливает зубами вздыбленные розовые соски, стоило Хёнджину склонить его голову чуть ниже, схватившись за корни волос. Такая его бурная отдача вселяла надежду Минхо, что Хёнджин простил его импульсивный поступок. – Я скучал по тебе, малыш. Кругами воды расходится вибрация от проникновенного шёпота по шее. Хёнджина настигают слова чуть медленнее, и он лениво приоткрывает глаза, чтобы притянуть Минхо и столкнуться с ним взглядом. – Мне страшно доверять тебе снова, когда несколько месяцев назад ты оставил меня ни с чем. Его уставшие глаза – прямое обвинение. Его слова, не лишенные правды – звонкая пощечина. Минхо не понимает, чем руководствовался, когда принимал решение с мыслью сделать их отношения лучше, зато понимает, что этим сделал в разы хуже только ему. Минхо заводит его всё еще влажные волосы за ухо, следом грея ладони на его красной щеке. – Больше никогда не сделаю больно. Пожалуйста, поверь мне. Хёнджин целует его лоб. Доверяю. Минхо подхватывает его под попу, заставляя того обнять уже бёдрами торс, и несёт на застеленную кровать, ни разу не смещаясь с его восхитительно-влюбленных глаз, в которых загорелись тысяча светлячков. Он бережно кладёт Хёнджина на кровать, полностью превращая порядок в хаос складок на одеяле. Абсолютно голый Хёнджин теперь уже под лампой светильника на кипельно белых простынях выглядел ангелом на облачке. Так бы повесил эту картину прямо на всю стену в спальне. Позолоченная щека Хёнджина начала алеть – Минхо только доходят, что он слишком долго смотрел на него пристально, не моргая, и любой человек испугался бы такого взгляда, но не его возлюбленный, поэтому, не сопротивляясь своим желаниям, снова льнёт к его спелым губам. Вероятно, завтра они будут неистово болеть, но это всяко лучше рвать с них корки своими зубами. В животе бурлила неописуемая радость, тело теснилось в эйфории и возбуждении, едва удерживая эмоции в себе. Горло горело от жажды закричать, в глазах жгло от желания зарыдать. Сколько Хёнджин захлебывался в отчаянии, когда Минхо пропал без вести? Сколько страдал от мыслей, что в итоге он оказался использованным и ненужным, как старый диван? А сейчас лежит так под тем, из-за кого бился в конвульсии несколько дней в бесцветных стенах квартиры, как будто вырезали из ленты кассеты прошедшее время. Противоречие за противоречием. Хёнджин чувствует, как за каждым поцелуем Минхо становится настойчивым, решительным, как его касания превращаются в желании смять и слепить как из глины его тело. Ладони не упускают ни одну впадину, пальцы играют струнами на его ребрах, нескончаемо сильно гладят плоский живот. Прежде мягкие и ласковые поцелуи теперь щекотливо щиплют по всему периметру ключицы и груди, оставляя то тут, то там красивыми рубинами следы.

Давай, уложи меня! Ведь тебе знакомо это, Ведь тебе знакома эта любовь.

