Юноша из фарфора.

Смычок своей тонкой паутиной ложится на линии струн. Сильная, но одновременно с этим элегантная рука ведёт им вверх, плавно опуская вниз. Другая же держит пока тихий инструмент, фиксируя пальцами у изголовья, чтобы настроить звук на нужный лад. Резко вжимает смычок сильнее, рвёт нити до треска, а скрипка тем временем взвывает и разрывается плачем и скрипом. И вместе с этим льются струи живой музыки, заглушаемые крепкой ладонью. Капля свежей влаги стекает с пушистого мха, скапливаясь в маленькую лужицу рядом с ручьём. Перегибает допустимый край и сливается с ним воедино. Небольшая и слабая струя течёт вниз под наклоном. Впадает в ручей, который ловко набирает обороты. Сменяет темп текучести, переходя в быструю реку, разбивающуюся на крупные капли о пороги, камни, вечные повороты. Лист белоснежной бумаги ложится аккуратно на стол, шерстит поверхностью и болезненно ранит подушечку пальца острым краем. Язык слизывает образовавшуюся кровь, и рука уже тянется к карандашу. Он ложится между пальцев, вертится в них и крепко фиксируется без возможности выпадания. Точный и тонкий край грифеля выводит худую и скудную линию. Давится, напитывая лист богатством графита. И вот уже перед глазами непрерывность заканчивается о небольшие пороги сминающейся бумаги, разрушаясь и безбожно крошась до самого основания. Хруст, и вот через белизну виднеется рисунок стола. Юноша останавливается и выпрямляет свою спину, расправляя плечи в стороны и озираясь назад. Через оглушительную музыку в наушниках врывается крик и тяжёлый стук металлической вещи. Пальцами хватается за край электроники, напрягается всем телом, чтобы заставить мышцы достаточно сократиться и подняться со стула. Замирает, но возвращает свой взор на рабочую поверхность. Тетрадки, груды учебников, какие-то черновики, канцелярия... Карандаш поломался - надо поточить. Садится более удобно, и пальцами два раза нажимает на экран телефона. Защитное стекло треснуло ровно посередине, а может это и не оно вовсе раскололось, может это родной экран дал трещину. Не имеет значение, ведь юноше никто не пишет просто так, да и только музыка ему была нужна. 20:30. Вдавливает боковые клавиши звука, выжимая мощь на полную и вновь утопая в мире нереальности. Требушит свой пенал, угол которого окрасился в чернила и в ещё красные оттенки, выуживает из-под парочки ручек и пластмассовой линейки жёлтую пластмассу. Вертит между указательным и средним, томно вздыхая. Корпус есть, тугой и мелкий винтик тоже. А лезвия нет... Вновь переводит взгляд, но только на окно. Большие облака обнимают небо, защищая его от людей, зверей, прямых лучей закатного солнца. А оно режет, создаёт щели. Напитывает их и разливает по ним алые полосы. Смотрит на время и всё же встаёт. Сегодня он договорился с другом... С... Одноклассником, скорее, встретиться на железных путях. Они частно сидели именно там, просто потому что он жил далеко от них, а одноклассник возвращался с баскетбола домой через них. Встретились, в школе познакомились, просто стали забывать себя в шуме металла о металл, в шуме колёс о рельсы. В дверях комнаты стоит мама и что-то причитает, в то время как он надевает шорты и футболку, раздевая одновременно с этим белую кожу. Наушники в упор не снимает никогда, только если это не сон или урок, на котором ему надо быть без них. Нужно, но это не отменяет личной неприязни учителей к нему и массы красных лебедей в журнале, в тетрадях, на листках, на фотографиях, в классном чате и в личных сообщениях родителей. Везде эти птицы преследовали его, от того перекрывая видимость в светлое, чистое будущее. Мама больно ударяет тонкой, вдвое сложенной скакалкой по икрам. И на белой коже наливаются линии разрывающихся капилляров, вырисовывающих очередную полосу. Не слушает, шнуруя кеды. А выпрямившись получает оплеуху, жжётся. И... Линии. Эти чёртовы линии всегда его преследуют. Разворачивается, чуть не роняя из рук связку поющих ключей, и убегает по лестнице старого дома вниз. Дверь подъезда можно снести с петель, если само строение раньше неё не развалится в щепки. Стук тонкой подошвы обуви о каменистый асфальт, который так и рассыпается от малого взаимодействия с ним. На менее массивных рельсах стукаются трамваи, а в них толкаются люди. Юноша тоже стоит, освещая всех своей кожей. Протягивает руку с парой монет, фиксирует в памяти посную мину кондукторши и её брезгливый жест в виде откидывания долгожданного билетика. Цифры не складываются из половин в одинаковые числа - не счастливый. Спрыгивает мимо ступеней на пыльную траву, пропуская мимо себя недовольство взрослых о его толкотне, и вновь срывается. С шага переходит на бег, только бы успеть и не пропустить встречу. Останавливается, тяжело вбирая лёгкими воздух с хрипом, и поднимает голову. Сидит силуэт на рельсах. Садится рядом, не здороваясь. У них принято быть в тишине какое-то время от начала разговора и до последнего рукопожатия. Пахнет жжёным маслом и ещё нотками тёплой, сухой травы. Между палками металла на удивление росли большие шапки одуванчиков. Они только недавно налились краской, соревнуясь в желтизне с самим солнцем. Рельсы ещё не успели остыть, от чего грели кожу через