Нулевой меридиан

      Меня разбудил дикий голод. Сильнейшее чувство того, как желудок, словно тарзанку для прыжков в воду, выкручивают то по часовой, то против часовой стрелки. Голодная и вялая, как недавно отошедший от спячки медведь, я с трудом разомкнула глаза. Передо мной – темно-рыжие, необработанные доски невысокого строения.       Размытое изображение перед глазами не имело ничего общего с белоснежным потолком моей съемной квартиры. Сырой пол, на котором я лежала, был покрыт мелкой россыпью застывшей от северных температур грязи. Спиной прочувствовав каждую крупинку, я, словно принцесса на горошине, не могла не начать ерзать на месте. Мои ненавязчивые движения явно не остались без внимания. Я была не одна. Кто-то пристально следил за каждым изменением положения моего тела.       Ужасно хотелось есть. Я попробовала сделать глубокий вдох, чтобы удостовериться в том, что легкий флер недавно зажженной ароматической свечи коснется пазух носа, и я окажусь дома. Но этого не случилось. Запах человеческого горя – все то немногое, что витало в воздухе. Тело пробила крупная дрожь.       Во рту стоял горьковатый привкус, будто совсем недавно я осушила пару бокалов белого вина. Слюни, подобно горячему клею, раскаленной плазмой растеклись по небу, то и дело склеивая верхнюю и нижнюю челюсти.       Подключив третий анализатор, слух, я поняла, что пространство, в котором я нахожусь, движется. Я куда-то еду. Дорога. Чувствую, как колесная пара вращается, соприкасаясь с рельсами. Слышу как скрипят рессора, как диски вагона неспешно скользят по металлическим линиям. Тепло шло откуда-то снизу; жар, исходящий от двигателя локомотива я ощущала кожей, сквозь тонкие слои одежды.       Первая попытка подняться. Оперевшись руками о шершавый пол, я подняла голову и спину над неровной, дощатой поверхностью. За спиной, чуть пошарив рукой в воздухе, я наткнулась на стену, все из тех же грубых, деревянных брусьев, по всей видимости, состоящих из чьих-то будущих заноз.       В положении сидя оглядеться было проще. Я не ошиблась: это был вагон поезда. Но не тот, пассажирский, что облагорожен всеми благами цивилизации: бесплатным, высокоскоростным вайфаем и комфортабельными сидениями. Это крытый вагон товарного поезда; возможно, раньше в нем перевозили минеральные удобрения, иначе как было объяснить непонятного происхождения гранулы, беспорядочно раскиданные по полу.       Возможно, еще до меня, в нем перевозили крупный скот. Хотя, если считать эту теорию верной, то вагон должен быть, как минимум, оборудован стойлом под каждую особь, перегородками, веревками и разнообразными креплениями. Здесь же, ничего из этого нет; кромешная пустота вокруг.       Источник света – тусклый, дневной; створки огромных металлических дверей вагона были разведены по разные друг от друга стороны. Оттуда, вместе с морозным воздухом, иногда пробивались клубы снежной пыли. Крупные снежные хлопья снаружи вагона кружились в выдуманном, произвольном танце.       Под тяжелыми пластами снега ветви деревьев гнулись, изредка задевая и царапая давно проржавевшую эмаль, снаружи покрывающую вагон. Лак на его поверхности трескался, образуя неглубокие расщелины; каждый появлявшийся на его поверхности шрам приближал его к неведомой мне цели.       Небесное полотно, цвета жареного каштана, намекало на то, что день близился к концу. Его тусклая, постная сепия сильно давила на глаза, заставляя их моргать чаще. Убеленный сединами месяц, выглядывал из под голых крон деревьев. Его сероватые лучи, едва освещали окружающее лес убранство.       За пределами вагона – бесконечная серебряная пустыня. В ней навсегда затеряться проще, чем заколке-невидимке в копне волос. Хотя, кого я обманываю: мне сил встать не хватило бы, не то что идти куда-либо. Краем уха я слышала, как термиты точат древесную кору, на которую я частично опиралась. Казалось, еще немного, и они принялись бы за меня, ведь мои конечности настолько одеревенели, что пошевелить ими я не могла.       