Хёнджин полностью ложится на постель, соскользнув с изголовья кровати, потому что Минхо тянет его бедра на свои крепкие, не переставая кусать и жадно засасывать персиковую кожу. Где-то уже виднелись слабые узоры зубов, которые сойдут сразу же, как Минхо начнёт сдавливать его плоть и любить всю ночь до рассвета. Хёнджин задаётся вопросом: не устал ли он так много целовать? Он видел и чувствовал, как полувставший член Минхо каждый раз бился о его ногу, когда он удобнее устраивался, чтобы продолжить путь губами до самых пальцев ног. Скучал – мало сказано. По его закрытым глазам и дрожащим ресницам, казалось, что мужчина пытался запомнить каждую частицу тела, вкус и запах. Хёнджин не знает, как он пахнет – парфюмом почти не пользуется, да и собственный вкус – пресная вода. Минхо лижет так, будто всё тело измазано мёдом, и от самого этого вида Хёнджин начинает метаться исступлённо, впиваясь головой в подушку, глухо постанывая. – Минхо… – жарко шепчет Хёнджин и тянет руку, пытаясь ухватиться за него. – Почему ты так далеко?.. До ушей долетает чужое задыхающееся дыхание. Шелестит простыня, кровать ощутимо проминается около плеч. Холодный кончик носа тычется ему в щеку. – Я рядом. Всегда буду рядом. Масляный блеск глаз напротив унимает его отчаяние. Хёнджин убирает его свисающие лианой волосы назад и за затылок припечатывает к себе. Он пьет и не может хоть на малую долю насытиться как следует. Когда Хёнджин целовал последний раз? Полгода назад? Его будто отвезли в пустыню и оставили с голоду умереть. Их языки сплетаются в мокром танце как на льду и сталкиваются во рту Минхо – уступил на этот раз, чтобы подчинить потом. Хёнджин чувствует, как спину обвивают сильные руки, и цепляется ногтями за спину от того, какое трение создаётся между их членами. Он смещается тазом чуть в сторону, чтобы ощущения были острее, и начинает ритмично двигаться, насколько позволяет теснота от полностью наваленного на него тела. Минхо стонет – слишком дурманящий разум звук. Это на удивление редкость, потому что старший обычно рычит или выпускает хрипящее дыхание, чем позволит себе какой-либо громкий стон. В принципе они всегда были бесшумными, разве что кровать за них отрабатывала вдвойне – протяжно скрипела и ходила ходуном. Между тем Минхо молчаливо переворачивает на спину, нисколько не перерывая свои поцелуи, и садится на его ягодицы, похоже, с целью окончательно перевоплотить Хёнджина в пятнистого далматинца. Он накрывает ладонями возбужденные соски и крутит горошины подушечками пальцев, пока кусается и любовно засасывает кожу, окрашивая в красно-фиолетовые оттенки – маленький кружочек космоса. Спина Хёнджина – прозрачная водная гладь, на которой сверкают маленькие капельки пота звездочками. На нем хочется вырастить цветы, рассыпать жемчужины, вспороть и закрыть там свое сердце, сказать, что отныне это не его, и Хёнджин имеет полное право на владение без расписки. Минхо никогда его так сильно не любил, как сейчас. Но это было всегда, с самого начала, просто осознание всплывает чуть позже на берегу моря Испании, куда и улетел, ничего не известив. Разные люди, и они все не его улыбчивый мальчик, не его Хёнджин. На моменте, сидя на нём, не отрываясь от его тела, Минхо понимает, что среди всего, что у него есть, по-настоящему боится потерять младшего, поэтому его не смущает собственное возбуждение, вовсю наслаждаясь вкусом присутствия Хёнджина. – Ты потрясающий, Хёнджин, – в бреду шепчет в кожу Минхо, выцеловывая его ягодицы и сжимая. – Божественно красив. – Я же твой?

Посреди ночи Просто произнеси моё имя, Я твой, приручи меня

Минхо поднимает голову и обратно разворачивает Хёнджина к себе лицом. На лице акварельными кляксами краснела кожа, вокруг поплывших глаз поблёскивали слёзы. Боже, это он заставил его плакать? Казнить и не миловать. Минхо наклоняется и прижимается к уголку глаз губами, утешая крепкими объятиями. – Ты мой, Хёнджин. Полностью. – Не отдавай меня никому и не бросай никогда, – голос дрожит медным колокольчиком и мучительно больно звенит в сердце. Минхо ведь обещал себе, что ни одна слеза не упадет с его глаз. Он соединяет их носы. – Я сделаю так, чтобы тебе было хорошо.

Посреди ночи Я точно не сплю, Я жажду твоего вкуса всю ночь напролёт, Пока не наступит утро