ткань одежды и даже немного до боли полосовали ладони. - Опять вырядился открыто... Не боишься вообще своей полосатости? На слова убавляет звук, но не до конца. Если полностью перекрыть музыку, то это сродни прямому удушению. Долгому, болезненному выбиванию кислорода через хрип и резкие вздымания грудной клетки. Роняет свой торс немного вперёд и вытягивает свои конечности. Руки и ноги. Одними берёшь, работаешь, другими ходишь. Кости, мембраны, мышцы, сухожилия, фасции, подкожная жировая клетчатка, кожа. Белая, фосфорная кожа. А всё пропитано мелкими капиллярами, сильными артериями, синими венами. Полосы. Молчит и просто рассматривает свои конечности, а его одноклассник тоже смотрит. Полоса, над ней и под ней ещё одна. А вместе - их ещё больше, и все как паутина больного паука. Здесь нет точного рисунка, а он и не нужен. - И вот нормально снова херачить по себе этими острыми кусками металла? Не надоело ещё, Арс? Резанёшь же скоро до смерти. Достаёт из пыльного спортивного рюкзака несколько пластырей. Их не хватит, они оба это знают. Да и к чёрту они вообще не сдались, но сделать вид озабоченности надо. Поочерёдно снимает с каждого защитную бумажку, после убирает плёнку пластмассы и дёргает на себя правую руку. Рассматривает, ищет самые глубокие. А они такой длины, глубины, что проще всего Арсения замотать в марлю и превратить в мумию. Сцепить все пальцы воедино, чтобы он не мог добраться до всех режущих вещей в этом мире. Ляжки тоже кровят, порезы красуются. Стекают вниз по ноге и ловко прячутся под тканью шорт. - Блять... А чё ты реально не резанёшь себе продольно? Так же в ваших кругах суицидников говорят? Лепит небрежно, оттягивая липкую ткань, чтобы хоть как-то стянуть края линий вместе. Соединить их и дать возможность фарфоровой коже слепиться, зарубцеваться свежими розовыми шрамами по старым, оттенком приближенным к кроваво-коричневому. - Бегаешь с этим лезвием класса с шестого. То родители жопу надрали, то учительница вредная, то ещё что-то. Тц, - прыскает недовольно, - соберись давай, тряпка. Вытянешь учёбу, заберёшь аттестат, накопишь денег и съебёшь ты от родаков. И нормально всё будет. Выпрямляется, вставая с рельсов. Оттряхивает следы на своих штанах и смотрит вниз на Арсения. Рассматривает россыпь веснушек, точки родинок, глубину проблемы в голубых глазах не видит. Красный по всему телу парня смотрится уже привычно. Он старался помочь. Потом он понял, что сейчас очень модно привлекать внимание общественности разрушающими действиями по отношению к себе, а точнее к своему телу. Сделал пару порезов, сфоткался или натянул в школе рукава посильнее и всё. Теперь у тебя депрессия. - Ну почему ты, блять, молчишь? Снимает наушники и глупо тупит взгляд в землю. - Я, - тихий хрип, - я улыбаюсь людям, чтобы улыбаться себе. Провожу много времени с ними, чтобы глушить свои жрущие мысли. Но одновременно с этим тороплюсь домой, где меня гонят. Бегу домой, чтобы заняться чем-то как можно скорее. Ненавижу людей в автобусе, ненавижу себя в автобусе. Дома меня ненавидят родители за лень и прокрастинацию, дома я ненавижу себя за лень и прокрастинацию. Дома не делаю ничего... Ночью сажусь и прихожу в тихий ужас. Моя лень, прокрастинация, боль, ненависть к себе, от других глодают мои кости. Я сдерживаю слёзы и прикладываю ещё больше сил к металлу. Веду им поперёк до крови, да поглубже...И вновь я сижу, лежу, смотрю, и что-то ещё. Я не помню, мои дни как день сурка. Мне страшно. Мне страшно, что желание вскрыться настигает меня всё больше с каждым днём. Мне страшно, что таблетки не помогают. Можно дознуться. И мне страшно, что моя крыша может уехать окончательно, и я найду в себе силы не двигаться дальше, а просто выпилюсь из этого мира. - Бред. Ты где такого начитался? Типичная депрессия точка ком читать сейчас онлайн и без регистрации? Найди себе девушку, Арс, и всё в гору пойдёт. Ёмаё, уже 22:41! Солнце покатилось, скрылось и забрало свои огоньки, погружая мир в темноту. - Я пошёл, и так времени уже дохера. Мама по шапке надаёт. Ты как домой зайдёшь, напиши, пожалуйста, задания по математике, а то я её прослушал. Пока, - пожимает руку, стягивая порезы, - заканчивай с этим. Ушёл. Арсений снова посмотрел на свои порезы, начинающие неприятно саднить и кровоточить. Слышит шум глухого сердца, цепляется ногтями в наушники. Надевает и с тряской включает музыку, больно бьющей по барабанным перепонкам. Сокрушение о своих словах перестаёт давить, огрызается, но послушно отступает назад. Вдох, впервые такой свободный и... Впервые отравляющий кислород не обжигает. Притупленность мозга разливается резким толчком свободы, вырисовывающимся в бешеном беге сердца в груди. 23:28. Ложится на одну сторону рельсов, размещая голову на шпалах. Вымеряет кровавой рукой место биения саднящей мышцы, и ровно по этой линии размещается на куске металла. Улыбается. Он не любит продольные полосы, они не дадут нужного. Они вообще бессмысленны в месте, где нет острого. 23:30. ... Из пореза всегда выделяются капли. Из пореза вытекает струя. А тут фонтан красок. Всех оттенков красного. Теперь в мире нет юноши с фарфоровой кожей, который просто красиво "играет" роль несчастного и брошенного.