Невозможно определить, сколько дней мое тело пролежало в вагоне, кто и с какой целью его сюда поместил. Меня заперли в жестяной коробке, словно письмо в почтовом ящике. Без марок, печатей и адресных данных.       Голод успел очистить мой разум. Теперь мои мысли напоминали стопку карт в картотеке – среди них с легкостью можно было отыскать нужную. Но сухой и надменный ум, о котором я так мечтала, на деле оказался непригодным, в условиях недоступности подпитки его калориями.       Жажда не позволяла мне набрать полную грудь воздуха. Я дышала часто, отрывисто и беспорядочно, словно больной в лихорадке. Чувствовала только голод. Дикое желание, от которого периодически закладывало уши и темнело в глазах. Дамоклов меч, что навис надо мной, грозил смертью, как минимум, от истощения организма.       С каждым новым вздохом, я чувствовала, насколько шумно циркулирует кровь в жилах машиниста локомотива. Слышала его запах. Снежный дым, просачивающийся в вагон, безжалостно резал мои глаза. Мне пришлось не менее часто моргать, для того, чтобы зрение оставалось более менее четким.       Глаза мои, в этот момент, одиноко скитались по бесплодным недрам вагона, пока не наткнулись на одно из темных пятен в самом дальнем от меня углу.       Это был чей-то силуэт. Свет касался лишь подола его одежды. Черного цвета накидка. Верхняя одежда без рукавов и застежки. Ее цельнокроеный, объемный капюшон для защиты от ветра и холода ложился на плечи. Материал – плотный шерстяной текстиль.       Чтобы на время отбросить мысли о режущем живот чувстве голода, я мысленно начала представлять, как бы сшила подобную вещь гардероба. Обычно, сборка накидки начинается с обработки капюшона: сначала стачиваются его части, а затем сам капюшон пришивается к длинной стороне основной детали. В дополнение к этому, я бы обработала срезы изделия бейкой.       Глаза, цвета пожарной машины, не двигались от слова совсем. Я ощущала их свечение, как если бы стояла на дороге перед красным сигналом светофора. Мне запретили движение. И я замерла.       Раскаленный взгляд незнакомца запустил поток электричества по всему телу; казалось, совсем скоро, я превращусь в вольфрамовую нить, которая научится превращать эту странную энергию в тепло и свет.       Кожа, слегка подсвеченная отражением блестящего снега, в полумраке светились, как мерцающая медуза в южном море. Медуза украшает подводный мир за счет биолюминесцентных белков.       Здесь, в забытом богом вагоне поезда, мое чувство эстетики было удовлетворено за счет вампирского совершенства. Его лицо напоминало меловой камень, что имитировал рельефы горных склонов; светлее и ярче белого агата, но тверже спрессованного аргиллита.       Складывалось ощущение, что великаны заперли меня в деревянной шкатулке с драгоценным минералом внутри. Настолько сильного его кожа мерцала, переливаясь из одного полупрозрачного цвета в другой.       Серый кардинал. Он – один из стражников Вольтури. Он запер меня здесь. Намеренно морил голодом для того, чтобы у меня не осталось сил на побег. Хотя, едва ли я смогла бы скрыться: он – один из самых лучших ищеек, верхнее чутье которого в разы превосходит способности среднестатистического вампира.       Охотник за головами, на этот раз, явился за моей головой; оно и неудивительно: та визитка, как угольно-черная холка кота, что однажды проскользнула мимо глаз, должна была указать мне на ту дорогу, по которой идти не следовало.       Я смотрела прямо ему в глаза. Глаза, которые все это время искали ответного взгляда. Холод, что исходил от него, словно воск, начинал медленно плавится в огне моей предсмертной агонии. Я чувствовала, как силы покидают меня. Как моя собственная тень, высыхает, подобно сырому пятну под горячей поверхностью утюга.       Через несколько минут, и я и он… мы узнаем, как будет звучать мой предсмертный вопль. Похож ли он будет на тихий, тонкий смех матери; или останется угрожающе сухим, как вампирское рычание отца? А, возможно, опустошающее чувство отсутствия пищи в желудке убьет меня гораздо раньше.       