Хёнджину не сосчитать, сколько за этот вечер отпечатались поцелуи на губах. Они немеют и, вероятно, даже обрели красно-гранатовый оттенок. Если бы его целовали подобным образом каждый день, он бы больше не нуждался в помаде. А пока его целовали так, будто Минхо решил украсть себе его губы, Хёнджину хочется прикрыть завесой свои мысли о завтрашнем дне, что ждёт его после рассвета. Всё продолжается недолго, потому что Минхо отходит в сторонку, чтобы достать необходимые вещи, тогда-то Хёнджина снова окунают в прохладу комнаты. В его присутствии, в его касаниях, в его объятиях всегда топятся тепло и уют, и он протирает от легкого озноба свое плечо. Минхо быстро возвращается с ванной, сразу присаживаясь у его коленей, и аккуратно разводит их в стороны, расплываясь в нежной улыбке. Именно такая улыбка расслабляла его тело и давало понять, что он будет заботлив, и неприятная растяжка продлится недолго. Хёнджин прикрывает глаза, когда в него проникает один палец. Он никогда не трогал себя там, не развлекался игрушками, и тем более не расслаблялся с кем-нибудь другим, даже когда ему разбили сердце. Это же разбитое сердце никогда не переставало любить Минхо, и это оскорбительно для него – любить одного, а трахаться с другим, дабы забыться. Он сминает простыни под ладонями, хоть куда-то распространяя свою боль, глубоко дыша. Всё время целомудренные поцелуи снежинкой оседали на внутренней стороне бедра, отвлекая от томительной растяжки мысли. На двух пальцах одной простыни недостаточно – Хёнджин впивается ногтями в подушку под головой и морщится. На трёх пальцах уже непроизвольно гнётся и сдавленно стонет от обволакивающей ласки внутри. Минхо осторожно гладил изнутри, чуть-чуть надавливая на простату, приближая Хёнджина к оргазму, сопровождая нежными и ненастойчивыми прикосновениями к члену – он правда делал ему запредельно хорошо во всех тональностях. Минхо наверняка не думал о себе, всё время сосредотачиваясь на чужом удовольствии, поэтому Хёнджин резко, насколько допускало его предоргазменное состояние, вскакивает с матраса и садится на крепкие бёдра Минхо, озадаченного и застывшего с влажными пальцами, вмиг вцепившись в его плечи. – Минхо, оттрахай ме… Мужчина молниеносно прижимает чистый палец к его губам, не давая ему договорить. – Хёнджин, что я говорил тебе всегда? – палец очерчивает нижнюю губу, легонько проникая в рот. Горячее дыхание обжигает кожу. – Мы занимаемся любовью и ничего другого. Минхо всегда говорил, что слово «секс» для них неприменимо, потому что они занимаются любовью. Они два любящие друг друга взрослые люди, и то, что они делают сейчас – одна из форм выражения любви. Они не трахаются, не ебутся. Когда ты любишь кого-то, эти слова очерняют всю суть чистой любви. Хотелось верить, что Минхо его любит. – Тогда вылюби меня так, чтобы ни одна мысль не осталась в моей голове.

Я получу то, что принадлежит мне, А ты получишь своё Посреди ночи

Минхо ставит долгий и страстный поцелуй на его шее, прежде чем вкусить основное блюдо. Хёнджин запрокидывает голову к потолку, не сдержав в себе скопившиеся чувства вместе со скатившимся по виску слёз, предаёт его также всхлип, так глупо испугавший его самого. Винит во всём свою сентиментальность, очень не к месту проявившую себя. Ему хорошо, что кажется, будто завтра наступит его последний день; ему плохо, что кажется, будто ничего хорошего не придёт к нему больше. От такого диссонанса весь настрой сдувается. На лице Минхо ложится тень беспокойства: переводит взгляд с одного глаза на другое, судорожно протирая кожу спины. Уже хочет закончить на этом, намереваясь опустить на кровать, но Хёнджин прижимается к нему вплотную и твердым голосом требует: – Я попросил тебя любить меня всю ночь, так сделай же. Чего ждёшь? Брови тают со лба. С его опечаленными глазами Хёнджин находит схожесть с щенком. Минхо поджимает губы и цепляется глазами за предмет спиной. Слышится шуршание фольги. Хёнджин стискивает его запястье, останавливая, и отрицательно качает головой – давай без них. Когда они были в отношениях, у них эта часть безмолвно согласовалось, поперек зная все предпочтения друг друга, а сейчас это кажется странным, будто заново берешь сигарету после того, как отучился курить. Хёнджин не ложится обратно на матрас, когда Минхо смазывает себя и предвкушающе не сводит с него взгляд. Хёнджин хочет быть на его шикарных бёдрах, с теплыми ладонями на пояснице, полностью испить его горящие тягучей лавой и стекающей любовью глаза. Стать его неотъемлемой частью, отбирая которую придёт крах. Хёнджин медленно садится на него, чувствуя, как твердый член сантиметр за сантиметром проникает внутрь, растягивая, расширяя стенки. Легкие касания по бедрам отвлекают от небольшого дискомфорта, и Хёнджин полностью принимает его в себе, шумно выдохнув. Обнимает жилистую шею Минхо, уткнувшись туда, и не двигается, привыкая. Давно такого не ощущал. Давно не чувствовал себя любимым. Хёнджин словно попал в любовный капкан, когда Минхо обвивает руками спину, проходится губами по волосам, за ушком, по виску, мнет ягодицу, массажируя, и шепчет какие-то глупости, к которой Хёнджин не прислушивался, сосредотачиваясь на ощущениях снизу. Они идеально подходили друг другу. Всё было абсолютно правильным – их случайная встреча, их первый поцелуй, первый секс, первая ссора и последующее примирение. И даже эта неопределённость сейчас. Хёнджин кусает шею Минхо, сигнализируя о своей готовности, и сам первым начинает двигаться. Оттягивающе, медленно и глубоко. Хочется почувствовать его глубже, хоть и дальше некуда. Хочется, чтобы остались синяки от пальцев Минхо, которые сжимают его бёдра и приподнимают его тело, чтобы было хотя бы одно свидетельство того, что эта ночь существовала не только в голове. Хёнджин падает обратно, и член входит по самое основание, точно по цели ударяясь по чувствительному нерву. С языка срывается сиплый стон, приглушаемый о потную шею Минхо. Он полностью расслаблен в чужих руках, потому отдает всю свободу мужчине, который и делал всю работу. Минхо вскидывает бёдра и при этом двигает ягодицей Хёнджина, находя идеальный темп и угол проникновения для них. Колом стоящий член потрясающе растягивает его узкие стенки и бьет головкой прямо по простате, воспламеняя все внутренности Хёнджина, который бессознательно царапал спину Минхо и терся лбом в плечо. Его всего трясёт, бурлящий котёл внутри сейчас взорвётся, если старший продолжит так долго и медленно в него толкаться. Это сводит с ума, когда Минхо в самые уязвимые моменты произносит его имя как молитву с придыханием в голосе, с хрипотцой и рычит. Под локтем Хёнджин чувствует, как мышцы у Минхо напрягаются, становясь почти камнем, и берет инициативу на себя. Взмахнув волосами, поднимает голову и расфокусированными глазами смотрит в чужие темные, пока начинает его быстро-быстро вбивать в себя. Вероятно, он сделал себе только хуже, когда приближает себя к оргазму с такими сильными амплитудами движения. Еще Минхо, захвативший в кольцо рук, присасывается к его соскам, то бесконтрольно кусаясь, то лаская языком, совсем не помогает. Собственный член, требующий соответствующего внимания, совершенно трётся в тесноте двух тел, – еще немного, и Хёнджин кончит без рук. Ему головокружительно хорошо. Сознание уплывает с реальности, унося вдаль. Минхо отстраняется и обращает внимание на неземного Хёнджина с опрокинутой головой и соблазнительно открытой шеей, на которой темнились бурые засосы. Пот чешуей переливаются на свету, делая его похожим на мифического существа, а перекатывающие гладкие мышцы и откинутый назад тело создавало впечатления застывшей скульптуры. Минхо снова пробует свои следы губами и прослойкой кусает кадык, когда начинает прислушивается: фоном звучит хромающий каркас кровати, шорох белья, пока основной мелодией играет чужое сдерживаемое мычание и скулёж, а потом- свой всхлип. Кадык под губами дрожит, что означает приближение волн. Удовольствие заливает их обоих теплым прибоем. Хёнджин ускоряется, Минхо помогает, остервенело вколачиваясь в его зад, пока не замечает прикосновение на торсе. Хёнджин обхватил свой член и водил рукой в такт движениям Минхо. Под ладонями судорожно трясется чужое тело, младший приостанавливает скачки, долгий тихий стон резко обрывается. Минхо прикасается к его органу, обхватывая одной ладонью поверх его, и чуть сильнее сжимает, а другой надёжно фиксирует под попой. Они встречаются взглядами. – Тебе хорошо? Хёнджин нависает над ним тучкой и подцепляет чужой нос. – Мне хорошо от того, что ты просто рядом. Что-то внутри защемило и потрескалось. Ты глупец, Минхо, раз так сильно проебался. Минхо зажмуривается и тянется Хёнджину за поцелуем, которому тот охотно отвечает, часто перебивая стонами от особо глубоких проникновений. На спине горят следы ногтей– это единственное, что не позволяет совсем выпасть из реальности, блуждая в эйфории. Контроль над собой выскальзывает песком сквозь пальцы, и он входит особо раскрепощенными движениями до упора, в совокупности впиваясь зубами в чужие опухшие губы и вонзая пальцы в поясницу.