Я вдруг почувствовала, как воздух в вагоне зашевелился. Стражник сделал пару шагов вперед, по направлению к свету, и гранулы под тяжестью его шага заскрипели и потрескались. Они были рассыпаны в совершенно хаотичном порядке, будто раньше, они служили бусами, что долгое время висели на тонкой леске, однажды порванной неудачным взмахом руки.       Он молчал, как-будто бы ждал, что я буду первой, кто прорвет барьер обоюдной тишины. Вопросы, коих накопились у меня предостаточно, должны были, подобно майскому дождю, смыть всю ту грязь недопонимания, что витала в стылом, промозглом воздухе товарного вагона.       Прочистив горло, я из последних сил попыталась собраться с мыслями для того, чтобы выдать звуки, хотя бы отдаленно напоминающие английские слова. И я спросила: — Куда мы едем?       Несколько секунд он молчал. А затем это безмолвие, что плыло рваными облаками над моей головой, разбавил голос. Голос показался чересчур трескучим, как запыленная, покрытая царапинами виниловая пластинка. Он ответил: — Прочь от вечной зимы.       В глухое захолустье моего разума вдруг начали заселятся различные домыслы. Но озвучивать их вслух было глупо. Мне оставалось только задавать вопросы. Выжать из диалога максимум информации, как выжимают чайный пакетик, прежде чем вынуть его из кипятка. — Что я здесь делаю? — Этот вопрос тебе лучше задать самой себе, — сквозь синеватый полумрак я увидела появившуюся на его лице ухмылку. — Ты же сама решилась на то, чтобы приехать по заданному адресу. — Мы едем в грузовом вагоне для того, чтобы остаться незамеченными, пересекая границу, как это делают потенциальные мигранты? — Мне казалось, тебе нравятся поезда.       Иногда бывает так, что вместо благодатного затяжного дождя кучевые облака образуют разрушительный град, что рушит любые человеческие творения: живые и мертвые, подлинные и мнимые, физические и материальные. Этот град я испытала на себе. — Куда бы мы не направлялись, я быстрее умру от голода, чем от чьих то рук. — Думаешь, я собираюсь убить тебя? — Не знаю. — Тогда не говори того, в чем не уверена до конца, — в его голосе проступили гневные ноты, от которых у других вампиров, наверняка, судорогой сводило ноги. — Ты здесь не для того. — Для чего тогда? — Боюсь, твой лимит вопросов на сегодня исчерпан.       Обычно, когда человеческий зрачок фокусируются на движении, скажем, меняющемся пейзажем за окном, его радужка, словно при чтении, раскачивается в разные стороны. В случае с вампирами, этого непроизвольного движения происходит.       Стражник через расщелину металлических дверей вагона смотрел куда-то вдаль. И его глаза не двигались от слова совсем. Такой немигающий взгляд вы могли заприметить на себе, когда человек, прежде приходящийся вам другом, пытался ограничить общение приветственным взглядом.       Он был неподвижен. Неприступен, как крепость. Имя стражника напоминало латинское название тугоплавкого металла: Палладий, Родий, Осмий, Иридий, Бериллий, Рутений… в этом списке явно не хватало его имени. Деметрий. Твердый, редкий и неуязвимый.       Он не поддавался влиянию извне. Словно скорпиона в эпоксидной смоле, его невозможно ухватить. Выцепить или поймать. Стражник не доверяет собственной тени. Никому, кроме своей семьи. Должно быть, эта неизреченная мудрость и истина придет и ко мне, после того, как мне перевалит за тысячу лет.       Ячество – мой главный грех. В погоне за амбициями, ты теряешь все: жизнь, семью и свободу. Хотя, любая история строится на человеческих костях. Мои кости послужат прочным фундаментом для небылицы, которую вампиры будут рассказывать новообращенным, отвлекая их от дурманящего разум чувства…       Кровь. Человеческий запах обжег пазухи носа, словно раскаленный пар сауны. Зрение, вместе с ногами подвели меня, поэтому на запах предполагаемой пищи мне пришлось ползти на четвереньках, с закрытыми глазами.       Со стороны, наверняка, я напоминала животное, что украдкой приближалось к добыче в кромешной тьме, после захода солнца.       