Эти горящие языки пламени, Эти разбивающие волны Охватывают меня, словно ураган

– Минхо… Я… Я… Его невероятно тешат такие задыхающиеся всхлипы. Одна мысль, что это он довёл своего малыша до такого состояния, что не может даже связать из букв слова, опрокидывает Минхо к краю. Ладонь под его отчаянно двигается по всей длине члена, Хёнджина ломит в спине, и он выгибается, крайне громко издавая стон. Открытый, отзывчивый, чарующий. И его. Его тело принадлежит только Минхо. Такой восхитительный вид для глаз Минхо. Такие музыкальные звуки только для ушей Минхо. Никому другому не позволит заполнить его до краёв и тонуть в нём. Жить и умереть в нём есть право лишь у Минхо.

Я обольщаю тебя, Ты под гипнозом. Ты чувствуешь власть, Но всё дело во мне.

Хёнджин вздрагивает, когда кончает. В ушах звенит, голова кружится, а себя чувствует ослабленным и лишенным разума. Тело на автопилоте всё также принимает в себе Минхо, каждый раз бьющий своим твердым членом в набухшую железу, и Хёнджин, едва не падая от бессилия, завороженно разглядывает мужчину перед собой. Прекрасного. Уязвимого и потерянного в тисках оргазма. В памяти отпечатывает калёными прутьями картина кончающего Минхо с приоткрытым ртом и закатывающимися глазами, которых ажурными узорами закрывали влажные волосы. Его не портит даже случайно попавшая белесая сперма на бритом подбородке. Хёнджин не сдерживается и мажет по скуле губами, путаясь в его волосах. Возможно, это последнее, что делает он, прежде чем спадёт весь мнимый купол.

Посреди ночи

.・。.・゜✭・.・✫・゜・。. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。.

Минхо убирает с его лба мокрые пряди, и чувствует, как теплые губы оставляют там короткий, но мягкий поцелуй. По спине пробегают мурашки, когда прохладные пальцы вновь проходятся по неостывшему телу и гладят саднящие укусы на внутренней стороне бедра, следом укрывая пушистым одеялом, всё время лежавшего у изножья кровати. Силы покинули его полностью, Хёнджин не может даже открыть глаза и посмотреть на Минхо, который непонятно чем занимается, непрерывно шурша то ли простынями, то ли одеждой. Впервые за долгое время Хёнджин ощущает себя таким. Уставшим, разомлевшим и разбитым не от бесконечных тренировок, работы и тяжелых мыслей. Придавленным нежностью и негой. В голове гудело от пустоты, а мышцы приятно побаливали. На веки наваливался сон, хотелось окунуться в объятия Минхо и проспать весь мир и утро. А потом чувствует, как кровать приподнимается. Сердце пробивает тревожный удар, и Хёнджин разъединяет веки. Минхо, полностью одетый и готовый, словно не было никакой страстной ночи и собрался точно на работу, стоит возле тумбочки, разминая плечи. Глаза щиплют. – Уходишь? Сквозь мутную пелену видит, как Минхо мелко кивает. А чего Хёнджин ожидал? Минхо не без причин бросил его год назад, не объясняя причин, не приглашая на разговор, исчез и не светился нигде, будто его не существовало в этой Вселенной. Хёнджин был глуп и наивен, уроком не послужили даже прошлые отношения, все время одинаково закончившихся. Так довериться и собственноручно отдать свое сердце, будто верность имеет почетное место в этой реальности. Хёнджин отворачивается в сторону окна, с головой укрываясь одеялом, когда слышит щелчок закрывшейся входной двери. Лунный свет больше так ярко не освещал маленький чайный столик с красивой вазочкой, наверное, спрятавшись за кучевыми облаками. На завтра обещали дождь с туманом. На улице было холодно. Хёнджин не видел, чтобы на Минхо была какая-то теплая верхняя одежда. И кожаной ветровки, с которой вошел в номер, не заметил, когда смотрел вслед. Точно замерзнет. А с чего ему волноваться? Сказочке конец. Теперь уверенно можно закончить не многоточием, а жирной точкой. Как удобно – захотел с кем-то потрахаться, можно пойти к простофиле Хёнджину, только перед этим хорошенько постараться, чтобы впечатлить и вскружить голову: эффектно появиться на льду в красивом облачении с маской, для интриги томно прошептать страстные фразочки, красивеньким почерком и поэтичными словами пригласить в отель, а затем искушающе поиметь. Зато по карманам не бьет. Он не замечает своих слёз, пока не чувствует прохладную влагу на подушке. Тяжело даже вдохнуть, чтобы не задохнуться от злости, унижения и обиды, словно тысячу иголок протыкают под ребрами. По сути все эти чувства должны были его еще полгода назад покинуть, однако Минхо своим внезапным возвращением почетной медалью вешает ему на шею в знак того, что только этого и заслуживает. Может быть, это так и есть. Когда закрываются глаза, с темноты всплывают воспоминания. С Минхо он не знал грусти, у него все время болел живот от смеха и щеки от улыбки. Душа приобретала спокойствие даже в молчании. Никто не мог сломить за его широкой спиной. В самые худшие моменты Хёнджина – истерика, срывы, болезнь и внезапный прыщ на лбу – в глазах Минхо не было никакого отторжения, отвращения и враждебности; одна лишь любовь и преданность. В те самые редкие дни конфликтов у него не было мыслей о расставании или перерыве – желание пойти навстречу и обсудить проблему. На кухне всегда дымились приятные запахи его еды. На матрасе топилось его тепло и запах. Каждая горизонтальная поверхность хранило в себе частички их секретов. Каждая вещь в их доме говорило о его желании заботиться и создать комфортный уголок для Хёнджина. Как счастливо было получить от Минхо клятву быть рядом до последнего вдоха. Как больно понимать, что это было лишь пустым обещанием без будущего. Хёнджин никогда не допускал и мыслей, что Минхо способен изменить ему, воспользоваться как шлюхой и бросить. Мужчина неоднократно доказал, что это ему чуждо. Но когда уходишь без прощальных слов, хотя бы без каких-то «как легко тебя обмануть, дешевка», Хёнджин не знал, что думать, что было истиной, что было объяснением, что ложью, что следствием. Гипотеза без подтверждения. Усталость и нежелательные мысли нагромоздили неподъемным грузом, и Хёнджин почти засыпает, пока не слышит кое-как уловимый звук пикания двери, затем до ушей доносится скрип и топот. Хёнджин оборачивается к незваному гостю и только хотел пожаловаться за визит, как видит знакомую фигуру, сервирующую маленький столик. – Почему ты здесь? – Хёнджин привстал на кровати, отодвигая одеяло. Его голос был таким раненным, что хотелось взвыть прямо на луну за шторкой. – Ты разве не ушел? – Я пошел за едой. Ты наверняка после соревнований не ужинал. Иди сюда. Он ставит вилку рядом с