Все это время человеческое тело лежало в девяти футах от меня. Мои глаза широко распахнулись от удивления: за черной, не пропускающей свет тканью неровно билось сердце. Его нерегулярные, неритмичные сокращения наводили на мысль о том, что в этом вагоне, к концу дня, ожидается, как минимум, два мертвых тела.       Трясущийся рукой я сбросила ткань с лица. Тело принадлежало Грейс. Ее лицо было по прежнему прекрасным, спокойным и расслабленным. Дыхание глубоким и мерным, как у любого человека, находящегося во сне. Я резко отпрянула, едва не приземлившись на спину. Она умирала здесь, вместе со мной все это время.       Сырой вечерний воздух шептал мне на ухо невнятную речь. Хладнокровная сталь и сплавы вагона постепенно перенимали температуру окружающей среды. Холод обнял меня за плечи.       Говорят, иногда, когда умираешь, ужасно хочется закрыть глаза и уснуть. Я едва не поддалась этому мимолетному порыву. — Что вы с ней сделали? — Вернее сказать, что ты с ней сделала. — Она ни в чем… не… — Как мы все прекрасно знаем, Каллены не одобряют людоедство; и, в твоем случае, есть себе подобных, чистой воды, кощунство… — его прежде поникшие глаза заблестели, как если бы их натерли парафином. — Однако, судьба иногда ставит нас перед выбором. Твой невелик: стать вампиром, убив человека или умереть от голода, оставив его в живых. Решать тебе. — Я смогу обратить ее. — Не сможешь, ведь твой яд недостаточно силен. Кроме того, чувство жажды не позволит разжать челюсть и выпустить клыки до тех пор, пока вся ее кровь не насытит тебя. — Получается, выбор без выбора? — Убей или умри сама – это твой выбор. — Даже, если я откажусь убивать ее, смерти ей не избежать, не так ли? — Разумеется. — Тогда, зачем? — Ты задаешь слишком много вопросов, – его голос заискрился, словно неисправная розетка. — Она ничего не знает; она не заслуживает смерти. — Не тебе решать, кто чего заслуживает, — фраза эта грозно лязгнула, словно открывшийся железный замок. — Лучше о себе подумай. Через пять минут на грязном полу этого вагона будет лежать труп; а может целых два, если поступишь неправильно.       Точка невозврата – рубеж, когда пилот принимает решение не возвращаться назад в силу того, что ему на обратный путь не хватит топлива. Он должен следовать точно по указанному маршруту.       Я подвела себя к черте, переступив которую, уже не найду пути назад. В мыслях – кровь, в ушах – кровь, в глазах – кровь, во рту – кровь, снаружи – кровь, внутри – кровь… Пока это только фантазия, нещадно растворившаяся в реальности, как в кислоте. Нельзя поддаваться низменным инстинктам.       День плыл медленно, подобно бумажному кораблику в стоячей луже. Время остановилось. Не прекращалась и ноющая боль внизу живота; единственная мысль, занимавшая на тот момент мой ум, была мысль об убийстве; единственный запах, занимавший на тот момент мое обоняние, был запах человека.       Желание и бесконечные животные помыслы стирали в порошок остатки моральных установок и сострадания. Последние силы находили убежище только в мышцах, которые сокращались непроизвольно, бессознательно, на уровне генетической памяти. — Бедная младшая дочка олимпийского клана, насовсем заблудившаяся в самой себе. Лабиринт без выхода. Шарада без ответа. Узор без линий. Геометрия без аксиом. Кто ты: нечисть или агнец, вампир или человек?! — Я …не могу этого сделать. — Две минуты.       Изо всех сил я пыталась разбудить Грейс. Но она не поддавалась. Ее сон вечен. Она сгорит, не успев зажечься. Стражник, который наверняка здоровался с Джованни Бугатти за руку, сегодня отнимет у нее жизнь, если этого не сделаю я.       Ее кожа имела горьковатый привкус из-за размазанной грязи на шее. По моим щекам полились тягучие, кипящие слезы. Они обжигали кожу, словно раскаленная смола. Через пару секунд я услышала треск ее разрывающейся плоти. Внутри меня надломившееся нечто, издало свой последний вздох.       В ушах стояло приглушенное журчание льющейся в ее жилах крови, что устремилась наружу. Теперь не сердце и вены задавали ей направление, а давление извне. Теперь я выбирала, куда горячий, наполненный жизнью поток отправится на этот раз.