тарелкой, кое-как справляясь с дрожью по всему телу. Ему страшно. Минхо не было настолько страшно, когда впервые выходил на лед в чемпионате мира по фигурному катанию, как сейчас. Он рвал губы до крови, сдирал ладонь отросшими ногтями, пока спускался на ресторан за поздним ужином. Даже если их отношения уже не те, что было до этого, его забота никуда не делась, если тем более он настроен поговорить. Уход – это не решение. Хёнджина он до сих пор любит также, как он, и он вполне имеет право знать всё. – И ты уйдешь после этого? Уже более холодно и отрешенно. Будто уже давно знает, что Минхо ни на минуту не задержится здесь. Минхо же хотелось залезть ему в голову и узнать, какие мысли были с того момента у Хёнджина, как отправил последнее сообщение со словами «Я надеюсь, ты будешь счастлив». Он всегда много думал, однажды так поделился невзначай, пока не достигнет удовлетворения и спокойствия, чтобы не смели заново воскреснуть в голове. Минхо же спешил опровергнуть все жуткие теории, которыми Хёнджин успел обжиться и смириться. Он открывает рот, чтобы ответить, как младший ставит ультиматум. – Уходи сейчас. – Не уйду, – с нажимом, с уверенностью в голосе и упрямыми глазами. Не давая каким-либо сомнениям просочиться в эту комнату. Минхо выпрямляется. – Больше никогда. Хёнджин хмурится, а затем едко хмыкает, полностью отбрасывая одеяло в сторону. – Чтобы потом бросить, – скрещивает руки на груди, пытается казаться невозмутимым, будто это он хозяин ситуации, хотя на самом деле оба жертвы вселенской несправедливости. – Где ты был всё время? Минхо даёт ему право задавать вопросы, потому что сам не знает, как распутать клубок и найти начало нити, зато постарается быть достаточно честным с собой и с Хёнджином. – В Испании. – Наслаждался жизнью заграницей и загорал на солнце с любимым человеком? – Почему ты считаешь, что я был с другим человеком? – Есть другие причины? – раздражение сквозило в каждом букве его слова. Хёнджин недоверчиво фыркнул, взметнув подбородком в сторону окна. – Ты улетел в другую страну, ничего не сказав ни мне, ни кому-либо еще. Я не знал, что и думать, Минхо, – он перевел на него беспомощный взгляд. – Сперва я не хотел верить в то, что ты можешь мне изменить, бросить, но это было единственное, по какой причине ты вероятно мог уйти. У нас всё было хорошо: мы позавтракали в мирной обстановке, ты поцеловал и обнял, когда провожал меня на работу, а чуть позже поделился фотографией приготовленного обеда. Вечером тебя уже не было. Под тусклым светом светильника заблестели слёзы на щеках. Хёнджин вытер их грубым движением и схватился за подол халата. Минхо было настоящим мучением наблюдать за этой картиной без шанса обнять и утешить. Хотелось упасть на колени и молить о прощении. – Я чуть с ума не сошёл, когда полиция сообщила, куда именно ты пропал, – тишину комнаты разрывает всхлип. – Я хотел полететь за тобой, но не стал. Был очень напуган мыслью, что не застану тебя одного, если найду. – Это не так, Хёнджин. Всё совсем не так. Минхо преодолевало желание утешить Хёнджина, но чувствовал, как самому накатывал приступ паники. Ворот футболки будто давил удавкой горло. – Скажи, что всё это ложь, и все мои домысли это самое тупое, что ты слышал когда-либо, потому что у меня едет крыша! – Хёнджин обнимает себя за плечи, яростно глотая слёзы. – Я не знаю, как быть, не понимаю своих чувств. Словно связали мои конечности и тянут с разных сторон, пока не разорвусь. – Мне очень жаль, что заставил тебя так думать и страдать, – Минхо отбрасывает попытку подготовить стол, потому что тело не подчиняется ему от поглощающей силы мандража, и он рухнет на кресло, не удержав тягу этого разговора. – Да, это всё ложь и несуразица. Причина в другом… Совсем в другом. Минхо жадно отхлебывает добрую долю воды из полулитровой бутылки, проталкивая свой небольшой перекус дальше в кишечник, чтобы не вышло обратно. – Я лечился. Всхлип по другую сторону прекращается. Минхо сильнее опускает голову, пока не упирается подбородком в ключицы. – От депрессии. За закрытыми глазами зарождается ощущение, будто вернулся в самое начало Вселенной – в непроглядную темную пустоту. Короткий ответ, после которого разом исчезло всё. Он сказал то, что мог сказать еще давно, но в тот момент его мозг и язык разорвали контакт, и перестал здраво мыслить. Болезнь не оправдание, но это подобно компьютеру: устройство перестает отвечать на команды от обрушивающей вирусной атаки, пока не сбрасываешь до заводских настроек. И эта заводская настройка была нужна Минхо, и когда муть от непонятной смеси вселенского сознания опадает на дно, он понимает абсурдность своего решения. Удаленный скрип доносится за пределами его мыслей, и Минхо слабо поднимает глаза. Усталость ломит кости. – Ты… был в депрессии? Слова долетали в выжженном гарью воздухе до него эхом. Чужой потрясенный взгляд источало все те эмоции, в которых он был когда-то потерян – замешательство, сожаление и тревога. – И ты полетел в другую страну, чтобы вылечиться, при этом ничего мне не сказав? В Минхо восставало желание засадить в себя вилку, потому что очиститься от черствой грязи в имени перед чужими глазами, одновременно сохранить то, что у них было, кажется неосуществимыми. У него не находится ни слов, ни смелости разрушить смысл сказанного. – Почему? У Хёнджина срывается голос и продолжение устремляется в шёпот: – Почему ты скрывал? Ты мне не доверяешь? – Я… – Минхо, доверие – это основа любых отношений, а, если ты успел забыть, мы были в отношениях. Мы могли бы решить проблемы вместе своевременно, а не страдать по отдельности. Поч… – Нет, дело не в этом. – Но… – Твой черёд слушать. Перед тем, как вылить из себя всё то, что копилось дождевыми каплями в ковше, Минхо набирает воздуха в легкие до ощущения боли в желудке, затем устанавливает с Хёнджином зрительный контакт, заново раздевая себя полностью. – Ты был счастлив. У тебя карьера шла полным ходом, тебя активно приглашают везде, наладились отношения с родителями, находишь много классных друзей, – Минхо делает многозначительную паузу, чтобы подчеркнуть смысл своих слов. У Хёнджина замирает дыхание. – Я не мог портить тебе жизнь своей болезнью. Ты перестанешь улыбаться, начнёшь переживать и больше уделять внимания и времени мне, а не себе, будущему. Как я могу так жестоко поступить с тобой? Минхо чувствует, как голос постепенно ломается, и удушье сковывает горло колючей проволокой, но свою речь он должен докончить. – Я скрывал, как мог, пока не дошло до критической точки. Я принял решение уехать. Мой врач порекомендовал хорошего психотерапевта, который работает в Испании. Несмотря на жжение во рту, в душе медленно просачивалось чувство облегчения и легкости. – Я не хотел быть твоей обузой. Думал, что сделаю лучше, если ничего тебе не скажу. Я ошибся. Голос к концу срывается на полушёпот, и Минхо обессиленный обмякает на кресле, отдавая весь свой дух вдруг появившейся за окном яркой луне, прямой свидетельницей суда. Он устремляет ей полный сожаления и скорби взгляд, позволяя ее свету освещать самые дебри его сознания, разгоняя внутри темноту и пустошь. На ватных сенах облаков дребезжали буйные лунные лучи, вихревыми кругами стискивая в объятиях светило на небе. Для полноты картины не достаёт символичного волка на скале, и подумалось, что Минхо вполне мог бы его заменить. «Луна сегодня такая красивая», – горчит на языке не сказанным. На уровне инстинктов Минхо ощущает, как Хёнджин призраком оседает где-то рядом, бесшумными шагами сокращая огромную пропасть между ними. Он остаётся без движения, даже когда младший обхватывает его запястье своими холодными пальцами. – Прости, что не замечал, как тебе было тяжело… Тишину развевает исповедальный шёпот, аккордами звуча для живописи за шторами. – Нет... – Минхо перехватывает виноватый взгляд Хёнджина, что сидит у его ног, как мать успокаивает своего капризного ребенка. Он слабо тянет уголки губ на подобии улыбки. – Это я умело всё скрывал. Нечего мне прощать. Не встречая сопротивления, Минхо притягивает парня к себе на колени, нежно обнимая за поясницу. Хёнджин тотчас кладёт на его плечи свои локти, убирая растрепавшую челку с его лба, при этом любовно смотрит и улыбается. Под сиреневым ореолом он кажется ему не то русалом, не то сереной среди кораллового рифа, в чьих карьих глазах бьются в зрачки прозрачные волны моря. – Тебе уже лучше? – не смея разрушить атмосферу комнаты, тихо спрашивает Хёнджин, скользнув ладонью к скулам. Нуждающе Минхо подставляется его ласкам. – Мне назначили курс на восемь месяцев. Через полгода еду обратно на обследование. Минхо обхватывает его миниатюрное лицо ладонями, сталкивая лбами, чтобы скрестить ресницы и поглощать один воздух в унисон. – Ты простишь меня? Хёнджин резко выдыхает, лизнув своим тихим смехом его ухо, а затем придерживает его запястья на лице. – Я тебя простил еще тогда, когда сегодня взял мою руку на льду, – его смех продолжает мелодично волновать теплый воздух между ними. – Это было романтично. Нос забивается запахом цветов. В душе наконец-то распускаются долгожданные лилии, пахнущие свободой. А следом – гранатовый вкус на кончике языка. Хёнджин жмётся к нему целомудренным поцелуем, смиренно позволяя Минхо зарыться ладонями под задранный на бёдрах халат, украв несколько его вдохов меж губ. Под потолком соприкасаются две галактики, подобно Млечному пути и Андромеде, звездной пылью кружатся все чувства и слова, нашедшие свои предназначения в телах друг друга. Теперь всё будет хорошо. Мысль одинаково вибрирует над затягивающими ранами сердца у обоих, выскальзывая из глаз хрустальной слезой, которую Хёнджин впитывает затеплевшими ладонями. – Луна сегодня красивая.

Посреди ночи